Веберы. Достояние

Александр Зайцев, как человек, отвергнутый от семейственности, глядя на семью лучшего друга, восхищался и после мог ненароком задуматься: а что стоило изменить тогда, в прошлом, чтобы для него эти рассказы тоже могли стать явью? Без упреков и зависти, всем управляло лишь желание мысленного эксперимента. Зайцев полагал, что начать стоило каждому с себя. Любой ребёнок, выросший в деструктивной семье, с возрастом может начать думать, что ему тоже стоило вести себя иначе, но это было привитое жестоким детством чувство вины, напоминающее, что на родителей злиться нельзя априори. Побороть эти установки сложно, потому дети мечтают абстрагироваться и во взрослой жизни больше никогда с семьей не контактировать, чтобы не напоминать себе о боли, пережитой в детстве. Только долгим моральным трудом можно достичь осознания, что плохое отношение родителя к ребенку — вина только родителя, не способного стать для него хорошим примером.

Во взаимоотношениях Марка и Владимира Александра всегда притягивало их железобетонное доверие друг к другу. Факт, что в детстве первым, кто узнавал о трудностях Владимира, был Марк, а он, как старший, никогда не отмахивался и оказывал поддержку, впечатлял его. Тогда Александр вспоминал, вытаскивал из самых дальних архивов памяти, что он тоже для кого-то старший брат, к которому кто-то относился с заботой, и пониманием и получал то же взамен. Этим кем-то была его младшая сестра Алёна.

На пороге двенадцатого дома по Большой Морской она встретила своего любимого брата с великим радушием и лаской. Пройдя вслед за сестрой в просторную пятикомнатную квартиру на втором этаже, Александр долго не распинался и протянул Алёне небольшую плоскую коробку, перевязанную красной тесьмой. Лицо девушки моментально отразилось улыбкой. Она сняла ленту, приподняла крышку и увидела выложенные на кондитерской бумаге шоколадные конфеты, украшенные по середине красными ягодами вишни.

— Мои любимые! — Умилилась Алёна, — Ты помнишь.

Зайцев только улыбался смущённо, наблюдая за её счастливо мерцающими на солнечном свету глазами. Схватив коробку, Алёна пригласила его выпить чаю.

Квартира, где жила она с мужем, была светлой, чистой, но не лишенной, как это бывает иногда в богатых покоях, домашнего уюта, присутствия человеческой руки при уборке и устройстве интерьера. Здесь был и большой камин в гостиной, на нем стояли резные свечи, ваза с искусственными цветами и рамка с семейной фотографией. Сквозные двери через все комнаты Алёна закрыла, чтобы не было сквозняка — она помнила, что в детстве брат был весьма болезненным, но Александр поспешил успокоить её, что теперь этот недостаток практически исчез.

— Конечно исчез, ты так хорошо выглядишь, с физической точки и вообще. — Сказала Алёна, вытаскивая из серванта две белые чашки с золотой окантовкой, — Каким-то спортом занимаешься?

— Ага, называется ежедневная погоня за блажными и таскание коробок с документацией из архива в кабинет и обратно. — Пошутил Зайцев, — Ты тоже очень хорошо выглядишь.

— Да, представляешь, насколько у меня муж хороший — каждый год возит по осени в Минводы. Постоянно на работе пропадает, но жену содержать довольной успевает… А у тебя как? — Александр только с удивлением переспрашивал, — На личном фронте?

Приставив руку ко лбу и отведя её, как козырёк, Зайцев ответил ёмко: — Моя личная жизнь ограничивается тремя аспектами: российский закон, нормы права и мой лучший друг… Не подумай ничего плохого. — Алёна только посмеялась.

Теперь, в браке, Алёна стала графиней Коноровой. С мужем, по её словам, их свели их родители по договорённости, как только Алёне исполнилось семнадцать лет. Молодой жених тоже не стремился жениться, но вскоре молодожёны смирились со своей участью, присмотрелись и даже влюбились. По крайней мере, уважали друг друга и заботились. Александру фамилия эта была знакома, но он не мог вспомнить откуда. Алёна рассказала, что муж служит чиновником, старшим инспектором отдела расследований в министерстве внутренних дел.

