Веберы. Достояние

Молодой человек среднего роста шел по коридору. Шрам через всё его сосредоточенное, но невероятно грустное лицо отчетливо запоминался в памяти каждого, кто сталкивался с ним когда-либо. Невозможно было угадать его настрой, но ясно было точно — его здесь не ждут, и то, что вложено в его сознание — не его мысли. Словно он планировал вторгнуться в чье-то личное пространство, разорвать все обязательства и вывести противника на чистую воду, но всё из этого не имело смысла. В его руке звенел ключ, подвешенный на золотое кольцо, и сейчас он — единственное, что его волнует. Оглядываясь по сторонам темного, как гробница, коридора, он искал замок, к которому ключ подойдет. Наконец, его дорога уткнулась в тупик — высокая железная дверь, обитая по косяку мрамором, с блестящими даже в темноте ручками. Приподняв увесистый замок, юноша вставил ключ в скважину и провернул один раз. По тишине разнесся глухой щелчок, словно сдвинулся шкаф. Молодой человек, сделав два шага назад, выдохнул и отчаянно бросился назад, не желая иметь с этим ничего общего...

***

Рассредоточенность внимания во многих сферах жизни грозит полной потерей контроля. Об этом стоит думать, когда в твоей жизни появляются обстоятельства, ставящие под угрозу нормальную рутину, когда что-то внезапно встревает посреди серых будней и заставляет полностью переменить акценты внимания и приоритеты. Помнить о последнем особенно важно, ведь, пока твои приоритеты остаются непоколебимыми, ни одна проблема не способна сломить моральный дух, но, иногда, и самых сильных людей напасть может выбить из колеи.

Летняя прохлада восприняла свое название в Центральной России слишком буквально и, пока Петербург в кое-то веки изнемогал от июньской жары, от Уральских гор и до Валдая свистел холодный ветер и постоянно лил дождь. Лето тысяча девятьсот четырнадцатого года пришло рано — настолько, что сирень зацвела в десятых числах мая, и, в противовес предыдущим десяти годам, вода в заливе прогрелась аж до двадцати семи градусов, а дожди наконец ушли на второй план. В остальной европейской части России сновала пасмурность и тучные облака, точно всё тепло направили в столицу в честь празднования юбилея — двадцатой годовщины вхождения Его Величества Императора Николая на российский престол.

Однако, приятная летняя пора не могла затмить всего, что накрыло мир и понемногу ввергало простой люд и высокопоставленных особ в разногласия и панику. На контрасте менялось настроение общественности, западные власти не могли найти контакт с восточными, бурились новые скважины добычи полезных ископаемых на каждом из исследованных континентов, искали кусок побогаче и старались всеми силами отобрать его у жадного соседа. Разговоры о геополитике приводили более-менее просвещенных людей в ужас, а те, кому попросту не хватало образования, молились Богу, отводя всемирную войну как можно дальше от своих дней.

В Российском государстве, огромном и всеобъемлющем, нельзя было скрыть того, что в попытке что-то предпринять, устроить решение, становилось только хуже. Старались делать вид, будто ничего не происходит, о врагах иностранных кричали все громче и чаще, но те иностранцы не особо жаловали в противоборство и уходили в тень, словно чего-то выжидая. Не терпели перемен в мире и властители устроившиеся, жаждущие стабильности, конечно же, в свою пользу. Неумолима была их прыть до высоких кресел и почтительных поклонов, до трибун и громких слов, пока они и не представляли, чем на самом деле живет русский народ. В этом не была их слабость, а скорее убогость и ненужность.

Из изолятора поселочного типа в Самарской губернии подле Ставрополя в начале июня совершили побег двое заключенных. Так как по делам они проходили в столице, то и с инцидентом должны были разбираться столичные полицейские, оформившие их в эти отдаленные угодья. Приволжский климат позволил арестантам держать в их избах-камерах окна открытыми, что и привело к их облегченному побегу. По одной из версий беглецы пересекли ограду ночью и спустились по оврагам к проселочной дороге, откуда добрались до Ставрополя и теперь могут скрываться там. Главным вопросом было: как им удалось пересечь ограду, охраняемую денно и нощно? Пятиметровый забор из толстых прутьев, через которые практически невозможно было ничего увидеть. В огромном поле пшеницы искать на следующее утро их было бессмысленно, хотя что-то могло навести конвоиров на след. Марк Вебер понимал, что по прошествии двух недель след преступников давно простыл, но терять надежду было не в его стиле.

