Веберы. Достояние

   Прибытие в Петербург в девятом часу вечера обрекало Владимира на скитания — следующий рейс назначен на семь утра. Расстроенно вздохнув, юноша спустился с платформы Балтийского вокзала и очень быстрым шагом двинулся вдоль набережной Обводного канала к Варшавскому мосту. На его пути не было никого, словно город погрузился в вечный сон. Хотя, сложно было жаловаться на малолюдные просторы этого района города, ведь кроме двух вокзалов здесь ничего не было. Это была окраина, за которой Обводный канал выступал своеобразной границей, пересекать которую вроде как никто не запрещал…

Влетев на площадь меж Варшавским вокзалом и большим складом предприятий Краузкопфа и англо-российской резиновой продукции «Макинтош», Владимир окинул уставшим взглядом только отреставрированное здание вокзала и, развернувшись, поспешил в сторону моста. Вода в канале казалась мутной, а от закатного света выглядела ещё и черной. В таком потусторонне трагичном освещении безлюдная местность с доносящимися со Старо-Петергофского проспекта звуками долбежки прессовочных аппаратов, представлялась ещё более зловещей. Не успев сделать и шага на деревянные своды моста, как дорогу Веберу преградили двое рослых молодых людей в форме.

— Сюда только по документам, предъявите паспорт. — Грубо высказался один, отпихивая Владимира на расстояние двух вытянутых рук.

Вебер, оскорбленно фыркнув, не был намерен мириться с подобной наглостью, стал рассматривать служащих и параллельно всё-таки ища паспорт в сумке. Приметив у них красные погоны, Владимир недоуменно вздохнул, нахмурившись, и, вороша содержимое своей барсетки, вкинул, точно это как-то поможет ситуации: — Моя фамилия Вебер, если что. — Служащие только переглянулись с весьма поверхностной реакцией.

Перебирая каждый отдел, Владимир в ужасе глядел внутрь сумки — документов след простыл, причем не только паспорта, но и тех, что он брал собой для комиссии — табель успеваемости, заверенный ректором при отчислении, приказ о зачислении и отчислении, рекомендательное письмо, сохранившееся ещё с девятого года — готовился он по опыту, предусматривая любой поворот событий, но теперь ничего не было. В кармане брюк оказалась лишь выписка с вокзала о его прибытии, которую он неловко попытался предъявить полицейским. Они только усмехнулись, стараясь вложить в это как можно больше презрения, отвели юношу подальше и объявили, что проход дальше Обводного ему запрещен до следующего вечера. Владимир был в ярости, но ничего в ответ офицерам предъявить не мог. Замышляя неладное по поводу своих документов, он решил вернуться на вокзал.

Осмотрев там всё, что было в доступе, а именно перрон и зону оформления, Владимир вновь вышел на привокзальную площадь и, с отвращением закрыв глаза рукой, сел на скамейку. Солнечные лучи устремились прямо в глаза из-за вышек построек завода. Владимира мучала одна единственная мысль — «куда подевались документы, если сумку он всегда держал при себе?». С этой мыслью шло время. Часы на площади пробили без двадцати девять. Готовясь морально спать у вокзала или, как ястреб, караулить поезд до самого утра, Вебер чувствовал себя крайне скверно.

В районе за Обводным каналом все считалось отведенным для мирского существования. А уже внутри Обводного начиналась праздная жизнь. Еще не дорытый до конца канал уже стал разграничителем между миром дворян и крестьянским рабочим бытом. Что можно было сказать о жизни в Петербурге и его социальном разделении, если даже обычный ров с переброшенными через него парочкой деревянных мостиков, стал границей, где замывалось понятие, что господин всегда на стороне своего люда. Владимир, по правде, всю жизнь жил за каналом, хотя сословно относился к тем, кто живет внутри него, но по натуре он всегда был ближе к первым, в детстве чаще водился с крестьянскими детьми, а дворянских опасался — когда приходили гости семьями, он всегда прятался за Марком и не хотел взаимодействовать с гостями без него. Дворянские отпрыски, которым чуждо сочувствие к простым людям, всегда вызывали в нем как минимум грусть, как максимум — отвращение. Даже по мере взросления Владимир выбирал себе в друзей крестьянских гениев, которым по счастливой случайности удалось выбиться на высокий уровень, либо обедневших дворян — Вебер видел в них стойких, грандиозных людей, которым не нужно объяснять, что такое «пойти по миру». Единственным исключением в такой купе друзей был его бывший однокурсник Николай Хорошев.

