Веберы. Достояние

Появляться на глазах у психотерапевта после года отсутствия приёмов было для Владимира сложным эмоциональным испытанием, но Дмитрий Глебов ни в коем случае не давил на него, не напоминал с самого порога, вел обычную светскую беседу, чтобы вернуть пациента, так сказать, в комфортную, располагающую к дальнейшему диалогу атмосферу. Понемногу вливаясь, Владимир одергивал себя, что врач не желает ему зла, хотя рот всё также с трудом открывался, а скованность никак не отпускала, ничего не позволяло раскрепоститься. Тогда, глядя на смущенного Вебера, Дмитрий решил всё же обсудить такой долгий перерыв в терапии.

— Ты не пойми меня неправильно, я не хочу обвинять тебя или заставлять испытывать вину, но у меня были мысли, что ты хочешь прекратить терапию со мной, по неизвестной мне причине. В чем же она?

Владимир резко поднял голову, глядя на психотерапевта с растерянностью, и сказал: — Нет-нет, дело не в Вас. Мне показалось, что симптомы отступили, стало легче, а потому не представлял, что ещё может дать мне терапия, просто тратить время, которое Вы могли бы потратить на более серьёзных пациентов?

Любой человек, что посчитал бы эту причиной несущественной, усмехнулся, но только не Дмитрий. Он снял очки и ответил: — Ты ведь тоже мой пациент. Твоя проблема имеет глубокий след в твоей голове, это не простуда, которую можно вывести разом за неделю и потом просто поддерживать иммунитет. Это психика, а она непредсказуемая. Ты не живешь в вакууме, вокруг тебя люди, оказывающие влияние, и это тоже сказывается на психике. Элементарно, твой же пример: стресс и последствия твоей травмы были в пассивной стадии много лет, пока трагедия не повторилась снова. То, что тебе стало легче, это очень хорошо, но, во-первых, всегда стоит закладывать и другие варианты развития событий, а во-вторых, ты на таблетках. Об этом я, кстати, хотел поговорить.

Владимир рефлекторно сжался, ковыряя пальцы и теребя край рубашки. Он понимал, что слова психотерапевта неоспоримы, и ему стоит прислушаться, точно также, как и к брату, что трактует то же самое, только в более грубой форме. Вебер соглашался обсудить вопрос.

— Для начала стоит прояснить: таблетки, которые ты принимаешь, это седативный препарат прямого назначения, то есть его нежелательно принимать по нужде, а в установленное время по срокам, с полным профессиональным курированием. Беспорядочный прием успокоительных вызывает привыкание и усугубляет нервную систему, что безоговорочно ведет к развитию параллельных расстройств психики. Теперь ты понимаешь, насколько это опасно?

— То есть, я могу в один момент слететь с катушек? — В страхе спросил Владимир, и Глебов, чуть погодя, кивнул, — Что тогда делать?

Заметив стоящую на полу сумку у стула Владимира, Дмитрий указал на неё и спросил: — В каком кармане ты обычно носишь таблетки?

Владимир смутился, поднял сумку на колени, потянул руку к внешнему карману, запустил в него пальцы, но таблетницу найти не мог. Карман небольшой, зазоров нет, провалиться и потеряться она не могла — значит забыл дома. Владимир панически выдохнул, замерев. Дмитрий считывал его реакцию прямо и безупречно.

— Тебя накрывает паника, когда ты не можешь найти таблетки? Это огромный знак. — Дмитрий сложил руки, «окутав» Владимира заботливым и вселяющим спокойствие взглядом, — Чтобы не было такой тревоги — нужно лечиться.

Закусив губу, Владимир потупил взгляд в пол: — Я пью их не так часто.

— Когда последний раз?

— Двадцать шестого числа, в день похорон моего лучшего друга… — Сказал Владимир тихо и, понурив голову, утер нос рукавом.

Дмитрий хотел что-то сказать, даже двинул губами, но резко замер и, бесшумно выдохнув, отвел взгляд. Выдерживая профессиональную этику, он негромко спросил: — Хочешь поговорить об этом, или это слишком тяжело для тебя?