— Мы с ним вообще сошлись во многом, потому что он трудоголик, а я нахожу заработанным деньгам адекватное применение. Он совершенно не любит помимо бюрократии на работе ещё и дома счетами заниматься, это всё делаю я. Он не особо разговорчив, порой ворчлив, но в принципе-то хороший. Его часто коллеги называют дотошным скептиком, не верящим людям на слово, но с другой стороны — как в его профессии иначе? — Рассказывала Алёна, и в эту минуту в дверях комнаты появился её муж — Денис Коноров.

Это был молодой человек, не сильно старше Александра, но почти на десять лет старше Алёны — ему было тридцать три года. Глаза его выражали крайнее недоумение появлению неизвестного мужчины в компании жены, но Алёна поспешила его успокоить.

— Это мой старший брат, Александр. — Ласково представила Алёна, подойдя к мужу, — Вы, кстати, почти коллеги.

Денис не понял её последнюю фразу, но руку Зайцеву пожал, на что последний пояснил: — Я заместитель начальника Четвертого отделения полиции. Алёна рассказала, что Вы старший инспектор в министерстве. — Денис с беспокойством кивнул, — Получается, делаем мы почти одно и то же, только вы в кабинетах с бумагами, а мы преступников ловим. — Коноров оценил его довод легкой, вежливой улыбкой и, извинившись, ушел к себе в кабинет.

— Вот он всегда такой! Весь день на работе, а потом приходит и сразу к себе в кабинет. Не понимаю, когда он успевает есть… — Изумлялась Алёна, но Александр подначивал, что в здании министерства наверняка есть неплохой буфет.

За разговором тема коснулась, конечно же, семейных тяжб, и Алёна поделилась тем, как семья отреагировала на появление изгнанного сына вне чужих взглядов: — Ну, Петя орал громче всех. «Да как он вообще посмел?» и прочее…

— Ой, да до сих пор, наверное, обижается, как я его трёхлетнего по голове лопаткой огрел. — Зайцев взял в руки чашку, — Всегда у нас самым нежным был.

— А то! От того такой шумный, нервный и всего ему мало. Ладно в детстве он всегда за маму или Иру прятался, а тут такой самостоятельный и важный стал, хотя по большей части все его предпринимательские заслуги благодаря Жене… Лена с Ирой молчали, мама тоже, а потом как взорвалась! Я не думала, что твое появление произведет на них такое впечатление.

— Честно, мне этого и хотелось. Показать, что все их слова о том, что я стану никем, если выберу то, что мне по душе — пустой звук. Обыкновенная нелюбовь и нежелание понимать.

— К счастью, мне кажется, червь здравого смысла в их головы прокрался, может, до мозга не дошел, но пустил корни. Твои слова заставили их задуматься о том, что минутный гнев отца понемногу разрушал семью, а теперь, когда его не стало, собирать её воедино никто не собирается. Ты не знаешь, а я видела, как то, что мы в обществе называем семьёй, превращалось просто в круг незнакомых людей, живущих под одной крышей. Мы даже иногда завидовали, что тебе не приходится видеть унылые лица своей неприкаянной родни.

— Поверь, лучше унылая родня, чем то, в чём жил я больше семи лет. — Александр поправил очки, глядя в никуда, — Сначала казармы в самом грязном и ужасном смысле этого слова, утренние построения, или как я их называл, «утренние унижения». Потом работы, как в самой настоящей армии, и жалование в четырнадцать рублей, которые иногда по полгода не платили. А у меня к тому времени зрение село, я на последнем курсе на расстоянии метра от себя не видел, а вместо того, чтобы как-то помочь, обеспечить, мне грозили отчислением и припоминали мне этот недуг в любой удобный момент. Я стрельбу сдавал наощупь. Очки я купил себе с первой зарплаты в полиции…

— Издевательство какое… Не повезло нам с наследственностью. — Поддержала Алёна.

