Our little world

Снег падал с неба густым, гипнотизирующим танцем, затягивая кампус Университета Палметто в мягкую, бесшумную пелену. В Южной Каролине такой снегопад был редким подарком, почти чудом, и даже самые угрюмые студенты на минутку прилипали к окнам, наблюдая, как привычный мир стирается, уступая место живой рождественской открытке. Воздух звенел от морозной свежести, пах колючей чистотой и далеким дымком каминов. Температура впервые за месяц опустилась ниже пяти градусов тепла, и за ночь земля укрылась идеальным, нетронутым слоем, который к полудню уже превратился в поле битвы. Повсюду слышался визг, смех и хлюпающие удары снежков. Группы студентов, краснолицых от мороза, носились друг за другом, оставляя за собой следы разрушения в аккуратных сугробах, с любовью собранных дворниками.

— Ненавижу снег, — выдохнул Миллиан, и в этом выдохе была вся трагедия его существования. Шарф, словно удавка, душил его до самых глаз, из пестрой, нелепой шапки Рене торчали лишь темные вихры и пара зеленых, суженных от неприязни глаз. Он не просто пинал сугроб — он пытался убить его, вымещая на невинном снегу все зимнее негодование, поднимая целые вихри искрящейся пыли. Ацуши рядом, в своем расстегнутом пуховике — вызов, брошенный самой физике, — лишь фыркнул, выпустив из ноздрей два четких облачка пара. «Горячая кровь тигра-оборотня», с завистью подумал Нил. Его собственный холод был иного рода — внутренний, впившийся в кости. Память, коварная и яркая, как вспышка: не эти мягкие хлопья, а колючая, режущая лицо ледяная крупа на склоне горы Юра, что простиралась по всей границе между Швейцарией и Францией. Ветер, выворачивающий легкие наизнанку. Он сжал кулаки в карманах так, что кости хрустнули, пытаясь раздавить этот образ, согреться о шерсть свитера. Прошлое. Здесь и сейчас только этот дурацкий, мирный снег.

— Через пару дней всё растает и будет мерзкая слякоть, — проронила Элисон, поправляя перчатки с таким видом, будто обсуждала стратегию нападения. Ее голос стал спусковым крючком.

И мир взорвался.

Это не было началом битвы. Это был коллапс реальности. Дэн, с хищной ухмылкой снайпера, и Никки, с мощью защитника, синхронно обрушили на Мэтта лавину снега. Не снежками — целыми пластами, сброшенными с крыши низкого навеса. Мэтт исчез с воплем, похожим на звук тонущего мамонта. Сэт, бросившийся на помощь, не пробежал и трех шагов, как Никки, словно разыгрывая смертельно опасную передачу, метнул ему под ноги огромный, обледеневший ком. Гордон взмыл в воздух с комичным «МАТЬ ТВОЮ!» и шлепнулся в сугроб, уже активно поглощавший Мэтта.

— Детский сад! — удрученно вздохнул Миллиан, усевшись на спинку лавочки, но его голос потонул в всеобщем гвалте. Его величественная поза критика продержалась ровно до момента, когда Аарон, внезапно преобразившийся из статуи в хищника, метким броском с дистанции поразил Бойда прямо в затылок. Шлеп! Бойд ахнул, обернулся, и в его глазах вспыхнул священный огонь мести.

Аарон уже не наблюдал. Он вступил в войну войну. Его движения были выверены, экономичны, смертоносны. Каждый снежок в его руках становился идеальной сферой, каждый бросок — математически точным. Он присел, набрал снега, выпрямился, метнул — и в этот раз жертвой пала Рене, которая только выходила из корпуса с лекции, с удивлением схватила себя за плечо. Миньярд только виновато округлил глаза, но извиняться было некогда, ведь ответные снаряды летели со всех сторон.

— Только не говори, что тебе тоже захотелось! — завопил Миллиан, но в его глазах уже плясало осуждение, но на самой глубине все же плескался интерес.

Нил видел это. Видел, как его брат, этот вечный смерч непредсказуемости, с интересом наблюдает за хаосом Лисов, смеющегося Никки, на отплевывающуюся от снега Дэн, на хмурого, но живого Аарона, — что-то в нем дрогнуло и рассыпалось. Ледяная скорлупа. Уголки его губ задрожали, а потом растянулись в широкой, непривычной, до боли искренней улыбке. Она была такой яркой, что на мгновение даже Миллиан замер, ошеломленный.

— Эту энергию, да на поле, — Чуя, вышедший из кафе вместе с Дазаем, с видом великомученика наблюдал за снежным побоищем, периодически уворачиваясь от шальных снежков.

— Да вот, — Нил неохотно согласился, наблюдая, как Ацуши, не сдержавшийся от всеобщего веселья, убегал от Аарона по всей площади, потому что буквально минуту назад засунул ему за шиворот охапку снега.