Вебер моргнул несколько раз, забивая слезы назад: — Я за это время, как он погиб, так много о нём говорил, и в полиции, и с братом, но я так и не понял, что с ним было не так… Мы не виделись полгода, и вот, в середине июня, за неделю до его смерти, мы увиделись впервые. И он был… совсем другой, не такой, каким я его знаю. Дерганный, напуганный и нервный. Ощущение, как будто он попал в дурную компанию, по крайней мере к этому ссылаются полицейские, но я не верю, что с ним могло такое произойти. А потом его убили, и это как удар пыльным мешком по голове.

— Дерганный? — Переспросил Дмитрий, — У него не было никаких болезней нервов?

— Говорил, что принимает успокоительные, но какие, я не знаю. Марк сказал, что завтра у них назначен обыск в его квартире, но найдут ли они что-то? Мне, по правде, практически ничего неизвестно, но так грустно, как будто из души вырвали огромный кусок.

Дмитрий понимающе качал головой: — Терять близкого человека всегда трудно, ты прекрасно это понимаешь сам, тем более, когда остается такой не очерченный след в восприятии. Как говорится, тяжелее всего в отношении с близким, с которым случилось несчастье, не знать, что происходит у него на душе… — Обратившись к ящику, он достал складной календарик, — Давай так: будешь приходить ко мне три раза в неделю, допустим, понедельник, среда и пятница, после четырех.

— Да, хорошо, — кивал Владимир, — я скоро на учебу вернусь, как раз после занятий буду к Вам приходить. — Глебов согласился и похвалил его за сохранение тяги к знаниям — чисто по-человечески он это уважал.

***

Спустившись по винтовой лестнице, что теперь отдельно вела в квартиру-кабинет Глебова, Владимир выскочил на проспект и заметил непривычно пасмурную погоду. Облака густо собрались над Большой Невой, сбиваясь в колтуны. Поёжившись прохладному речному бризу, Вебер спустился по направлению к мосту. Пройдя несколько домов, он настиг угла улицы и, не успев поднять голову, столкнулся с человеком. Сдержав порыв ругани, Владимир отпрянул и увидел перед собой вечно смятенного, но сейчас особенно, Анатолия Киреева. Оба выдохнули, узнав друг друга.

— Я как раз хотел с тобой встретиться. — Объявил Киреев и, поворошив в своей сумке, вытащил и протянул Владимиру небольшую книжку, — Твоё студенческое удостоверение. Поздравляю с возвращением в родную гавань.

С огромным азартом и искрой в глазах, Владимир взял удостоверение в руки, с предвкушением и радостью раскрывая его. Странички приятно хрустнули, а на листках он увидел свои прежние записи о сдаче экзаменов и даже приписку об отчислении и зачислении и на третий курс 1914-1915 учебного года.

— Надо же, подпись самого Федора Георгиевича! — Потешался Владимир, — Сильно плакал, пока подписывал приказ? Ой, аж душа не на месте за него!

Поддержав хохму приятеля легким смешком, Анатолий сказал: — Я думаю, он тебя, как минимум до начала учебного года, видеть не захочет, поэтому привезешь документы в конце августа. Ему ещё недавно кто-то про Марка Константиновича напомнил, так у него чуть пена изо рта не пошла. — Владимир этому громко засмеялся, но Киреев перебил его недоуменно: — А ты тут по какой причине?

Осекшись, прекратив смеяться, Вебер нахмурился и ответил: — Встреча у меня здесь была.

— К Глебову ходил? — Догадался беззлобно Анатолий, — Просто тут ни к кому, кроме него, не ходят. — Владимир спросил тут же в ответ, что Киреев забыл тут, молодой человек оправдался ровно: — Тут очень хорошая аптекарская лавка с реактивами. Сейчас в Академию пойду расставлять… А что у тебя за проблема, что ты к психотерапевту пошел?

— Я два года к нему хожу, — скованно отозвался Вебер.

— Из-за того пожара, да?

Владимир выдохнул отрешенно, указывая на свою голову: — Ты догадливый. Седина оттуда, и веронал я пью по его (он указал ориентировочно в сторону квартиры Глебова) рецепту.

