Хозяйка

— Ставь чемодан в кладовую, — неприветливо говорит Домоправительница. — Брать вещи будешь оттуда же. Раскладывать их в комнате нельзя.

Её пышное тело обтягивает алое шёлковое платье, усыпанное золотыми блёстками, что делает её похожей на ёлочную игрушку. Кто и почему разрешает ей выглядеть именно так — непонятно, но этот человек наверняка тот ещё извращенец. На шелушащихся пухлых губах — тёмно-коричневая помада, волосы стянуты в тугой пучок, намазанный воском, а длинные, загнутые вниз ногти будто предназначены для того, чтобы порвать кого-то на мелкие клочья.

Я киваю и делаю так, как велит домоправительница. В моём чемодане почти ничего нет: так, всего лишь нижнее бельё, запасная рубашка и надёжно спрятанный в тайном кармане нож — единственная надежда на справедливость, которой нужно дождаться своего часа. Самое важное всегда при мне, поэтому я оставляю чемодан в мрачной пыльной кладовой и снова смотрю на Домоправительницу.

— Как, говоришь, тебя зовут?

Она хмурится, и пудра, забившаяся в глубокие морщины, комками осыпается со лба.

— Хэ, — вру я.

Ложь даётся мне с лёгкостью: я почти всю жизнь иду с нею под руку. С того самого дня, как всё, что у меня было, кануло в бездну, я никому не говорю ни слова правды. Лгать, прятаться под чужой личиной, уничтожать следы прошлой себя — основные задачи моего существования.

Домоправительница не чувствует подвох, однако имя, выдуманное за несколько минут до вопроса, всё же вызывает у неё сомнения, которые она сама не может понять.

— Это какое-то сокращение? Или твои родители были настолько безграмотны, что смогли придумать только две буквы имени?

Я сжимаю кулаки, но быстро нахожу в себе силы, чтобы успокоиться и ничем себя не выдать. Если бы не это умение, выработанное за считаные дни много лет назад, мой характер давно бы уже свёл меня в могилу.

Она ничего не знает. Она ничего не может знать.

Я повторяю про себя своеобразную мантру, пока не моргая смотрю на россыпь блёсток на платье Домоправительницы, и смиренно отвечаю:

— Вы правы, госпожа.

Я не уточняю, в чём она права, но её вполне устраивает и такой мой ответ. Это неудивительно: любой человек, особенно достигший определённых высот, всегда хочет слышать, что он единственный прав и умён, поэтому лестные замечания — хороший способ сблизиться с теми, кто волею судьбы стоит на одну, а то и пять ступеней выше.

— Приведи себя в порядок и выходи в гостиную к девяти часам. Господин и его семья возвращаются в это время, и все мы должны быть готовы к их приезду.

Домоправительница взмахивает рукой, запястье которой обхватывает тонкий золотой браслет. Я сразу понимаю, что золото фальшивое, и тихо хмыкаю, но тут же маскирую смешок под кашель. Она косится на меня с подозрением, и я опасаюсь, как бы она не вытолкала меня за дверь, сославшись на мою возможную болезнь. Если подобное случится, все мои планы пойдут коту под хвост, а существование окончательно потеряет смысл. Другого способа, как подобраться к этой семье, я не вижу, поэтому цепляю на лицо скромную улыбку и склоняюсь чуть ли не до земли.

— Иди-иди. — Домоправительница раздражённо отмахивается от меня, как от назойливого насекомого.

Впрочем, я и есть такое насекомое. Я буду летать рядом с выбранной жертвой, ловко уходить от ударов, а в итоге сяду на ничем не защищённую кожу и укушу так, что мало не покажется. Думая об этом, я снова улыбаюсь — на этот раз по-настоящему и кровожадно. Но всему своё время. Нападать сейчас — слишком рано. Для начала нужно встретиться с врагом и постараться не броситься на него в тот же самый момент, когда он, ни о чём не подозревая, ступит в гостиную.

Я смотрю на себя в маленькое зеркало в комнате, выделенной для прислуги, и думаю о том, что произойдёт, если Он меня узнает. Наверное, придётся бежать, хотя вряд ли получится: кому-то из многочисленных слуг обязательно удастся меня схватить. Но я не думаю, что это случится: последний раз Он видел меня больше десяти лет назад, а я уже не та девочка, что потеряла всю семью по Его желанию.

Я стискиваю зубы. Мне хочется, чтобы Он тоже остался один. Но мне придётся действовать не так, как Он: уподобляться Ему и копировать Его действия я не желаю. У моего плана есть пара вариантов развития, но пока я сама не догадываюсь, куда он меня заведёт. Главное, что мне удалось устроиться в этот дом, а с остальным я разберусь позже. Даже если в результате мне понадобится сжечь всех и сразу, лишив себя возможности наслаждаться Его реакцией на потерю близких, я сделаю это не задумываясь.

Я быстро причёсываю волосы, собираю их в высокий хвост, оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, и достаю из кармана рубашки помятый рисунок. Я не могу назвать себя сентиментальной или чересчур чувствительной, но не могу смотреть на посеревшее изображение без слёз. Родители, сестра, брат и любимый человек смотрят на меня одинаковыми бесцветными глазами, а их лица изуродованы сгибами бумаги. Но, несмотря на это, они красивы и беззаботны, и я хочу помнить их такими всегда, ибо за счастливые улыбки я и стремлюсь отомстить.