— Да, но при этом отец тоже отрицал мои жалобы на плохое зрение. — Зайцев горько усмехнулся и оперся на стол, — Условия ладно. Во мне не прижилась эта изнеженная дворянская брезгливость, не знаю почему. Меня отводило вечно, что я один. По правде говоря, в классе Пажеского корпуса я был изгоем. Но это не помешало мне в один день в лицо послать главного задиру и сломать ему нос. Благо это случилось уже после выпускного, и отчислить меня уже не могли. Я выучился жить обособленно, пытался жить, сторонясь других людей, но не позволял темперамент, однако, после выпуска я будто пустился во все тяжкие и обратился в слишком… открытый образ жизни. О чем по сей день жалею. Я просто хотел быстрой дружбы и, возможно, любви.

— Неужели ты про это? — Догадалась Алёна, указывая на красный платок, на котором стояла ваза на столе.

Зайцев смутился, чувствуя, как сильно при разговоре об этом начинает биться его сердце: — Как ты догадалась? — Алёна просто качнула плечами, Александр поднес руку к лицу, — Это тоже вызывало многие проблемы, что в корпусе, что за его пределами. О некоторых я даже вспоминать не хочу… Всё бы ничего, на работе мечты даже оценили мои навыки делопроизводителя, но я всё так же был одинок. А потом появился Марк. — Он опустил взгляд вниз и улыбнулся.

— Марк Вебер? — Уточнила Алёна и, на вопрос брата откуда она его знает, пояснила: — Я слышала от Дениса и в газетах читала, его серьёзно ранили на задании не так давно.

— Да, но, мне кажется, журналисты немного сгустили краски, всё не так серьёзно, он уже с первого числа спокойно работает, да и вообще не имеет привычки жаловаться.

— Ну да, просто я слышала, когда несколько дней назад к Денису приходил его приятель, они упоминали его фамилию. — Зайцева эта информация весьма заинтересовала, и Алёна решила утолить его любопытство всем, что она помнит: — Они сказали про его ранение, про задержанного брата и про его «неумолимый вклад в деятельность полиции».

— А кто этот приятель?

— Григорий Пожарский, начальник Шестого отделения. — В голове Александра тут же пронесся вечер четвертого июля.

***

Дождавшись завершения встречи, Александр с выпиской на руках окликнул вышедшего в коридор Марка. Завидев в лице лучшего друга гнев и оторопь, Зайцев сходу поинтересовался в чем дело. Нервно глянув на Александра, словно вырываясь из глубокой задумчивости, Вебер растерянно показал на дверь и предложил всё обсудить в отделении. Зайцев понимал, что ситуация из ряда вон выходящая.

Как только дверь кабинета закрылась, Марк сел за стол и, выхватив из стакана карандаш, рефлекторно сжал руку и выпалил: — Начальник Шестого отделения — мой бывший однокурсник. — На лице Вебера отразилась наигранная, злая, а от этого устрашающая улыбка.

— И, я так понимаю, отношения у вас не очень? — Зайцев отставил стакан с водой в сторону.

— Очень не очень! — Выкрикнул Марк и приставил руку к лицу, — Эта зараза пыталась меня на выпускном экзамене по криминалистике подставить. А в итоге сам на свои грабли напоролся, именно поэтому единственный круглый отличник в группе я. — В его голосе не звучало ни капли самодовольства.

— А как он пытался тебя подставить? — Александр придвинул стул и сел рядом с Марком.

— В контейнер с типографской краской для дактилоскопии на моём столе подсыпал чёрного измельчённого перца. Мы всегда сидели на уроках определенным образом, но преподаватели на экзамене решили пересадить нас по уровню ожиданий от нас — отличников на первый ряд, хорошистов на второй и так далее. Я всегда сидел за второй, а Пожарский за первой, но его хамло-натура испортила отношения с преподавателем по криминалистике перед экзаменом. — Тут же на лице Марка появилась искренняя, сияющая улыбка, — Угадай, кому достался перец вместо краски?

Поддержав ехидный настрой лучшего друга, Александр уточнил: — Что ж, тут, я надеюсь, он не пришёл, чтобы пакостить? — Вебер выражался, что очень в этом сомневается.