Простившись на этой ноте, молодые люди разошлись в разные стороны.

***

Разгребаясь со всей накопившейся работой, Марк не забыл и о вопиющем случае, в котором сам пострадал — стрельба в Красносельском управлении. Вебер понимал, что это дело почти перешло Шестому отделению, но он принял позицию — раз они игнорируют их, то Четвертое отделение пойдет по тому же принципу. Конечно, совсем откреститься от миграционной полиции было нереально, и фигура Пожарского в её главе совсем выбивала Марка на ненужные эмоций, а от этого на лишнюю притязательность.

Сомнений не было, что произошедшее в управлении было постановкой, удачно спланированной и жестокой, но выяснить мотивы и зачинщиков сего балагана ещё предстояло. Все участники перестрелки были задержаны и сейчас находятся в изоляторе на Шпалерной улице. В память Марка крепко врезался факт: Пожарский работал в управлении, но, по сообщениям младшего офицера, пробившего всю информацию, Григорий к тому моменту уволился по собственному желанию. Репутация у господина штабс-капитана держалась приличная, даже не к чему было придраться. Марк помнил, что акцентировать всё внимание только на персоне Пожарского, было бы вредно в первую очередь для расследования, но Григорий не оставлял ему и шанса.

В кабинет заглянул секретарь, прежде постучавшись. Извинился, отвлекая Вебера от дел и говоря, что к нему пришел посетитель. Деловито сложив руки перед собой и откладывая перо в подставку, Марк разреншил встречу, но тут же об этом пожалел — из-за плеча секретаря показался Григорий Пожарский, удерживающий в руке папку с документами. Марк, еле сдерживаясь, чтобы не кинуть в Пожарского что-нибудь тяжелое, поприветствовал его с флегматичной издевкой, сохраняющейся весь дальнейший разговор.

Григорий выражал нервозность, прикрытую строгостью профессии. Он всегда был слишком эмоционален, даже преподаватели в университете считали, что строгого, неподкупного, сдержанного следователя, способного вести себя на допросе авторитетно и серьёзно, из него не выйдет. Пожарский сел на стул напротив Марка.

— С чем пожаловали? — Вебер не распинался на любезности, показывая всем видом, что появление недруга его ничуть не покоробило.

Григорий выдал свою коронную, «крысиную», как называл её Марк, улыбку, и посетовал: — Хотелось бы переговорить, как коллега с коллегой, профессионал с профессионалом…

— Мужчина с мужчиной, человек с человеком, ближе к сути, пожалуйста. — Бесился Марк.

— Как начальник Шестого отделения, я рассуждаю с точки зрения логики. Необходимо обозначить нашу занятость. А именно — перевод некоторых дел. — Марк нервно склонил голову, не отводя от Пожарского гневного взора, последний же заключил: — В первую очередь — позволить Шестому отделению взять в расследование дело о стрельбе в Красносельском управлении, всё-таки, мигранты — это наш прямой профиль. Я понимаю, — усмехнулся он, — Вы заинтересованы в личном расследовании, но мы в ходе дела выделяем Вас, как потерпевшую сторону.

— Потерпевшим я не являюсь. — Отрезал Марк, но в голове понимал, что Пожарский всеми силами старается вывернуть дело только как факт перестрелки, а причину появления там Четвертого отделения — уведомление о взяточничестве — полностью игнорирует, — У нас есть человек, пришедший с конкретным предъявлением о коррупции, которой промышляют местные чиновники…

— Если Вы про Адама Феликса, то он сразу после произошедшего был заключен под стражу. Взятку он всё-таки дал… — Григорий старался высмотреть в лице Марка заветную эмоцию, но Вебер держался спокойно, хоть и внутри бушевал свирепый ураган, — Взамен на это, мы обещаем не вмешиваться в дело о барже и ограблении императорского хранилища.

— А вы вмешивались? — Марк ловко ухватил его за язык, на что Пожарский предпочел умолчать. Понимая, что Вебер на провокации не ведется, вцепился зубами, Григорий сокрушался злостно, тоже имея за душой неприязнь к нему — в первую очередь за то, что Марк всегда был на голову лучше, чем он.