— Предлагаю бросить их тут и пойти домой, — Эндрю, стоящий рядом со скамьей на оторой восседал Мил, покрасневшими от холода пальцами держал сигарету и, так же как и Нил, наблюдал за побоищем. Хотя это все и не вызывало у Миньярда ничего, кроме скуки.

— Подде… — не успел Нил договорить, как ему прямо в затылок прилетел снежок. Весь звук вокруг — смех, визги, крики — стих в ушах Нила, заглушенный гулом нарастающей, прекрасной, освобождающей ярости. Он повернулся. Медленно. В его глазах не было гнева. Был холодный, сияющий, бездонный покой самурая перед резней. Взгляд его, тяжелый и неспешный, прополз по замершим лицам: испуганный Миллиан, настороженный Ацуши, заинтересованный Аарон и остановился на Сэте. Тот стоял с одной пустой, безвинной рукой и выражением человека, который только что понял, что нажал на красную кнопку. — Мил, — голос Нила опустился до пугающего шепота, от которого ледяные мурашки пробежались по спине. — Как насчет попрактиковаться в меткости?

Нил присел на корточки, сгребая с земли довольно больную кучку снега и формируя из нее комок. Брат, что-то прикинув в уме, расплылся в улыбке и спрыгнул на землю, делая на ходу шарик такого-же размера.

— А что? Раз уж наши тренера коллективно отменили тренировку, то можно и так практиковаться.

И тогда началось не побоище. Начался апокалипсис.

Нил не присел. Он рухнул на колени, как молящийся новому божеству, и его руки превратились в бульдозеры, сгребая снег в гигантскую, нечеловеческих размеров глыбу. Лицо его было сосредоточенным, почти блаженным. Миллиан спрыгнул с лавочки. На его лице расцвела улыбка. Не добрая, а больше похожая на хищный оскал. Он кивнул, коротко, по-деловому. Они стали единым организмом. Холодным, расчетливым, неумолимым.

Гордон был первым. Он даже не увидел, что его ударило. Просто сноп искр в глазах, удар снежком в живот от Мила и сразу же — подсечка от Нила. Сэт взмыл в воздух и исчез в том же сугробе, что и Мэтт, с глухим, сочным бумф. Мэтт, только выбравшийся, увидел падающего друга и с криком «СЭ-Э-ЭТ!» ринулся в атаку. Нил встретил его не снежком. Он встретил его снежной стеной — целым пластом, сорванным с крыши лавочки и обрушенным на голову с силой лавины. Бойд, пытавшийся зайти с фланга, получил двойной залп: по ногам от Нила, по голове от Миллиана.

Это был не бой. Это была демонстрация силы. Танец смерти в мажорной тональности. Они двигались спинами друг к другу, поворачиваясь, как планеты вокруг общей оси. Снежки Миллиана летели точно в цель, сбивая с толку, ослепляя, заставляя противников натыкаться друг на друга. Нил же пользовался этим, сбивая с ног, опрокидывая, закапывая в сугробах так, что только головы и ноги торчали.

Хаос перестал быть хаосом. Он стал стихией. Элисон, сначала хохотавшая, получила шальным снарядом от Никки прямо в шикарную дубленку и с воплем «МОЯ ШУБА!» вступила в бой с яростью фурии, начав лепить снаряды с такой скоростью, что ее руки превратились в размытое пятно. Даниэль, пытавшуюся координировать хоть какое-то сопротивление, они не стали валить. Они устроили ей снежный дождь. Непрерывный, плотный, оглушающий град из снежков, летящих с двух сторон. Она отбивалась, смеялась, захлебывалась снегом и в конце концов, с криком «Я СДАЮСЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!», сама повалилась на спину, размахивая руками, как пингвин.

Рене, наблюдавшая за этим, решила, что гениальность — в невмешательстве. Она попытался стать невидимкой. Но нейтралитета в этой войне не было. Снаряд Миллиана угодил ей в плечо, а снаряд Нила в бедро. С громким хохотом, который от Уокер редко услышишь, девушка ринулась к единственному укрытию в лице Чуи, мирно попивающему кофе.

— Не втягивай меня в это, — сказал Накахара, но в его глазах мелькнула искорка. И когда очередной шальной снежок, предназначенный Никки, просвистел в сантиметре от его кружки, он вздохнул, поставил кофе на лавочку и, не меняясь в лице, поднял целую тротуарную плиту снега. Он не стал лепить шар. Он просто пошел с этой белой глыбой на ближайшую группу дерущихся и обрушил ее на них, как снежный цунами.

Это был сигнал. Сдержанность испарилась. Даже Эндрю, куривший в стороне с видом континентального философа, получил комком в шиворот от отскочившего снаряда. Он замер. Медленно вынул сигарету изо рта. Вздохнул. И затем, с неожиданной для всех грацией, согнулся, набрал пригоршню мокрого, липкого снега и, целясь как мастер-квоффлер, запустил его в затылок хохотавшей Элисон. Война стала тотальной.