— Какая работа была им отведена? Чем они занимались? — Спрашивал Александр Зайцев, пока его внимание не привлек лучший друг возле сваленных у забора остатков строительных материалов, — Марк, ты чего?

Перехватив зонт в руке поудобнее, Вебер кончиком его стал ворошить потрескавшиеся доски, обрубки фанеры, испорченные тросы, чтобы через десять секунд обнажить перед взглядом начальника поселения лежащий на голой земле вырезок обшивки стен, а почва под ним была уж слишком податливой. Отведя мусор, Марк подцепил сайдинг кончиком зонта и поднял его. Начальник, вместе со следователями, с ужасом наблюдал подкоп, вероятно, сделанный наспех.

Переглянувшись с невозмутимым и от этого довольным Вебером, Александр сказал: — Всё-таки, вернусь к вопросу: чем они занимались?

— Один обувщик, этим и занимался тут в основном, а второй как раз строитель, будь он проклят. — Отвечал рассеяно начальник, постоянно кивая головой. Зайцев, внимательно за этим следящий, понемногу стал втягиваться в ритм.

— Давайте все проклятия на потом оставим. — Решительно заявил Марк и, показав на ключника, добавил: — Надо найти, где этот подкоп заканчивается.

Выйдя за ворота, Марк предусмотрительно достал из кармана компас и осмотрелся, рассуждая: — Отсюда Ставрополь на юго-запад, вёрст тридцать. Пешком такое расстояние возможно преодолеть за пару дней…

Перебил его осторожно подошедший Александр: — Давно ты вёрстами расстояние меряешь? — Марк попросил его не придираться к словам и поправил костяшкой пальца его очки, продолжая: — Стройка когда была? Месяц назад, за это время выкопать траншею даже лопатой можно, наверное, километра на три, если они поворотливые, спортивные парни. А они таковыми не были. — За подтверждением Вебер обернулся к начальнику, — Но, если им удалось все провернуть незаметно, значит, они не так уж и глупы, хотя…

Вдруг рядом показался сотрудник начальствующего отделения поселения и несколько застенчиво обратился: — Марк Константинович, а Вы помните, Ваше дело два года назад?

— Поджигатели? — Уточнил Вебер, недоумевая, положил компас в карман и закатил спавший рукав рубашки, — Нашли, что вспомнить, у меня только недавно шрам сошел от ножа. — В моменте Марк замер, уцепившись за мысль и обернулся снова к начальнику поселения и ключнику: — Замки на всех выходах целые? — Сотрудники сорвались проверять, следователи быстрым шагом вернулись в поселение, закрывая ворота и, пройдя через его небольшой главный проезд, вышли к другим воротам, что открываются для въезда крупных транспортных средств. Осмотрев внимательно замок, Марк глянул в щель и заметил раскидистое дерево, стоящее отдельно от тянущейся недалеко рощи. Внезапно внимание всех привлек громкий выкрик офицера, донёсшийся из-за последней избы.

Заглянув в проём между избами, они заметили провалившийся укрытый палас, и в этой яме — офицер, старательно отряхивающийся от земли. Присмотревшись, Марк подал парню руку, вытянув его, но скорее с тем, чтобы осмотреть место без помех, опустился на одно колено и подметил: края ямы посреди травы были в песке. Вооружившись все тем же зонтом, Марк пробил им обвалившуюся землю сбоку и заметил продолжающийся тоннель, прерывающийся именно в этом месте ямой и идущий дальше, в сторону тех самых ворот. Поднявшись, Вебер быстро подошел к ним и попросил открыть.

— Значит, они не планировали уходить в Ставрополь? — Задумался начальник, — Тогда зачем выкопали эту яму?

— Отвлекающий маневр. — Ответил без промедления Марк и, выйдя наружу, подошел к дереву, Александр внимательно следил за всем, что он делает, ведя записи в ходе расследования, Вебер тем временем обошел дуб целиком, щурясь от проникающего меж его ветвей солнца, и постановил: — И ловушка, к тому же. Я больше, чем уверен, что второго конца у подкопа нет… — На обратной стороне дуба Марк заметил большое, глубокое дупло.

— Есть вероятность, что они могли взять ключ тайно? — Спросил Зайцев, окликнув начальника.

— Исключено. — Воскликнул он, — Тем более, они бы не смогли покинуть поселение через ворота незамеченными.