***

На следующий день Владимир пришел к Глебову снова, и там ему наконец вновь вернулось ощущение «рутинной» терапии. Дмитрий, как обычно, был дружелюбен, но более приземлен, словно не переживал, что пациент сорвется с места и убежит. Владимир же, заново привыкая к психотерапевту, вливался в общий тон диалога и старался Глебова не разочаровывать. Пока же Дмитрий был занят своим делом и попросил Владимира немного подождать, Вебер стал развлекать себя разглядыванием стен в его кабинете.

За год интерьер не сильно, но всё же потерпел какие-то минимальные изменения. Обновился диван, теперь выглядящий более эстетично и роскошно, с красными плюшевыми подушками и обрамлениями по подлокотникам. Пол в центре комнаты теперь устилался мягким белым ковром, связанным крупной вязкой, от того получалось некоторое акупунктурное воздействие. Рамы окна были по новой покрашены, выглядели новее и шире. Занавески плавно взмывали из-за порывов из открытой форточки, цветы в высоких подставках и глянцевых горшках выглядели свежо, любимо и здорово. Красиво светился бутон гузмании, раскинувшей свои красные, огненные лепестки. Найдя эту ассоциацию у себя в голове, Владимир моментально отвернулся. Дмитрий тут же обратился к нему. Глебов достал из кармана часы на цепочке и, закинув руку вверх, повесил их перед пациентом. Вебер недоуменно глянул на него, склоняясь вбок.

— Тебе нужно сконцентрировать свой взгляд на этих часах. — Посоветовал Дмитрий, — Есть специальная техника гипноза, позволяющая человеку самому залезть себе в голову и найти ответы на тревожащие его вопросы. Ещё давно я, будучи студентом, думал об этой технике, всё же помня, что главное, чего нам нужно добиться в терапии — это преодоление страха.

Не опуская часов, на которые Владимир уже пытался глядеть, Дмитрий второй рукой достал с нижнего стола подсвечник, вытащил кремниевую зажигалку, прокрутил колёсико и поднес его к фитилю свечи. Она загорелась ясно, и свет её тепло лег на лицо Владимира. Дмитрий плавно двинул часы в сторону, как бы предлагая Веберу взглянуть на огонь, и спрятал их, а Владимир перевел взгляд, украдкой и нехотя, с большим отвлечением, но внутреннее чувство губило его, заставляло кровь мгновенно кипеть и пятиться. Отвыкши от этого чувства, пришедшего так внезапно, Владимир продержался буквально десять секунд, резко опустил голову и зажмурился. Дмитрий, заглянув ему в лицо, потушил свечу.

Записав что-то в блокнот, Дмитрий снова достал часы и начал их легонько раскачивать. Амплитуда уровнялась, и часы начали качаться, словно маятник сами. Владимир вспомнил данную ему обязанность, и стал, словно невзначай, по своей воле, разглядывать причудливо обработанную серебром крышку с витиеватым узором, образующим воронку, сходящуюся в центре в объемной звезде. Странное ощущение вдруг охватило Владимира, даже не давая ему возможности одуматься: гробовая тишина, мозг перестал игнорировать посторонний шум с улицы и даже скрип пера по листку блокнота был ему неслышен. Голова противно закружилась, но Вебер никак не знал как ему с этим справиться, как прервать. Впереди качающийся маятник стал сливаться в изогнутую серебряную посудину, хирургический поднос, а в глазах чуть потемнело, словно свет моргнул, но не могло этого быть, ведь был день.

Средь блестящей полосы, увидел Владимир, как в голове его мелькнуло нечто темное и страшное, сердце его моментально схватилось и забилось четче, отдавая в уши и глаза. В голове пронесся крик, непонятный, но будто знакомый, и слезы выступили на глазах, но опять не его. Чувство было похоже на то, как когда кричат, срывают злость, и Владимир испытал это прямо сейчас, секундой, пока Глебов не спрятал часы и не щелкнул перед лицом пациента пальцами, возвращая его в реальность.

— Сколько пожаров ты пережил? — Вдруг спросил психотерапевт обеспокоенно.