Крики, смех, вой сигнализации от задетых машин, летящие шапки, потерянные перчатки. Нил и Миллиан, отдышавшись, стояли спиной к спине посреди этого белого безумия. Их одежда была мокрой, волосы скомкались от застрявшего снега, на щеках горел румянец не от мороза, а от адреналина. Они смотрели на своих друзей — на сцепившихся в снежном клубке Мэтта и Сэта, на Элисон, достраивающую снежную крепость-укрытие, на Ацуши, методично заваливающего снегом Никки.

— Я буду скучать по этому, — тихо вздохнул Миллиан, и в его голосе пробилась хриплая, непривычная нота.

— Да. Я тоже, — кивнул Нил, и его улыбка все еще не сходила с лица. И тут, из-за угла, как призрак, возник Мэтт. Не сзади. Спереди. С огромным, кривым, как астероид, снежным ядром в руках. На его лице была маска святого безумия.

— ЗА СВОБОДНУЮ ШВЕЙЦАРИЮ! — проревел он и пошел в лобовую атаку.

Братья рванули в разные в стороны синхронно, как в отработанном упражнении. Ядро грохнулось между ними. Наступила секундная тишина. Потом Нил, не сводя с брата взгляда, медленно начал снимать промокшую перчатку.

— Мэтью, — сказал он мягко. — Беги.

Тот понял. О, как он понял! С визгом, полным неподдельного ужаса и восторга, он рванул прочь. Нил рванул за ним. Мил, переглянувшись с Аароном, метнул точный снежок под ноги убегающему Бойду. Тот поскользнулся, полетел вперед и увяз в сугробе по грудь, беспомощно барахтаясь, как черепаха.

Нил не спеша подошел, набрал пригоршню самого рыхлого, колючего снега и с видом ученого, проводящего важный эксперимент, начал засыпать им орущего парня — за шиворот, за пазуху, в рот.

— Предатель! Садист! Я ж твой друг! — вопил Мэтт, захлебываясь снегом и смехом.

— Именно поэтому, — невозмутимо ответил Нил, закладывая ему за шиворот очередную порцию.

Вокруг царил совершенный, прекрасный, оглушительный хаос. Воздух был густ от летящего снега, пара и смеха. Забыт холод, забыты прошлые боли, забыта усталость. Была только эта белая, безумная, живая стихия, в которой каждый был и жертвой, и тираном, и самым счастливым идиотом на свете. Они были не командой в этот миг. Они были стаей. Шумной, дикой, неистовой. И это было самое правильное чувство на свете.

***

В холл общежития «Лисов» они ввалились не просто шумной гурьбой — они ворвались, как разбитая, промокшая, но победившая армия, вернувшаяся из похода на саму Зиму. Охранник на своем посту лишь прикрыл глаза и сделал глубокий, многострадальный вдох, наблюдая, как с двух десятков пар ботинок, джинсов и даже с курток на дорогой абсорбирующий ковер стекают ручейки грязной талой воды и осыпаются комья снега. Он уже махнул рукой на идеальный порядок — главной тактической задачей было локализовать это ледяное наводнение здесь, в холле, и не дать ему растечься по всем коридорам, превратив их в катки. Воздух, еще недавно благоухавший хвоей и корицей от гигантских рождественских венков, теперь густо пах мокрой собакой, промокшей шерстью и чистым, диким адреналином. Казалось, сама буря с улицы ворвалась внутрь вместе с ними. Они были живые ее воплощение: с мокрыми, слипшимися волосами, алыми от мороза щеками, в одежде, прилипшей к телу. Миллиан, с которого, казалось, стекало больше всех, с наслаждением растянулся прямо на полу у батареи, раскинув руки и ноги, как морская звезда.

— Я… никогда… не согреюсь… — простонал он в потолок, но улыбка не сходила с его лица. — Но это того стоило. Особенно когда ты, Нил, засунул ему пол сугроба за шиворот.

Он кивнул в сторону коридора, где Сэт, скинув куртку, тщетно пытался вытряхнуть из-под футболки пласт талого снега. Мэтт беззвучно хохотал, силясь ему помочь. Идиллия этого всеобщего, немножко идиотского счастья, однако, натыкалась на барьер под названием Кевин Дэй, который после пар умчал сразу сюда. Оттуда, как из жерла вулкана, уже который час доносился ровный, не стихающий, методичный гул. Это был не крик. Это было чистое, концентрированное, кипящее негодование, от которого, казалось, вибрировали стекла в окнах. Причина была проста и неоспорима: тренер Ваймак, в несвойственном ему порыве праздничной благодати, отменил все тренировки на два дня. Для Кевина Дэя это было не каникулами, а личным предательством, прямым саботажем сезона и ударом ниже пояса по всем законам спортивной логики.