***

Оставив чай, Александр отвлекся на подробное изучение дома сестры. В широких окнах виднелась улица, далекая перспектива, упирающаяся в Невский проспект. Однако, сосредоточившись на внутреннем убранстве, Зайцев прошел во вторую комнату, спальню, где Алёна показала ему ещё одну собранную ей в качестве хобби икебану. Александр осмотрел большие покои, потолки с лепниной и, вдруг, возле окна и двери на балкон заметил высокую фарфоровую статую аиста, грациозно вытянувшегося на золотых ногах и подмигивающего своим янтарным глазом в тени шторы. Алёна подметила это и поведала:

— Эту прелесть мне Алина Павловна Невелир подарила на день рождения в этом году, сказала, что аист является символом материнства, чистоты и домашнего уюта. — Услышав это имя, Александр перевел на сестру озадаченный взгляд, — Вообще, эту работу представили на открытии женской гимназии имени преподобной Кассии, которую содержал дядя Алины, князь Александров.

— Да, и эту гимназию не так давно закрыли за долги. — Напомнил Зайцев.

— И ваше отделение было к этому причастно. — Посмеялась Алёна, — Когда вы взялись за коррупцию в городе, многим пришлось несладко, особенно меценатам, что были бы не прочь нажиться на своем спонсорстве. Я слышала, как в высшем свете шутят, что Марка Вебера уважают анархисты, поскольку он с ними своими идеями о незаслуженно обогащающихся людях сходится… Алина всегда вкладывалась в эту гимназию, и в принципе в идею женского образования, общалась с воспитанницами, помогала. И, самое главное, она никогда не бежала от возникающих проблем. Пару лет назад прогремел скандал с одной из воспитанниц, Алина первая пришла на помощь, спасла девочку от позора. Она, правда, всё равно отчислилась и уехала, но хотя бы без дурной репутации.

Речь Алёны прервала появившаяся в дверях служка, вежливо просящая госпожу подойти. Отвлекшись, Алёна оставила брата одного в комнате. Пока он размышлял об услышанном, с иронией вспоминая присказку «весь мир — большая деревня», вторая дверь, выходящая в спальню, отворилась. Это был кабинет главы семьи. Он нарочно вышел, пристально глядя на своего шурина. Когда Зайцев наконец заметил его появление, Денис подошел ближе.

— Я не хочу вторгаться в дела полицейского следствия, но, раз уж удостоилась такая возможность, я скажу, — граф был весьма прямолинеен и, как глыба, неприступен, — Ваши известные методы работы в данном случае могут не подойти. Иначе вы рискуете потерять много времени, что недопустимо.

Александр быстро смекнул, о чем говорит Денис — о хищении императорских драгоценностей. Не побрезговав его замечанием, Зайцев вопросительно хмыкнул.

Коноров подошел ближе и почти секретно сказал: — Уплывшая в полночь баржа может быть и не причем, если говорить о грузе такого масштаба. С большой вероятностью, тут замешана крупная преступная группировка.

— Верно, мы с Марком постановили это первым же делом.

— Да, кстати про него. — Быстро переменился Денис. — Министерство хотело бы с ним встретиться по этому делу, но из-за ранения никак не получается… — Александр ответил шаблонно, что они могут спокойно назначить встречу.

***

Вечерний теплый воздух оседал на тротуарах, легкий бриз и шум города смешивались, становясь на фоне гаснущего неба прекрасным завершением дня. Разговоры по душам брата и сестры, перешедших на балкон, не лишились тайности и безукоризненного доверия друг к другу. Наблюдая за снующими под домами людьми, повозками, прокатывающимися по широкой улице, они продолжали разговаривать, немного тише, но все так же с открытым сердцем.

— С тобой поначалу, как с Кириллом было. Отец наказывал за любое упоминание ваших имен. Только с возрастом я начинала понимать, насколько это нелепо. — Алёна обернулась в платок покрепче, — Как так можно, с родными детьми? Я бы ни за что не отнеслась так к родному человеку. Главное, и мама не думала вас защищать, но с ней всё понятно, она никогда не смела перечить отцу.

Опершись руками на ограждение, Александр смотрел вдаль и говорил: — Я задумывался порой, даже сегодня, пока шел к тебе — что можно было бы изменить, может, вести в один момент себя иначе, чтобы семью сохранить? Но среди этих раздумий никогда не будет правильного ответа, пока нездоровые люди продолжат создавать семьи, плодить нездоровых людей, воспитывать страх от любого шага.

— Такое ощущение, что этого не избежать, иначе бы человечество вымерло.