Оглядываясь по округе, залитой заревом красного диска, медленно утопающего в перспективе канала, Владимир не сразу заметил, как на него кто-то пристально смотрит уже порядка полминуты. Резко обернувшись, он узнал в человеке своего давнего товарища.

— Вов, какая встреча! — Растерянно, но счастливо воскликнул Николай и, подойдя поближе, пожал другу руку, — Как долго мы не виделись…

— Почти полгода. — Резюмировал Вебер, рассматривая Хорошева, — Поздравляю с окончанием Академии, адъюнкт.

Николай, смущенно посмеявшись, прикрывая рот рукой, отмахнулся беззлобно: — Пока что не адъюнкт, и в Академии вряд ли им стану... Почему ты здесь в такой поздний час?

Владимир робко глянул на часы, что показали девять, и, вздохнув, парировал: — Буду ждать утреннего рейса, чтобы вернуться домой. Не стоило в выходной переться в город, когда от Гатчины через Красное ходят два поезда.

Николай разогнул руку, всё ещё оставленную протянутой после рукопожатия, и тут же заговорил: — Остаться тебе негде? — Владимир отрицательно помотал головой, и Хорошев оживился, — Пойдем ко мне? Поспишь на диване, а не на лавочке, а утром поедешь домой. — Вебер смутился такому щедрому предложению, Николай уговаривать не стал, а просто, обойдя, ласково обхватил плечи Владимира и повел его в сторону своей квартиры недалеко от Варшавского вокзала.

Николай Хорошев происходил из семьи зажиточной, «Царицынских пшеничных магнатов» — его родители держали несколько фабрик по переработке зерна в Саратовской губернии. Юноша он был молодой и обаятельный, недурной наружности, хотя и не сказать, что был писаным красавцем — его невысокий лоб невыгодно сочетался с маленьким подбородком и пухлыми щеками, оттого его лицо выглядело слишком круглым, почти как мяч, а глаза сильно вытянуты. Однако, всё спасала его феерично красивая улыбка и добрый, умный взгляд. Ростом он был с Владимиром одинакового, среднего для мужчин. За время обучения в Академии он заматерел, как и все, и вырос душевным белокурым юношей, с которым было приятно провести время, и от него можно было получить поддержку или дельный совет. Владимир особенно ценил его, и, можно было сказать, считал его лучшим другом.

Квартира его находилась на третьем этаже пятиэтажного жилого здания на набережной напротив храма Вознесения Христова — его хорошо было видно из окна, а вдали за ним виднелся Варшавский вокзал. По его словам — досталась от тетки, богатой купчихи Карякиной, что пустила племянника пожить, когда он приехал в столицу на учебу, а вскоре она умерла, за неимением собственных детей отписав квартиру Николаю. Он не был ревностен до богатств наследства, искренне соболезновал смерти тети, но переезжать отсюда ему было попросту некуда.

— Для начала надо начинать работать. Во время учебы отец, по договоренности, содержал моё пребывание здесь, передавал деньги, но теперь я должен делать всё сам. — Рассказал Николай, когда они с Владимиром зашли в квартиру. Вебер, никогда прежде на квартире друга не бывавший, осмотрелся и приметил стерильную чистоту — даже пахло, как в больнице. Николай всегда был склонен к перфекционизму, Владимир подмечал это, когда они учились вместе, но не настолько, чтобы обувь в прихожей стояла под линеечку, а чашки на сушилке расставлены чуть ли не по цветам и размерам.