Александр согласился с ним, но, подумав секунду и посмотрев на флегматичных и заметно страдающих от жары охранников, тут же грянул: — А когда у вас караул сменяется? — Начальник уточнил, имеет ли следователь в виду то, что беглецы ускользнули в момент смены охраны, но Зайцев замотал головой: — Достали форму и встали вместо охраны. — Офицер сначала отозвался скептичной усмешкой, но после растерянно завис, утирая пот со лба.

Заглянув внутрь, по стенкам, образовавшимся из естественного продавливания коры, Марк увидел на дне что-то блестящее, опустил руку непритязательно и вытащил из дупла кортик с сияющим узором на рукоятке. Александр, увидев нож в руках друга, мигом поспешил к нему.

Резко стащив чехол, Вебер увидел обломанное лезвие, а у себя под ногами на земле — ключ. Без слов следователи уладили, что это точно такой же ключ, каким запираются запасные ворота для прохода служебного охранного состава. В любом случае, тратить время на поиск подкопа не пришлось, ведь проблема была совсем не в этом. Отдав указания мобилизовать поиск беглецов в губернии и прилежащих к ней, следователям больше было делать нечего.

Дорога обратно в Петербург при лучшем раскладе заняла бы три дня, но экипаж поезда настаивал на пяти. Марк сильно негодовал по этому поводу, но поделать ничего было нельзя. Сев в поезд сначала до Москвы, а потом до Петербурга по главной дороге между двумя столицами, следователи сразу прикинули чем им заняться в длинной, не самой энергозатратной дороге. Самым лучшим вариантом было любоваться русской природой и разделять её плавный и романтичный летний стан, блещущий игривостью солнца и свирепостью ветров. Внутри России всегда было хорошо любящему её человеку. Влюбленность в свою страну — одно из самых лучших и одновременно коварных чувств, которое только может испытать человек.

Красотами её можно восхищаться бесконечно. Как разливается полноводная Волга, как на её берегах возводят города, селятся люди, развивается мир, а река всё течет долгими вёрстами, петляя по просторам бескрайней страны. Вне городов Россия казалась ещё прекраснее, именно об этом и хотелось думать в поезде, видя, как средь полей и лесов мигает закатное солнце, окружившие его огненными перьями облака плавно слоняются по небосводу, утекая в непроглядный черный горизонт, где стеной виден лес, а за ним иллюзия далеких, недостижимых гор. Их тоже в России было достаточно, но Европейская её часть довольствовалась холмами Валдая и возвышенностями, ближайшими к югу, к Кавказу. Каждый уголок страны был усеян своей природой, особенностью и людьми, о которых не говорить невозможно. И каждый народ искренне любит свой мир, со своими традициями, укладами жизни и самобытностью. Как многонациональная страна, Россия была калейдоскопом с огромным багажом всесторонне развитого государства, в котором жили умные, красивые и выдающиеся люди.

Поезд стремился по железной дороге среди лесов Тамбовской губернии, иногда прерывавшихся на пастбища с выгулом лошадей, покоряющими фривольным галопом просторные тамбовские луга. Дорога мнилась вечной, заняться было нечем. Марк, сходя с ума от скуки, резко захлопнул книгу, чем разбудил дремлющего Зайцева. Александр подскочил и хлопнул Вебера по плечу.

— Даже говорить не хочется, — бросил он недовольно, — меня, понимаешь, даже голос мой собственный достал. — Марк рассмеялся, откинувшись на спинку кресла.

— Тебе надо отдохнуть. — Посоветовал Александр, последовав примеру друга.

Марк, мрачно усмехнувшись, посетовал: — Вот в том и дело, что я отдыхаю вдоволь. Работы нет. — Он выставил руку и начал загибать пальцы, — Ловим мелких воришек, раз в два дня ворующих продовольствие из лавки, беспризорников, а по выходным пьяниц из самых разных сословий. У нас последнее, по-настоящему интересное дело было два года назад. А сейчас хоть пылью покрывайся.

— Неужели грустно от того, что у полиции нет работы? Наоборот же, это хорошо, значит, преступность снизилась. — Сказал Зайцев, но предположил загадочно: — Или затаилась…

— Вот! — Вторил Марк, расслабляясь, — Может, я зря об этом думаю? Просто хочется быть полезным.

Поднявшись, Зайцев оперся на плечо Вебера, и взмолился: — Перестань, всем и так ясно, что мы профессионалы, нас уважают и считают полезными, просто сейчас такой период. — Он вздохнул напряженно, — Такое в мире происходит, неизвестно даже, что будет завтра. Живём, как на вулкане. Перестановки в министерствах, какой-то старец с Императрицей, что нас ждёт?