— Наша Королева драмы все еще корчится в агонии? — поинтересовался Мил, сбрасывая с себя мокрые слои одежды с грацией раздраженного кота. Куртка полетела на спинку кресла, шарф и перчатки — на дымящуюся батарею, от которой тут же потянуло острым запахом мокрой собаки.

— Ага, — коротко кивнул Эндрю, не отрываясь от карты на экране монитора. Он сидел, поджав ноги, в своём углу, как монах в келье, отгороженный от бурь мира наушниками и ледяным равнодушием. — Хотя вроде уже назад дошёл до стадии торга. Предлагал Ваймаку провести хотя бы разбор матчей.

— Значит, стадия принятия наступит ближе к ужину, — оптимистично предположил Никки, безуспешно пытаясь найти на ТВ что-то, кроме сентиментальных рождественских фильмов. В итоге остановился на канале, по которому крутили «Один дома».

— Он никогда не доходит до этой стадии, — мрачно констатировал Нил, падая на диван с таким чувством, будто пробежал десять спринтов. Он уже чувствовал в воздухе неизбежное: как только первая волна ярости схлынет, Кевин вспомнит, что у Джостена есть собственная машина, ключи от корта и целая команда живых, дышащих подопытных. И они все, включая замерзших и не желающих никуда идти братьев Джестен, будут выволочены на ледяной паркет под предлогом «поддержания тонуса». Взгляды Нила и Миллиана встретились в безмолвном, но красноречивом диалоге полного понимания и единого порыва — свалить. Обменявшись почти незаметными кивками, они синхронно поднялись, как по команде.

— Эй, куда? — возмутился Никки, лишившись компании для критики телевизионного контента и потенциального союзника в предстоящей битве за выживание.

— Стратегическое отступление, — бросил Нил, уже толкая брата к двери, стараясь двигаться бесшумно, как на ускользании от прессинга. — Пока он не вспомнил, что у нас обоих есть ключи от корта.

Их убежищем, по идее, должна была стать комната Мэтта и Сэта. Но, переступив порог, они замерли, осознав, что бегство на корт могло бы быть актом милосердия по сравнению с тем, во что они угодили. Хаос здесь был иного, более яркого и блестящего свойства. Рене окрестила это «созданием рождественского настроения», но процесс напоминал скорее художественный погром, устроенный гиперактивными белками. Комната утопала в блестках, прилипших ко всем поверхностям, в колючей мишуре и лапше гирлянд, которые сплелись в светящиеся узлы. Мэтт, стоя на шаткой стремянке, с видом сапёра, обезвреживающего бомбу, вешал на карниз гирлянду, которая мигала тремя разными, никак не синхронизированными режимами. Сэт, державший стремянку, одновременно пытался распутать другую гирлянду, которую Дэн и Элисон, сидя на полу в позе индийских йогов, превратили в подобие гнезда разъярённых светящихся змей.

— Нет, левее! Левее! Там пробел! Видишь пробел?! — командовала Элисон, указывая на участок стены, как генерал на карту сражения.

— Вся стена один сплошной пробел, Эли! — парировал Мэтт, отчаянно махая рукой для равновесия и чуть не отправляя в полет коробку с шарами.

— Не спорь, просто подвинься! И почему она не мигает синхронно с той, что над дверью? Это же нарушение всех эстетических законов!

Рене, невозмутимая и спокойная посреди этого бедствия, как островок здравомыслия, сортировала содержимое гигантской коробки, извергавшей потоки украшений: шары всех калибров и оттенков, от ядовито-розового до благородного бордо, стеклянные сосульки, фигурки оленей с кривыми ногами, десятки метров «дождика», похожего на серебристый водопад. На полу уже красовалась небольшая искусственная ель, выглядевшая жалко и голо посреди этого изобилия, словно бедная родственница на пиру у короля.

— Нил, Миллиан! Идеально! — Даниэль заметила их раньше, чем те успели ретироваться, замерши на пороге. Её глаза блестели опасным, командным блеском, который не сулил ничего хорошего. — Как раз поможете Рене собрать ёлку. Идеи приветствуются. Творческий подход обязателен.

Мил бросил на брата убийственный взгляд, полный немого отчаяния и предательства. Но путь к отступлению был отрезан. Десант высадился, и эвакуация не предполагалась. Они были в ловушке праздничного ада.

«Не так уж и плохо», — тщетно попытался убедить себя Нил, глядя на хрупкие шары, которые наверняка разобьются при первом же неловком движении его брата.

«Не так плохо» обернулось тремя походами на другой конец кампуса за забытыми звездой для макушки и батарейками для гирлянд, во время которых они оба успели основательно промокнуть от падающего с крыш снега. Миллиан, чьи отношения с мелкой моторикой всегда были натянутыми, десять раз неправильно прикрутил ветки к стволу искусственной ели, отчего та приобретала то вид испуганного дикобраза, то поникшей ивы. Пятый раз собирая рассыпавшуюся из-за неловкого движения Милла конструкцию, Нил пробормотал что-то очень не праздничное про то, куда бы стоило засунуть эту елку и ее изобретателя.