— Два, — сходу отозвался Владимир, стараясь осознать всё, что промелькнуло в нем только что, выглядя от этого страшно напуганным, — но сейчас я чувствовал совсем не то… — Глебов недоуменно наклонился, но тут же опомнился, не давя на пациента.

Через двадцать минут нерасторопного и почти бессмысленного диалога, который, хотя, Владимира немного успокоил и привел в чувства, Дмитрий отпустил Вебера, но серьёзно заявил, деловито записывая в листок показания: — От таблеток мы будем отказываться.

Владимир напрягся, как оторванный ребенок, и спросил: — А как мне тогда?.. — Но после этой фразы он почувствовал себя глупо.

— Если настигнет паника — отвлекай себя тактильно. Щипать, оттягивать кожу, но не переусердствовать, да и вообще, я понимаю, изолироваться от стресса не получится, но ты себя береги. — Владимир кивнул, поблагодарил врача и с поникшим от новостей лицом отправился к выходу.

Долгая, бессмысленная дорога, как Раскольникова, привела Владимира на правый берег Невы, чуть ближе к дому, но думал он отнюдь не о всяческих несправедливостях вселенной, а совершенно не о чем, белый шум стоял у него в голове, перемешанный с городским шумом. Он даже не заметил, когда случайно с тротуара сошел на проезжую часть и его чуть было не задавила карета, но он быстро опомнился и, вступив на левую сторону дороги, пришел в себя. Вокруг была набережная, полная людей, вывесок, телег, даже не представлялось это центром столицы, а какой-то ярмаркой, рынком. Чуть пройдя вперед, Владимир увидел табличку «Аптека» и вспомнил, что хотел наведаться сюда по известной ему причине.

Зайдя в это заведение, крепко пахнущее спиртом и прочими настойками, он обратился к прилавку, фармацевту и спросил чёрную краску для волос. Фармацевт удалился ненадолго в каморку-склад и, вернувшись через минуту, предъявил посетителю товар — концентрация лениво перекатывалась по стеклянным стенкам, играя на тусклом свету перламутровым огнём. Владимир спросил способ нанесения и состав, не желая приносить волосам вреда. Фармацевт объяснил всё по форме, видно, зная своё дело, и запросил за флакон два рубля. Понимая, что лучше, безопаснее и прочнее красителя за меньшую цену он не найдет, Владимир выложил на прилавок две серебряные монеты и забрал флакон.

Идя по улице, он рефлекторно прибрел к Четвертому отделению и увидел на крыльце Амира. Владимир успел запомнить его, поэтому они поздоровались. Исаев рассказал, что Марк с Александром и группой криминалистов уехали на обыск квартиры Хорошева. Поблагодарив офицера, Владимир решил двигаться в том направлении, всё также в задумчивости, прямой и плавной.

***

В квартире, где уже порядка полмесяца не ступало ни души, был спертый воздух, но окон открыть было нельзя — с них были сняты ручки, поэтому Марк приказал оставить входную дверь открытой и поставить там кого-то на караул. Дверь открыли родным ключом — он был при погибшем в его сумке, обыск производился в том числе и по согласию родных. В квартире пахло слишком чисто, едкий запах хлора впился в каждый уголок, от него начинала кружиться голова.

— Как он жил с таким запахом? — Возмущался Зайцев, осматриваясь, — Так и отравиться недалеко.

Марк слушал друга вполуха, изучая убранство квартиры, приметив параллельно, что тут совсем нет источников света — висел лишь провод от лампы под столом на кухне. Посуда стояла по ящикам ровно, под линеечку, вся чисто вымыта. Поверхности были оставлены в чистоте, лишь покрылись легким слоем пыли в отсутствие уборки. В квартире даже не было свечей, но следователям повезло, что сейчас был день и можно было обойтись светом с улицы. В комнате, которая служила Николаю спальней, не было окон, поэтому полицейские раскрыли пошире дверь и старались не толпиться, не загораживать света. Кровать была застелена ровно, на что Александр пошутил: — Нас так в Пажеском корпусе заставляли постель убирать, чтобы ни единой складки. — Вебер поддержал его улыбкой.