Марк сохранял строгость выражения, покосившись на лучшего друга, закусив губу, и рассудил: — Наша страна никогда покоя не знала. То раздробленность, монголы, поляки, шведы, смута, декабристы… Нам всё время что-то мешает. То ли мы действуем слишком агрессивно, то ли реагируем слишком медленно. Четырнадцатый год на дворе, а у нас до сих пор проблемы с хлебом в столице. Говорят, что «нами движет любовь к Родине». По-моему, слишком поздно об этом заговариваться людям, которые не готовы признавать переговоры и создавать комитет по социальному обеспечению. Кассы взаимопомощи? Хорошо, только стали бы эти кассы в кредит работать, пока у нас всё за Родину отдается? Заработать всё и жить спокойно со всеми в мире, так нет. Молодежь у нас должна в армию идти, а не политикой заниматься. Почему? Почему столько гуманитарных учреждений закрыли? Закрыли лицей, в котором я учился, и отдали здание знаешь подо что?

— Под отделение военно-технического корпуса… — сочувственно продолжал Александр. — Стране, когда она что-то замышляет, не нужны умные люди.

— А вот это ты хорошо подметил. — Улыбнулся Марк с ноткой неудовольствия, — Умные люди никому не нужны, когда их ум заставляет других людей понять, что они тупы, как пробка. — Он ухмыльнулся хитро и загадочно, что его голубые глаза ещё ярче заиграли в лучах заходящего солнца, зелено-карий ободок на одном из них подсветился, а волосы стали золотыми. Зайцев усмехнулся, выражая этим полную солидарность.

Ограничить себя от проведения долгого времени внутри узкого, полупустого вагона, представлялось возможным только на остановках, но и там ситуация оставляла желать лучшего. Холодные ночи в поездах можно было пережить только с горячим чаем, по чему Зайцев был филигранным специалистом. Отмеряя по миллилитру, рассчитывая пропорции, он молился, чтобы поезд не налетел на какой-нибудь камень и не стряхнул всё в пух и прах. Марк же с интересом наблюдал за стараниями друга, укутавшись в плед и прислонившись спиной к окну.

— Как давно ты стал мастером чайной церемонии? — Усмехнулся Вебер, придвинувшись к столу.

— Ты не представляешь, насколько я далек от этого титула. — Процедил Александр и поставил перед другом его чашку, — Попробуй, ты же с сахаром и лимоном любишь.

Марк, осторожно обхватив горячие стенки чашки в надежде согреться, восхитился: — Ты помнишь! — Поднеся чашку к губам, он отпил немного, ощутил приятный жар от кипятка, а вслед ему приторный, но от этого наполненный и терпкий вкус с волной травяного шлейфа, перемешавшись с ароматом. Кислинка от цитруса придала особенной гармонии напитку, из-за чего Марк, подняв на друга взгляд, восторженно прокомментировал: — Божественно.

Александр с удовольствием улыбнулся, придвинул свою чашку и заговорил: — Во мне внезапно не так давно эта мания до чая пробудилась. Я всегда к нему нормально относился, но, когда мне подарили этот рассыпной с розой, мне прикипело. Стало очень интересно. У меня дома есть нечего, а чай по всем шкафам распихан.

— Теперь ты коллекционер, смирись. — Шутливо отозвался Вебер, — А кормишься ты и так обычно по ресторанам, я тебя знаю. — Зайцев только оговорился в оправдание, что в отличие от некоторых он умеет готовить, Марк наигранно обиделся и тут же засмеялся.

Прошедшая командировка была для Марка и Александра первой, за последние два года. Полицмейстер всё время находил причины не отпускать следователей просто так, старался, чтобы они оставались в городе, словно так чувствовал себя спокойнее. Полицейские же, как дети, которым не разрешается по неозвученным причинам гулять дальше своего двора, недоумевали, но спросить так и не решались. Тем не менее, служба находилась во всех уголках страны и работы, как бы Марк не хандрил, всё равно было много.

Ближе к концу поездки, когда поезд уже приближался к Москве, стало проявляться неимоверное чувство сонливости, с которым Марк хоть и пытался бороться, но голова сама клонилась вперед. Зайцев замечал это и взволнованно интересовался.

— Не поспать нормально, в поезде трясет и кресла неудобные, а в Ставрополе какая-то лесопилка все три дня под окнами жужжала. — Пожаловался Вебер, подбирая руки к телу.