— Если вы сломаете её до того, как мы её нарядим, — спокойно, но ледяным тоном, от которого стало даже холоднее, чем на улице, предупредила Рене, поглаживая ветку с шишкой, похожую на дубинку первобытного человека, — я вас самих наряжу мишурой и поставлю у окна вместо нее. В качестве предупреждения другим вредителям.

Мэтту и Сэту пришлось дважды разнимать братьев, когда безобидный спор о последовательности цветов шаров перерос в потасовку с участием гирлянды, на которой оба в пылу борьбы собирались либо повеситься, либо придушить друг друга. Примирение, в итоге, устроила Элисон, вручив им по шоколадному пряничному человечку из заветного запаса Дэн, который она хранила для критических ситуаций. Человечки были без головы и ног, но сделали свое дело. Хаос достиг апогея, когда обнаружилась коробка со старыми, самодельными игрушками из детства Мэтта: корявые фигурки из шишек, картонные ангелы с кривыми лицами.

— О БОЖЕ, МАТЬ ВСЕХ УРОДЦЕВ! — восхищенно воскликнул Миллиан, хватая ангела, больше похожего на инопланетянина. — Он идеален! Ему нужно самое почетное место!

— Нет! — закричал Мэтт, краснея. — Выбрось это!

— Ни за что! Это душа нашей елки! — Миллиан водрузил уродца на самую макушку, скинув оттуда купленную звезду. Спор перерос в короткую возню, в результате которой на макушке оказался и уродец-ангел, и звезда, скрепленные вместе жевательной резинкой.

И вот, когда последняя нить мишуры была переброшена через люстру, а по полу текли реки растопленного воска от свечей, которые, конечно же, зажгли, несмотря на запрет, комната преобразилась. Она стала тесной, теплой, густонаселенной светом и тенями. Елка, их кривая, асимметричная, утыканная безвкусными и прекрасными игрушками елка, стояла в углу и тихонько мигала гирляндой, которую Сэту наконец удалось расплести и включить в розетку через удлинитель. Она мигала неровно, один сегмент подмигивал чаще других, но в этом был свой шарм. Все разбрелись по диванам, по полу, в состоянии приятного истощения. Рене, наконец, встала со своего поста и включила тихую джазовую рождественскую мелодию. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием гирлянды, это звучало как гимн.

— Уродца сделали, — констатировал Сэт, запрокидывая голову и попивая какао с горкой зефира, растопленного до липкой сладости.

— Зато нашего уродца, — парировал Мэтт, с глупым и искренним удовлетворением оглядывая комнату и задерживая внимание на елке.

Теперь пространство было опутано гирляндами, чьи огоньки отражались в тёмных окнах, как россыпи далеких звезд. На дверях висел венок из омелы, собранный Дэн с таким хитрым и многозначительным прищуром, что он казался не украшением, а тактической миной замедленного действия. На мини-плитке тихо булькал котелок с мандариновыми корками и палочками корицы, наполняя воздух сладким, согревающим душу запахом, который смешивался с запахом хвои и мокрой шерсти носков, сушащихся на батарее.

Именно в этот момент дверь с тихим щелчком открылась. На пороге стоял Кевин Дэй. Он не врывался. Он возник, как темный дух, пришедший оценить масштабы катастрофы. На его плечах таял свежий снег, лицо было бледным от холода и привычного недовольства. Он молча окинул взглядом комнату: гирлянды, оплетающие стены как лианы; гору пустых коробок в углу; их всех — растрепанных, уставших, с блестками в волосах; и, наконец, елку. Его взгляд задержался на ней. На криво висящих шарах, на уродце-ангеле на макушке, на асимметричных ветках. Его лицо выражало такую степень разочарования и презрения ко всему мирозданию, что даже Никки, который пришел на шум драки и в итоге остался помогать и есть все запасы Дэн, оторвался от экрана. Его взгляд, холодный и оценивающий, перетек на венок омелы над дверью, потом на секунду дольше, чем нужно, задержался на Ниле, отвернувшемся к окну с внезапным интересом к узору на стекле, и вернулся к общей картине этого «беспредела».

— Что это, — спросил он плоским, лишённым всяких интонаций голосом, в котором звенела сталь, — за болезненная вспышка коллективного безумия? У вас что, массовое помешательство на… я даже не знаю, как это назвать.

— Это дух Рождества, Кев. Попробуй, он вкусный, — Дэн, не смутившись, протянула ему кружку с дымящимся какао, украшенную зефиркой, которая уже начала тонуть липкой массой. Кевин посмотрел на кружку, как на улику с места преступления. Затем его взгляд, словно магнит, притянулся к коробке с оставшимися украшениями, а именно — к упаковке серебристых, невероятно блестящих, почти зеркальных «сосулек».