Зайдя на кухню, Николай включил лампу и предложил другу сесть, готовясь предложить чай. Владимир, не имея привычки сидеть в гостях сложа руки, стремился помочь. Потянувшись рукой до одного из ящиков гарнитура, Вебер был остановлен резким жестом Хорошева, дерзость которого мгновенно сменилась на милость, и Владимир оставил попытки помочь.

— Ты с какой-то целью так в город спешил? — Желая разбавить создавшуюся обстановку, спросил Николай и поставил две чашки с чаем на стол. Лампа ритмично качалась, но Хорошев быстро остановил её рукой.

— В Академию хочу вернуться. — Без лишних прелюдий заявил Вебер, — Буду брать их измором, пока не примут обратно на третий курс. Я имею право учиться в этом университете, я был отличником, но то, что, тогда произошло, это что, как-то ставит на мне крест? Исключение из биологического общества меня никак не покосит.

Николай с сочувствием закивал и обхватил горячую чашку без единого сомнения, спрашивая: — Не понимаю, на каком основании они отказали тебе тогда. Правильно делаешь, ты заслужил учиться, ты был примером всего потока, а они вышвырнули, не соглашаясь ни на какие уступки. — Хорошев презрительно ухнул, — В конце концов, если бы не твой брат, мы бы так и учились в двух офисах крайнего корпуса биологического лицея. Это он спровоцировал министерство, чтобы те подыскали здание. Благодаря ему нам выделили прекрасное место на Измайловском. А что насчет биологического общества… поперли просто из-за того, что наука на фоне всеобщей тенденции «мы добились всего» потеряла свое изначальное значение. Теперь ученые меньше стремятся к открытиям, а в своём же кругу чаще можно услышать насмешку вместо одобрения. Свет на нем клином не сошелся.

Вникая в сказанное, Владимир помешивал чай, стараясь не стучать по стенкам ложкой, но какие-то скрипы все равно доносились от его чашки. Бросив ложечку, Вебер воскликнул: — Ещё и эти офицеры проход преградили, что в городе происходит? Меня тут не было всего-то… полгода?

— Для меня это тоже большая загадка. Стали перекрывать улицы, а причин не называют. Какие-то парни в красных погонах. Наши полицейские носят синие или коричневые. — Сказал Хорошев и заставил Владимира задуматься, — Может, новое спецподразделение? Спроси у брата, он должен знать.

Владимир выдохнул долго и протяжно, и после этого напомнил о себе: — У меня даже проект есть, по которому я могу защититься, так не допускают. — Юноша говорил утомленно, с великим сожалением, — Если бы не тот пожар, вероятно, и не было бы ничего. Я же жил этой учебой, сутками по библиотекам и аудиториям, мне действительно было это интересно. А теперь я исключен из общества и мне вообще никакого разнообразия. Остается препарировать лягушек и проводить опыты с уксусной кислотой.

— Тот пожар для всех был, как снег на голову. Оксюморон, но всё же. — Усмехнулся тяжко Николай, — Прошло уже два года, а у меня всё ещё ощущение, что это просто дурной сон. Что не было ни виновности Паши, ни его гибели, ни твоего ухода из Академии, что это просто не по-настоящему, спектакль, с очень плохим сюжетом. Вернувшись после всего на третий курс один, без тебя и без Паши, я чувствовал себя потерянным, не знал, куда себя деть, с кем общаться. Мне даже пришлось таблетки пить успокоительные, чтобы как-то справиться с тревогой.

— С тревогой? — Дерзко, но без упрека и попыток обесценить переживания друга, спросил Владимир, — Я два года на веронале и на учете у психотерапевта. Но, помимо всего, тот пожар оставил самое неизгладимое напоминание о себе. — Стянув с головы шляпу, Вебер обнажил на свету свои волосы и четко видную седую прядь. Она сильно выделялась и цепляла внимание. Николая вид друга поверг в шок. Ухватившись за подлокотник, Хорошев отстранился, выражая своим видом искреннее сожаление.

Его шея напряглась, и голова внезапно дернулась, склонившись слегка на бок. Владимир от испуга вздрогнул, стараясь прижаться к спинке стула, но Николай выставил руку, скомканно извинившись, и покинул друга, уходя в свою комнату. В поведении его Владимир видел явно что-то неладное.