Александр, выпрямившись и приняв более удобное положения сидя, предложил Марку поспать, положив голову на его плечо. Хмыкнув устало, Вебер спорить с предложением не стал и повиновался. Уложившись, Марк ощутил приятную расслабленность, глаза слипались, а солнце за облаками так и норовило засветить в лицо. Через пару минут Вебер успокоился и заснул, пока Александр с задумчивостью перелистывал страницы книги и чувствуя притягивающую на свою сторону тяжесть на плече.

Главной остановкой на пути считался Казанский вокзал. Московская остановка, конечно, длилась долго, но поезд решили не перегонять между отстойниками, что сократило путь от предполагаемых пяти дней до четырёх. В Москве было чисто, красиво, но пасмурно. Всё окрасилось в зелено-серые цвета вместо привычных бежево-золотых. Марк в бывшей столице бывал редко, в отличие от Александра, для которого после поступления в Пажеский корпус Москва стала вторым домом. Какое-то время, он даже думал переехать сюда и работать в московской полиции, но малая Родина удержала.

Когда поезд прибыл на станцию, Зайцев не сдержал любопытства и решил выйти на платформу, осмотреть вокзал. Марк отказался составить компанию, предпочитая поспать ещё немного. Оставив друга, Александр вышел из вагона, сошел на перрон и, мирно наблюдая за мельтешащими пассажирами, изучал постаревший, но всё такой же живой Казанский вокзал, который до недавнего времени величали «Рязанским». Скромный, невысокий шпиль главного здания возвышался на почти пустой площади «трёх вокзалов» — Каланчёвской, в мутности облачной погоды крыша вокзала казалась серой. Звенели колокола отправки, играло отблесками ограничительное зеркало. Пройдясь вдоль поезда, могло создаться впечатление, что поток людей бесконечен. Однако, среди этого потока Зайцева окликнул человек.

Развернувшись, Александр увидел подле себя высокого, худого молодого человека в очках, гораздо крупнее тех, что Зайцев задумчиво поправлял на себе, с сивыми волосами, высоким лбом и узкими губами. Костюм на нем, откровенно говоря, не сидел. Поклонившись, он вкрадчиво представился дрожащим от волнения, невыразительным голосом: — Меня зовут Анатолий Киреев, я член Всероссийского биологического общества, мне поручили передать это послание Марку Константиновичу Веберу.

Удивленно раскрыв глаза, Александр рассмотрел протянутую ему бумагу и с долей опасения принял письмо, обещая передать его Марку. Молодой человек ещё раз поклонился и удалился настолько быстро, что Зайцев даже не успел спросить, что в послании. Убедившись, что на конверте нет никаких печатей и даже подписи, Александр поднял голову, а юноши уже и след простыл. Недоверчиво фыркнув, Зайцев решил вернуться в вагон. К своему спокойствию, он застал Марка спящим.

***

Приближение к столице пассажиры почувствовали благодаря тому, что под пледами и в накидках становилось безумно жарко. Облачившись в легкую одежду — преимущественно льняную, на подъезде к станции Николаевского вокзала, когда поезд затормозил, въехав в арки станции, вокруг платформы всё будто ожило, зашевелилось. С Невского проспекта доносились напрямую клаксоны автомобилей, которых почему-то стало в столице подозрительно много, цоканье копыт и стук колес повозок о каменную дорогу. По платформе активно зашагали высокие мужчины-служащие в камзолах и фраках с длинными фалдами, как в самых настоящих музеях реликвии и наследия.

Марк дремал всю дорогу от Москвы до Петербурга, прервавшись лишь на станцию возле Твери, чтобы подышать свежим воздухом. Проснувшись окончательно, Вебер приподнялся, потирая глаза, осмотрелся, пока Александр возле него собирал сумку. Увидев, что друг проснулся, Зайцев встал с места и принялся вытаскивать багаж с верхней полки. Вещей было немного, но держать все на сиденье тоже было невозможно. Посмотрев на Марка пару секунд, Александр вдруг вспомнил, стащил книгу со стола и, вытащив письмо, протянул его Веберу. Марк, закончив завязывать галстук, вопросительно поглядел на Зайцева, принял письмо и стал его разворачивать.

— Подошел какой-то парень на Казанском, вручил, сказал тебе передать. — Поведал Александр, встряхивая и складывая пиджак в сумку, — Что там?