— Если уж делать, — он проговорил, медленно и с театральным отвращением снимая куртку, которая упала на пол, но тут же была подобранная Мэттом, — то так, чтобы слепило глаза. Эта ваша гирлянда мигает как будто у нее припадок. И шары висят без всякой системы. Где блок управления?

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием гирлянды. Даже Нил обернулся, удивленно и настороженно подняв бровь. Кевин Дэй, ярый отрицатель всего, что отвлекало от экси, только что добровольно, хотя и с видом мученика, вступил в процесс украшения?

— Ты… хочешь помочь? — недоверчиво, как будто увидел призрак, уточнил Мэтт.

— Я хочу, чтобы это безвкусное месиво перестало резать мне глаз каждый раз, когда я прохожу. Это портит концентрацию. Давайте ваши сосульки, — он протянул руку к коробке, и в его движении была всё та же бескомпромиссная эффективность, с какой он выстраивал атаку на корте или разбирал ошибки в замедленном повторе.

И вот уже Кевин, хмурый и сосредоточенный, как хирург, методично вешал «сосульки», выверяя расстояние между ними с миллиметровой точностью, отступая, чтобы оценить эффект. Он перепаял провода на гирлянде, заставив её мигать ровно, синхронно и с пугающей периодичностью. Под его сухим, резким руководством праздничный хаос стал строгой, почти милитаризованной системой. Нил, наблюдая за ним украдкой, ловил странное, двойственное чувство. Это не было весельем или уютом. Это был Кевин, решающий очередную проблему, доводящий до абсолюта. Но в этой проблеме были блёстки, цеплявшиеся к его черной футболке, был сдавленный смех Сэта, пытавшегося нацепить бантик на голову Мэтту, и было то тёплое, глупое пятно какао, разливающееся в груди где-то под ребрами.

Позже, когда все украшения заняли свои места и были признаны Кевином «терпимыми, но не более», а гигантская пицца была съедена до последней крошки, наступила та самая, редкая и выстраданная тишина. Гирлянды тихо и дисциплинированно мигали в темноте, снег за окном падал всё так же густо, заваливая мир снаружи в беззвучном, гипнотическом спектакле. Все разбрелись по диванам и креслам в приятной истоме, в состоянии пищевой комы и предпраздничной лени. Именно тогда Элисон, с невинным, почти ангельским видом потягивая апельсиновый сок, негромко, но очень четко произнесла, глядя куда-то в потолок:

— Кстати, я где-то читала, что по древней традиции, если двое людей оказываются под омелой одновременно… они должны поцеловаться. Во избежание неудачи в следующем году, конечно. Чистая профилактика. Научно обоснованная, между прочим.

В комнате повисла звенящая, напряжённая пауза, которую можно было резать ножом. Взгляды, как по команде, синхронно устремились к дверному проёму, где венок из омелы с ягодками висел, безобидный и коварный, как мина. Дэн фыркнула, прякая улыбку в свою пустую кружку. Мэтт покраснел до корней волос и начал что-то усиленно изучать на своём рукаве, будто впервые видел ткань. Сэт заинтересованно, как ученый, наблюдающий за экспериментом, перевел взгляд с Мэтта на Дэн, потом на Кевина и Нила, ожидая развития событий.

Нил почувствовал, как по спине пробежали знакомые ледяные мурашки, но на щеках выступил жар. Он уставился в окно, делая вид, что его безумно интересует узор инея на стекле, стараясь дышать ровно. Краем глаза он видел, как замер Кевин, сидевший напротив в кресле. Его лицо было каменной маской, но пальцы правой руки слегка, почти незаметно постукивали по коленке — единственный предательский признак внутреннего смятения, считываемый только теми, кто знал его слишком хорошо.

— Это самая идиотская, антинаучная и примитивная традиция из всех, что я когда-либо слышал, — наконец, произнес Кевин своим ровным, срезающим всё и вся, как бритва, голосом. — Суеверия для слабоумных, не способных взять ответственность за собственные провалы.

— Согласен на сто процентов, — немедленно и чуть слишком быстро, почти перебивая, отозвался Нил, всё ещё глядя в окно, на свое отражение в темном стекле.

— Ну, не знаю, — с игривой, дьявольской ухмылкой вступил Никки, явно наслаждаясь моментом. — Наука — наукой, а традиции чтить надо. Для атмосферы. Для командного духа! Эй, Бойд, пойдём-ка проверим, работает ли wi-fi под омелой? Вдруг сигнал улучшается?