***

С детства любимым досугом Марка были шахматы. Отец научил его играть в семь лет, с тех пор ни один вечер пятницы не проходил без партии. Константин был мастером детского мата, но и сына он воспитывал с достойным умом стратега, поэтому не всегда Константину удавалось выйти из игры победителем, но это никогда не было для него поражением. Спустя много лет, привычка играть в шахматы осталась, правда, всё не с кем — Владимир неусидчив для такой игры, а более в доме никто не умел. Наконец, нашелся достойный соперник — Александр из-за математического склада ума был профессионалом в этом деле и едва мог проиграть, выкидывая сложные комбинации и ставя друга в неловкое положение. Но Вебер был не из тех, кто выкидывает белый флаг.

Эмануил Ласкер занимал титул чемпиона мира по шахматам на тот момент уже двадцать лет. Не сказать, что между обычными русскими следователями было что-то вроде матча претендентов, но настроены они были серьёзно. Вели учёт и засекали время с использованием старых, но исправно работающих шахматных часов.

Раздумывая над следующим ходом, Александр вдруг заговорил: — Сбежавшие из колонии в Ставрополе… что известно из их личных дел?

Марк недоуменно покосился на друга, вспоминая: — Второй не помню, за что, а сапожник был взят ещё в седьмом году. Удивительно, что решился сбежать только через семь лет. — Зайцев вывел фигуру вперед, на что Вебер почти мгновенно ответил.

— А за что взят? — спросил Александр.

— Он был последним, кому приписали революционный терроризм, он был из какой-то группировки. — Сказал Марк и вздохнул, — Возможно, его товарищ проникся его идеями за время совместного пребывания.

— То есть, можно предполагать, что нам стоит ждать возобновления этого движения? — Риторически спросил Зайцев, передвигая пешку. Фигур на доске осталось мало, а в центре их вообще не было. Создавалось впечатление, что Марк работает от обороны, чтобы настигнуть с резкой атакой, однако, шаха с обеих сторон всё ещё не предвиделось.

— В последние годы вновь растет тревога по поводу революционных настроений. Власть думает, что повстанцы дышат им в затылок. — Задумчиво рассуждал Вебер, тасуя в голове варианты хода и стараясь как можно точнее просчитать дальнейшие действия оппонента, — Кроме того, не считая нашей истерии, австро-венгры стали слишком категоричны по отношению к нашим революционерам. Не так давно задержали радикальную шайку, которая прятала Ленина, и его за одно. Не знаю, как всё повернется, но одно понятно точно — время сейчас непредсказуемое, мировое напряжение растет и непременно приведет к войне в Европе, а это значит, что люди выйдут на улицы и империи долго не протянут. — Марк, раздумав недолго, склонил голову, точно ему пришло озарение, выставил слона перед ферзём, чем обеспечил внезапный мат королю «белых» на другой стороне доски и свою победу в этой партии.

Зайцев восхитился, оценив положение, и с честью положил фигуру короля на бок, комментируя насчет монолога: — Твои слова чиновничеству бы в уши. А то создали себе удобный мир, где не существует проблем простого народа.

Глянув в окно с особой озабоченностью, Марк скинул прежнюю невозмутимость и выдал: — Уже почти десять. Где Вову носит? Он никогда на такое долгое время из дома не уходил.

Александр видел волнение друга, этот взгляд и дрожь в голосе невозможно было перепутать. Вебер подскочил с кресла, гипнотизируя часы и подозревая что-то. Обхватив его плечи со спины, Зайцев, вопрошая, приобнял его, почти касаясь волос. Марк обратил на это внимание и податливо, точно по привычке, отступил назад. Зайцев попытался бы его успокоить устно, но лучше слов было просто присутствие рядом.

Недоверчиво глядя в сторону двери, Вебер чуть развернулся, посмотрел на друга и спросил: — Может, останешься? Завтра вместе на работу поедем. — Александр не стал спорить и, похлопав Марка по плечу, предложил ещё одну партию.