Я захожу в гостиную, где уже толпятся другие слуги, и становлюсь позади, но Домоправительница вытягивает меня в первый ряд, больно дёрнув за руку. Я жду объяснений, но никто мне ничего не говорит, и мне приходится мириться с тем, что я вдруг оказалась на виду у всех. Первое время мне со многим нужно будет мириться, однако уже совсем скоро я заставлю и хозяев, и прислугу играть по моим правилам.

Мысль об этом помогает мне выровнять дыхание. Я выпрямляю спину и слышу, что стоящая рядом девушка ахает и отчаянно шепчет:

— Ты что! Быстро поклонись! Господин скоро будет!

— Хорошо, — отвечаю я.

Девушка заметно успокаивается и отворачивается. На левой щеке у неё след от ожога, волосы заплетены в две толстые косы, а руки сразу выдают в ней трудолюбивую работницу. Если она захочет со мной подружиться, мне придётся постараться, чтобы оттолкнуть её от себя, но я думаю, что с этим у меня уж точно не должно быть проблем. Грубость и недовольство получаются у меня такими же естественными и колкими, как ложь, поэтому я не беспокоюсь о том, что кто-то попытается со мной сблизиться.

— Господин приехал! — кричит Домоправительница. — Встречаем господина!

Все кланяются ещё ниже. Я слышу звуки множества шагов и осторожно поднимаю взгляд. Первым среди вошедших в гостиную людей вышагивает Он: как всегда, чисто умытый, в выглаженном костюме цвета топлёного молока, в шляпе и с тростью в руке, скрытой под белоснежной перчаткой.

Следом идут трое Его сыновей. Ярость переполняет меня и переливается через край. Почему моя семья гниёт в земле, а эти лощёные молодые люди ходят по ней? Сколько бы лет ни прошло, понять это у меня не получается, хотя я прекрасно осознаю, как устроен мир.

Или я всё же в чём-то ошибаюсь?

Старший сын похож на Него как две капли воды: тот же хитрый лисий взгляд, острый подбородок, широкие брови и гордая стать. Средний больше напоминает разожравшегося кабана, а младший — недавно оперившегося птенца. Мне противно смотреть на них, но мне нельзя упустить из виду ни одной детали: я собираюсь досконально изучить манеру поведения каждого из них, чтобы мой план исполнился так, как нужно; а для этого следует отодвинуть чувства на задний план.

Когда они все проходят мимо, я делаю глубокий вдох, трясу головой, чтобы избавиться от звона в ушах, и не сразу понимаю, что к тяжёлым мужским шагам примешивается стук каблуков. Передо мной мелькает белое пятно длинной юбки, круглые носы кожаных сапог, кончики чёрных волос, и я машинально выпрямляюсь, чтобы рассмотреть невесть откуда взявшуюся девушку получше. Кто это? Невеста одного из сыновей? Или же Его очередная игрушка?

Девушка оборачивается и смотрит прямо на меня. Я чувствую, что начинаю задыхаться, когда её яркие смеющиеся глаза пронзают меня, словно стрела. Его черты — всё тот же подбородок, изгиб рта, поднятый кверху кончик носа — на её лице смотрятся иначе.

Я делаю шаг назад, наступая на обувь служанки, что стоит позади, и застываю. Я не знала, что у Него есть ещё и дочь. Дочь, из-за которой всё задуманное мною может пойти по другому пути, ведь я рассчитывала на расправу с четырьмя людьми, а не пятью.

Я теряюсь. Я ненавижу себя за это, но признаю, что просчиталась. Что недостаточно подготовилась к тому, что может ждать меня здесь, в этом чёртовом доме, построенном на страданиях моих близких.

Но я справлюсь. Я всегда справлялась и сейчас должна тоже. Упускать возможность нельзя. Я тихо шепчу это, пока Его дочь приближается ко мне и радостно машет рукой.

— Здравствуй! — весело восклицает она, как ребёнок, издалека заметивший лучшего друга. — Я никогда тебя раньше не видела! Ты только начала здесь работу, да? А как тебя зовут?

В воцарившейся тишине я слышу, как скрипят мои зубы, и молюсь, чтобы белое пятно убралось как можно дальше, — но оно подходит ближе и ближе, пока не останавливается в метре от меня.

— Как твоё имя?

Я упрямо молчу. Вместо меня отвечает Домоправительница. Его дочь смеётся, как ветряной колокольчик и спрашивает:

— Хочешь быть моей личной помощницей?

Я вижу, что Домоправительница встревоженно мотает головой.

— Нет, госпожа, это невозможно... Она только-только заступила на службу, я не могу вверить ей вашу безопасность...

— Ты сама говорила, что все остальные так заняты, что не могут быть со мной целыми днями, — задумчиво произносит колокольчик. — И обещала, что найдёшь новую горничную специально для меня. Чем эта плоха?

Она кладёт руки мне на плечи и повторяет:

— Хочешь пойти со мной? Мне нужно разобрать вещи и принять ванну...

Ладони у неё тёплые и мягкие, практически невесомые. Я вздрагиваю и опрометчиво отвечаю:

— Хочу.

Госпожа снова смеётся. В её прищуренных глазах — отражение весенней листвы, пронизанной солнечными лучами. Кружева платья легко трепещут, будто их шевелит ветер, а от стройного тела поднимается сладкий аромат цветов.

Я захлёбываюсь чувствами, которые должна была забыть.

— Ну, тогда пошли! — нежно говорит она.

И я иду, хотя ноги меня не слушаются, а разум говорит отказаться. И я иду — послушно, как овца на заклание, хотя быть ведомой — это мой самый страшный кошмар.

И я иду, потому что вижу в Его дочери тень человека, которого когда-то любила.