На столе стояла пустая чернильница без пера, книги по химии и биологии были сложены в невысокую стопку на углу. Под столом стояла большая клетчатая сумка. Она-то и привлекала внимание. Криминалист вытащил её, пока все и он чувствовали подозрительный, неприятный запах. Раскрыв слабый замок, все поняли, что вся причина внутри — сумка была полна обрезков старых, использованных тряпок, пропитанных хлоркой и спиртом.

Пока криминалисты фиксировали всё, что им удалось найти подозрительного, Марк открыл шкаф — он был пустой, только сундук стоял внизу, но ключа от него у полиции не было. Оставив комнату, Вебер вернулся в зал и медленно прошел на кухню. Внимание его привлек один ящик над кухонной столешницей, прикрытой занавеской на веревочке. Отодвинув её, Марк увидел самый настоящий беспорядок, склад пустых блистеров и банок. Следователь взял одну из них и разглядел на затершейся этикетке с желтой полоской заголовок «успокоительное», но само название было стерто. Марк помнил про медкарту, поэтому, показав находку криминалистам, сам вернулся в комнату, где всё ещё пытались решить, что делать с сумкой.

— Я предлагаю проверить, вдруг, там что-то есть? Сумка, кошелёк или ещё чего? — Сказал криминалист и, добившись согласия следователей, запустил в тряпки руку. Ворошение поднимало зловонный запах, поэтому чувствительный к этому Марк шагнул ближе к двери, непринужденно прикрывая лицо рукавом. Офицер ворочал тряпки где-то минуту, после чего издал цокающий звук, говоря, что нащупал что-то острое и маленькое. Ухватившись, он вытащил из сумки находку и протянул её Зайцеву. Марк вернулся в комнату и, глянув на ладонь друга, увидел пару серёг, золотых, с крупными рубиновыми вставками… Вебер смутился, опешил, перенимая от Александра украшение. «Один в один, это они» — подумал Марк, обернул одну серьгу задней пластиной и никакой гравировки не обнаружил. Он с досадой сжал их в руке, полностью расстроенный своим положением.

***

Петербург освещало низкое солнце, бледное, перекрытое густыми, белыми облаками. Звенел колокол церкви, шумели деревья, налитые карамельным солнечным светом, но было тускло. Шла панихида, доносился глухой голос священнослужителя вокруг многочисленной толпы собравшихся. Хоть и православная церковь не принимала отпевание самоубиенных, отец на этом настоял, желая проститься с любимым сыном. Люди знали о произошедшем, а потому несли искусственные цветы и не шли к гробу.

Всю процессию Андрей Алексеевич молчал, глядя в пол, облаченный будто не в черное пальто, а в самую черную тучу. Старший его сын стоял рядом, держа свечу, и грустно глядел на отца, сопереживая и испытывая горесть не меньше. В соборе было холодно, и эхо призраком разносилось по куполам и сводам, растворяясь среди неравномерного дыхания пришедших проститься, друзей семьи, сослуживцев и не только.

Марк и Владимир тоже находились там, стоя чуть поодаль всех. Владимир взволнованно смотрел на старшего брата, придерживая его за локоть, Марк смотрел вдаль, не распинаясь на эмоции, но в лице его держалась искренняя скорбь и смирение. В груди его стенало, когда раздавался треск кадила и перед толпой возвышался столбик дыма горящего фимиама. Никогда прежде, казалось ему, он не испытывал такой подавленности. Ему не хотелось испытывать более сильных эмоций, только ровное сожаление и мертвенность взгляда, не смея улыбнуться или резво дернуть глазами, как это он делал обычно. Все его прежние эмоции казались ему чуждыми. Владимир глядел на него, а потом вперед, замечая, что процессия подходит к концу.

По аллеям Никольского кладбища несли гроб медленно, до непринужденности. Люди шли за ним, впереди шли самые близкие родственники, дальше всё ниже и ниже, шире и шире растекалась толпа по дорожке. Деревья согнулись полумесяцами над тропой, создавая тенистые арки, с Обводного канала несся слабый бриз, небо мутнело и белело от собирающихся облаков. Дойдя до участка, стали готовить могилу.