— Ну неужели все семьи такие? Нет, конечно. Да, бывают сложности, с деньгами, с работой, но это не повод вредить своим самым близким людям. Сколько у нас крестьян в стране. Неужто они все живут и ненавидят своих жён, мужей и детей? Самый главный вопрос, возникающий после этого: чего не хватило нам? Дело точно не в статусе и деньгах.

Алёна соглашалась с братом: — У нас даже нет хорошего примера, чтобы совершенствоваться, чтобы делать наши семьи лучше. Ира, она пошла по стопам мамы, света белого не видит, с детьми сидит, пока муж в командировках по службе. Да, конечно, слуги и гувернантки, но ведь она их всех родила… не для себя, а потому что надо. И ей никто даже спасибо за это не скажет, ведь это её обязанность.

— Такой бред… — Сокрушался Александр, — Самое главное, что женщины повинуются этому, своему ущемлению в правах. На это так больно смотреть. Вы же тоже должны жить не ради кого-то, а себя.

— Знаешь, — Алёна оперлась на перила рядом, — часто такие слова от мужчин воспринимаются, как жалость к нам, потому что всем понятно, что никто не собирается ничего менять.

— Невозможно заставить всех мужчин уважать свободу женщин, нужно начинать с себя. И я могу отвечать только за себя. Был бы я отцом, я бы вкладывал эти мысли своим сыновьям, но у меня их нет, поэтому ответственность мне брать не за кого… — Удержав задумчивую паузу, Александр переменился и спросил: — А что с Ильёй? Ты ничего не рассказываешь, и на чтении завещания его не было.

— Я его уже больше двух лет не видела, как его отправили в младший офицерский корпус… — Алёна взгрустнула, — Он на удочку отца про военную службу клюнул, в отличие от тебя. — Зайцев лишь разочарованно покачал головой, а Алёна добавила: — Я рада, что ты на семью не обозлился, как Кирилл, и искренне рада, что у тебя в жизни всё хорошо. Я всегда тебя ценила, и сейчас ценю твоё присутствие здесь, со мной.

Посмотрев на сестру с особой нежностью, Александр легко приобнял её, прижимаясь щекой к её макушке и шутя: — Поразительно, столько лет не виделись, а живем в пятнадцати минутах ходьбы друг от друга. — И показал рукой влево в сторону своей квартиры на Миллионной.

Александр вышел из дома сестры в половину десятого вечера и, спустившись на «нижнюю» часть улицы, достиг Исаакиевской площади. В ночи монумент Николаю Незабвенному грозно возвышался над площадью и Синим мостом, недвижим, строг. Взгляд его смотрел в основание Исаакиевского собора, в тишине вечера по темным стенам его не смел пробежать и блик. Напротив смиренно стоял Мариинский дворец, флаг на шпиле свесился и лишь иногда вздымался, обнажая все три полоски российского триколора.

Почти сойдя на набережную Мойки, Александр остановился, услышав позади себя тяжелые шаги. Обернувшись, Зайцев увидел, как по Синему мосту, в сторону Вознесенского проспекта идут офицеры, неся в руках длинные деревянные ящики. Присмотревшись, даже в тени Александр увидел на плечах офицеров красные погоны, потому, немного разорвав с ними расстояние, привлек внимание двоих.

— Не подскажете, что в коробках? — Достав своё удостоверение, спросил Зайцев. Офицеры только качнули плечами. Александр решил, что они не в курсе, но один из парней разрушил его впечатление.

— Начальство запретило сообщать что-либо сотрудникам Четвёртого отделения, извините. — Подхватив ящик, они направились восвояси. Зайцев посмотрел им в след возмущенно и, решив более не тратить на это своё время, отправился в отделение.

Внутри отделения не было ни души. Понимая, что Марк, наверняка, уже уехал домой, Зайцев вставил ключ в замок и не смог его провернуть. Александр увидел, что замок был вскрыт. Борясь с тревогой, он резко открыл дверь и увидел сорванную занавеску и осколки разбитого окна на ковре. Зайцев почти потерял самообладание, ринулся к посту дежурного офицера, но увидел, что тот спит, откинув голову к стене, как при потере сознания. Приблизившись, Александр заметил на его шее небрежный след от иглы — всё указывало на опытную расчетливость.