Под вспыхнувший общий смех, возмущенные возгласы и швыряние в Никки декоративными подушками, комната снова ожила, напряжение спало, сменившись привычными подначками и шутками. Но когда Нил через час, под предлогом жажды, пробирался на крохотную кухню за водой, он на секунду, всего на долю мгновения, задержался под дверным проёмом. Глянул вверх, на тёмно-зелёный венок с восковыми белыми ягодами, потом — украдкой, через плечо, в сторону гостиной, где в свете гирлянд, отбрасывающем длинные тени, был виден профиль Кевина, все так же изучающего что-то на телефоне с серьезным видом. Уголки губ Нила дрогнули в почти неуловимой, тайной улыбке, которую он тут же спрятал, отхлебнув воды. Может, традиции и были глупостью. Но эта конкретная, дурацкая, древняя глупость висела теперь в их доме, в их общем пространстве. И это, почему-то, не казалось такой уж плохой или чужой идеей.

Снег за окном продолжал свой неторопливый, вечный танец, укутывая спящий кампус в толстое белое одеяло тишины, а из-за приоткрытой двери гостиной доносился сдержанный смех, треск огоньков в гирляндах и довольный, шепчущий голос Элисон, обращенный к Дэн: «Я же говорила, что это сработает как детонатор для атмосферы…». В воздухе, густом от тепла и запахов, уже витало самое настоящее Рождество — неидеальное, колючее, немного абсурдное, пахнущее пиццей, хвоей и мокрыми варежками. Но свое. Безусловно свое.

Ближе к вечеру в комнате старшекурсников стало совсем тесно: собрались не только Лисы в полном составе, но и некоторые спортсмены с других этажей, а так же Лисички пришли с приятными угощениями. Комната Мэтта и Сэта больше не была комнатой. Она превратилась в эпицентр вселенской, оглушительно-радостной аномалии. Воздух гудел от смеха, криков и музыки, которая трижды за последний час кардинально меняла жанр — от рождественского джаза до какого-то безумного электро-свинга, который выбрал Никки, крича «Это же ритм!». Места не хватало катастрофически: Лисы, несколько Фениксов во главе с Джексоном, парочка бесстрашных Лисичек с тазиком домашнего пунша — все это человеческое море колыхалось, сталкивалось и смешивалось в единый, теплый, шумный организм.

Нил, устроившись на широкой спинке глубокого кресла у окна, наблюдал. Он был как скала в этом бурлящем потоке. Кто-то из футболистов, гигант с лицом, размалеванным зеленым и серебряным гримом, который был инициативой Лисичек, которым стало скучно, трижды на него наступал, извинялся и терялся в толпе. Кто-то пролил на его колено что-то липкое и красное. Нила это не раздражало. Наоборот. Он чувствовал странное, почти мистическое спокойствие. Этот шум, эта бессмысленная, прекрасная суета — они были щитом. Щитом от прошлого, от тишины чердаков, от вечного ожидания удара в спину.

«Вот так, наверное, и должно быть», — думал он, следя взглядом за Миллианом. Его брат, с лицом, разукрашенным как для шаманского обряда в виде синих спиралей на щеках и с золотым носом, яростно спорил о чем-то с Аароном. Их диалог, судя по обрывкам, касался оптимального угла введения инъекции адреналина при анафилактическом шоке. Миллиан жестикулировал вилкой с куском пиццы, Миньярд парировал столь же спокойно, как на корте, поправляя очки, съехавшие на кончик носа. Рядом Сэт и Мэтт, обнявшись, орали хриплыми голосами какую-то песенку про оленя, явно сбиваясь с мотива. Элисон, сбросившая туфли, пыталась научить кого-то из Фениксов сложному танцевальному па, но постоянно спотыкалась о валяющиеся на полу подушки. Кевин Дэй, прислонившись к стене у елки, смотрел на этот бедлам с выражением человека, который наблюдает за природным катаклизмом: с ужасом, но и с некоторым научным интересом. На его обычно безупречной шее тоже красовался розовый блестящий отпечаток губ — работа той же бесстрашной Лисички.

И Нил понял, остро и ясно: он не хотел быть нигде, кроме как здесь. В самом центре этого дурацкого, кричащего, живого хаоса. Он был своим. Не бомжом-беглецом, прикидывающимся кем-то. Не пешкой в игре отца. А просто Нилом Джостеном. Лисом. Братом. Другом. И это чувство было таким новым и таким огромным, что от него слегка перехватывало дыхание.

— Может, передумаешь?

Голос прозвучал прямо у его ног, тихо, но отчетливо, как лезвие, разрезающее шум. Нил вздрогнул и наклонился. В кресле под ним, откинув голову на спинку, сидел Кевин. Его взгляд, острый и все понимающий, был прикован к Нилу. В этих глазах не было праздничного угара, только трезвая, холодная реальность. Нил почувствовал, как улыбка застывает у него на лице. Он очень хотел солгать. Сказать «да». Сказать, что все изменится, что они останутся здесь, вместе с этой шумной стаей, что кошмар закончился. Но он не мог. Лола висела над ними дамокловым мечом. Процесс по делу отца мог в любой момент обернуться катастрофой. А Мориямы… Их тихая, безжалостная тень уже легла на его жизнь.