Веберы стояли вновь позади, у калитки, Марк глядел на людей, гроб, и всё меркло перед ним. Гроб медленно опускали в землю, он покрывался ею, прячась в тени, и весь вскоре был засыпан цветами и невольными, запрещенными слезами. Люди не расходились, говорили что-то или кротко, сочувственно молчали. Замолчала и природа, город вокруг, даже чаек было не слышно. Марк слышал только биение своего сердца, что выстукивало раз за разом горькое напоминание о случившемся. Владимир видел его страдание, и понимал, что он винит себя, но никак не мог подобрать слов, чтобы высказать брату утешение. Вскоре, его совсем отвлекло происходящее.

По тропе со связкой цветов шел человек в черном костюме, рядом с ним — такой же, чуть повыше. Владимир вмиг узнал их и отпрянул от калитки в изумлении. Господин Кудин с адъюнктом Киреевым явились, принося соболезнования семье и вкладывая на могилу цветы. Анатолий сразу заметил Владимира и его растерянный вид издалека, поэтому коротким жестом попросил его не приближаться и сегодня с ним не говорить. Младший Вебер оскорбленно вытянулся. Марк заметил появление ректора, но значения этому как-то не придал.

— Это такая потеря для нас! — В привычку громко говорил Кудин, глядя то ли на крест, то ли на Андрея Алексеевича, — Борис обладал невероятным талантом, чутким умом и чувством, каких я прежде практически никогда не видел в людях. Молодость и пылкость — вот его были главные черты. Он был воспитан в прекрасной семье, и я приношу его родным искренние соболезнования. Борис был восходящей звездой российской науки, которая, к сожалению, зашла так рано. — Закончил он свою артистичную, будто заранее заготовленную речь, и пожал князю руки.

Владимир был смущен его появлением и всю его тираду неодобрительно смотрел на него, подозревая, когда же он сорвется. Не оправдал, и поэтому, когда Кудин решил откланяться, Владимир даже не смотрел им с Анатолием вслед.

Прощание шло, толпа расплывалась черными мелкими пятнами по аллее, на фоне Александро-Невской лавры, величаво и громоздко распластавшейся на белесом небосводе. Андрей Алексеевич стоял поодаль от креста, Дмитрий не отходил от него ни на шаг. Марк глубиной души понимал, что ему будет неправильно всю жизнь молчать, скрывать от себя известные факты, и стоило быть благоразумнее. Подойти и искренно принести соболезнование потере ослабленному князю — вот что нужно было сделать, оставив свои прочие чувства.

Андрей Алексеевич не поднимал на Вебера глаз, Марк же смотрел на него искоса, но чисто из-за ракурса и разницы роста. Слушая признания молодого человека, князь незаметно кивал головой, и непонятно было, какие чувства он вкладывает в это. Дмитрий и Владимир отступили на шаг от каждого из них, давая возможность уединенного диалога. В душе Марка холодело и возгоралось снова, болезненно теплилась надежда, но он даже не понимал, на что. Наконец, Глебов, открыв маленькие, усталые глаза, обратился к Марку низким, непоставленным голосом, и это было первое, что от него было слышно за весь день.

— Давно я потерял жену от болезни, и она, будучи на смертном одре, сказала мне, что хочет, чтобы дети наши прожили долгую жизнь. Исполнилось это настолько долго, насколько возможно. — Его голос прояснился, — Мы оба с тобой потеряли важных, любимых нами людей, ты родителей, я сына, но есть в этом мире ещё, то, что можно потерять и не вернуть, и от этого может быть ещё больнее. — Он пронзил Марка взглядом, какого тот никогда не видел в своей жизни — взгляд, полный родительского отчаяния, утраченной надежды и боли, и Вебера прошибло холодом, а в голове сложилось доносимое ему со слов князя. Марк молча склонил голову, чувствуя, будто ветер, внезапно поднявшийся, хлещет по нему со всей силы. Он испытал самое сильное в жизни отвращение к самому себе.

Оставшееся время Марк снова находился отдаленно. Он не мог смотреть в сторону участка, а потому оставался в почти в ста метрах от калитки, на лавке. Царапая ладони и кусая губы, он никого не хотел видеть, чтобы только ненароком не вызвать к себе жалость, но брат всё равно был рядом. Владимир ласково гладил его плечо, прижимаясь, строго сочувствовал. Он слышал то, что сказал Марку князь и тоже был поражен его словами, всё считав с реакции брата. Зная Марка лучше кого бы то ни было, Владимир понимал причину его печали всё сильнее и сильнее и, в конце концов не выдержав, сказал:

— Марк, — позвал он негромко, — ты не всесилен, и не можешь предотвратить всё на этом свете. Такова твоя работа, если этого кто-то ещё не понимает. Тем более, самоубийство, — восхитился безэмоционально Владимир, — этого ты никак не мог угадать, и в жизни.

Не успев посмотреть на брата, Марк заметил, что около скамейки оказался Дмитрий Глебов. Он выражал тоску на своем лице, но при этом находил места и логике. Он тоже слышал диалог Марка с отцом, и потому тоже нашел, что сказать:

— Я уверен, что отец сказал это на эмоциях, он ни в коем случае не сомневается и не принижает Ваш вклад в поиски и вложенные силы.

Марк обвел Дмитрия и Владимира мерзким ему, печальным и растерянным взглядом, смирился лишь внешне, но в душе было тошно от того, что ему сейчас уделяют внимание, стараясь утешить. Он ненавидел такое положение, ему невозможно было быть жертвой или, как уже было пережито, обузой, ношей — чувство слабости и долга — вот что доводило его до крайней ступени.

***

Смеркалось, и в отделении, казалось, не было ни души. Как бы там ни было, Марк возвращался на работу, как в уединенное место, где хоть как-то, но его сердце находило отдушину. Дома бы он сошел с ума, поэтому сейчас он вернулся в участок, где его сразу встретил Александр. Он с ровной, внушающей умиротворение эмоцией смотрел на лучшего друга, чтобы не вызывать в нем того самого ощущения жалости. Подойдя, Зайцев плавно положил руку на его плечо и промолчал. Марк сделал то же самое, не имея на разговоры сил, и друг это понимал. Пройдя в кабинет, где сидел Ян, слегка взволнованный возвращением Вебера, тоже молчащий, Марк сел за стол, украдкой поглядывая на друзей. Стесненный такой обстановкой Юровский кротко извинился, взял со стола принесенное им недавно дело и понёс его в архив.

Александр сел рядом, придвинув по обыкновению табурет, всё молча созерцая трауру. Марку его компания никогда не была чужда, в любое мгновение дня, ночи, он был готов к его присутствию, потому что прекрасно знал, что он разделит любые чувства, будь то сомнение, страх, радость, он мог доверить этому человеку всё. Сейчас его уже меньше терзало, всё почти прошло, но выражало всё оставшееся послевкусие, горькое и неприятное. Зайцев не имел понятия ни о словах Глебова, но понимал заведомо, что происходит у друга на душе. Ему не нужно было никаких объяснений, восклицаний, цитат, он точно пропускал каждое движение его через себя.

Марк приставил руку к лицу, сжимая в слабый кулак, чтобы опереться, но не делал этого, смотрел в одну точку, но после — сразу на друга, и взгляд его сразу становился легче, точно он боялся нагрузить Александра своими переживаниями. Вторая рука лежала покойно на столе, и Зайцев плавно накрыл её своей, чуть касаясь головой плеча Марка. Тяжесть медленно сходила, было тихо и даже немного уютно, впервые за день.

Ян вернулся, мимоходом заметив положение друзей, но сделал вид, что не придал этому значения, сел напротив и, застучав ногой нервно, хотел было что-то сказать, как часы, стоящие у Марка за спиной, пробили полночь. Маятник качнулся грубо, сотрясая воздух. Вебер убедился во времени, снова повернулся и, глядя на Яна с ласковым видом, сказал: — С днём рождения.

Юровский едва успел опомниться, глянул на календарь и увидел там тринадцатое июля. Он улыбнулся своей широкой, доброй улыбкой, благодаря Марка и Александра, его поддержавшего, приятно удивляясь, что друг всё помнит.