— Нет, — ответил Нил, и его собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Не могу. Ты и сам знаешь почему.

Он очень хотел передумать. Всем сердцем, каждой клеткой, которая наконец-то начала оттаивать в этом тепле. Но безопасность Миллиана была важнее. Возвращение к Хэтфордам, под их крыло, в их строгий, контролируемый мир — это была единственная логичная клетка в игре, где все ходы были отравлены. Он убеждал себя в этом каждый день, надеясь, что эта ложь когда-нибудь станет для него правдой. Кевин молча смотрел на него несколько секунд, потом коротко кивнул. В этом кивке не было ни одобрения, ни осуждения. Было просто принятие факта. Они оба были игроками, понимающими цену жертвы.

— До этого еще есть время, — наконец сказал Кевин, отводя взгляд к елке, где на макушке по-прежнему царил уродец-ангел, прилепленный жевательной резинкой к звезде. — Используй его с умом. Не трать на ерунду.

И с этими словами он поднялся и растворился в толпе, будто его и не было. Нил остался сидеть на своем наблюдательном посту, но спокойствие куда-то ушло. На его место пришла горько-сладкая, острая как бритва ясность. Да, время еще было. И он поклялся себе, что использует каждый его миг. Он слез с кресла и влился в толпу. Его нашел Миллиан, который, кажется, уже проиграл спор Аарону и теперь с горя решил научить Джексона из Фениксов сложному финту на ногах, используя в качестве тренировочного снаряда апельсин.

— Абрам! — радостно возопил Миллиан, увидев его. Его глаза блестели не только от грима, но и от того самого, редкого, беззаботного веселья. — Ты где пропадал? Иди сюда, сейчас будет эпично! Джексон говорит, что не может поймать апельсин зубами с двух метров! Мы докажем обратно!

И Нил пошел. Он смеялся, когда апельсин, пущенный Миллианом с дистанции, угодил Джексону не в рот, а прямо в лоб. Он пел хриплым голосом дурацкие песни вместе с Мэттом и Сэтом. Он даже позволил одной из Лисичек дорисовать ему на щеке блестящую серебряную молнию. Он ловил каждый момент: хохот Миллиана, когда тот поскользнулся на пролитом пунше; довольную ухмылку Рене, наблюдавшей за всем этим с высоты своего здравомыслия; даже брезгливый взгляд Кевина, поймавшего на себе летящую конфетти.

Позже, глубокой ночью, когда самые стойкие и самые пьяные уже разбрелись или уснули прямо на полу, а музыка сменилась тихим, хрипящим перебором гитары в руках у кого-то из Фениксов, Нил и Миллиан оказались на маленьком балкончике, примыкавшем к комнате. За стеклом все еще кружился снег, завораживающе тихий после оглушительного шума внутри. Они стояли молча, плечом к плечу, дыша морозным воздухом. Грим на их лицах размазался, одежда была помята, но в глазах у обоих горело одно и то же — усталое, глубокое, невысказанное счастье.

— Сегодня было хорошо, — тихо сказал Миллиан, не глядя на брата.

— Да, — просто ответил Нил.

Он посмотрел на снег, на темные очертания спящего кампуса, на свет из окна, который падал на балкон, освещая их двоих. Он запоминал это. Запоминал ощущение тепла от плеча брата, запах мороза и хвои, доносившийся из комнаты, далекий, сонный смех оставшихся внутри. Он складывал эти картинки в копилку, в тот самый запас прочности, который понадобится ему позже, когда наступит холод и тишина.

Но это будет потом. А сейчас…

Сейчас из комнаты донесся громкий возглас Никки: «А давайте запустим фейерверк с балкона! У меня есть римские свечи!». Послышались испуганные крики Рене, одобрительный гул Мэтта и Сэта и ледяное, не терпящее возражений: «Выброси. Немедленно» от Кевина.

Нил и Миллиан переглянулись. И одновременно, без единого слова, рассмеялись. Тихим, счастливым, общим смехом. Потом Миллиан потянулся и обнял брата за плечи, грубовато и быстро, по-мужски.

— Ладно, пойдем обратно, пока они там чего не взорвали без нас. Надо же за дисциплиной следить.

И они вернулись. В свет. В шум. В тепло. В свое неидеальное, кривое, яркое, настоящее Рождество. В последние часы их беззаботного «сейчас», которые они проживали так яростно и так полно, будто могли растянуть их навсегда. А снег за окном все падал, укутывая мир в белую, чистую пелену, будто давая им эту короткую, волшебную передышку. Передышку между битвами, в которой было место только для смеха, друзей и этой хрупкой, сияющей, как гирлянда на кривой елке, надежды.