Сорвав с уголка сургуч, Марк достал сложенное послание с подписью Всероссийского биологического общества — Веберу оно было знакомо не понаслышке, ведь Владимир состоял в этом обществе последние четыре года. Это собрание представляло собой совещания и клуб по интересам, где научные умы обсуждали перспективы развития в их стране и со вздохом после всех рассуждений полагали, что в Европе хуже. Но о чем решили оповестить Марка? В письме с подписью председателя было вынесено крупными буквами, что Владимир Вебер из этого общества исключен. Марк изобразил искреннее недоумение на своём лице, опомнился от вопроса друга и, отшутившись отвлеченно, положил письмо в карман сумки.

Даже через подошву ботинок перрон казался неестественно горячим. Его слегка потрясывало от вибрации, всё ещё исходящей от поезда, от шагов людей и бега носильщиков. Следователи вышли с поезда. Зайцев затормозил, выпрямляя спину и обращая к солнцу, проникающему сквозь стеклянный потолок вокзала, своё горящее бледными веснушками лицо. Марк, ухватив лучшего друга, приобнял его за плечи и повел по направлению к терминалам и выходу.

— Мы пока ехали, я тут подумал, — заговорил Вебер игривым тоном, — какие у тебя планы сейчас?

— Никаких. — Ответил Зайцев, — Прийти домой и лечь спать. Сейчас же вечер, да? С поездками ощущение времени замыливается.

— У меня идея. — Улыбнулся Марк и остановился, — Ты же никогда у нас в Красном Селе не был? Пять лет дружим, может, погостишь у меня денёк, что скажешь? — Зайцев впечатлённо хмыкнул, приоткрыв рот в раздумьях, но долго на это время не тратил и, успокоившись, с удовольствием согласился.

Александр видел их двухэтажный дом с выразительным возвышением по центру и широкими окнами, обрамленными белыми трафаретами, только издалека, поэтому, оказавшись на дворе, он оглянулся, примечая ровно остриженный газон, пышные кусты пионов, наконец-то распустившихся во всей своей красе, и свисающие над калиткой ветви ивы, растущей за забором. Недавно поставили новое крыльцо, с навесом над дверью, и обновили саму дверь, стремясь освежить дом и придать ему и внешнего уюта. Зайцев подмечал, что дом и участок Веберов выглядит приятнее всех, что встречались по пути. Шелест листвы и доносящийся клик уток с озера создавали приятную сельскую атмосферу.

Отворив дверь своим ключом, Марк окликнул заинтересовавшегося цветами Зайцева и пригласил в дом. Взойдя на крыльцо, Александр оценил перспективу стены с новой голубовато-сиреневой облицовкой и прошел внутрь вслед за Марком. На пороге дома их, как и привычно, встретил Егор Феликсович Некрасов, поклонившись.

Молодые люди поприветствовали его в ответ рукопожатиями, Вебер с улыбкой спросил: — Найдется Александру Евгеньевичу комната? — Егор Феликсович восхитился на секунду, переключился к Зайцеву и, попросив немного подождать, удалился в сторону лестницы. Марк стал проводить другу экскурсию по первому этажу.

— Лестница на второй этаж, под ней проход на веранду, — после он показал направо: — Это гостиная, совмещенная с библиотекой, а слева столовая, чуть дальше в глубине кухня, а ещё дальше людская. Левая сторона дома немного больше правой, тут ничего не поделаешь, да и так даже удобнее.

Осматриваясь по сторонам с неподдельным интересом, Александр посетовал: — Это всё оформляли ваши родители? — Марк кивнул и обратил внимание туда же, куда и Зайцев — к трюмо, где перед зеркалом стояли семейные фотографии, — У них был потрясающий вкус…

В этот момент спустился Егор Феликсович, а вместе с ним его дочь Полина. Она поклонилась молодым людям, сказав, что комната в полном порядке. Егор Феликсович предложил провести Александра, на что он согласился. Марк же спросил у Полины дома ли Владимир и, получив утвердительный ответ, решил подняться к нему.

Владимиру неделю назад исполнилось девятнадцать лет. Просто задуматься о том, насколько он вырос, и теперь он взрослый, осознанный человек, мужчина, это вводило по меньшей мере в оцепенение. Он вырос игривым, саркастичным, стремящемся к науке романтиком, и теперь не хотелось даже стараться назвать его ребёнком, ведь к этому слову он даже внешне просто не подходил. В нем отпечаталось очень много от матери — густые черные волосы, теперь перебиваемые лишь седой прядью, округлый нос, играющие блеском голубые глаза и светлая, напоминающая фарфор, кожа. Владимир был хорош собой, и от этого ему мечталось многое, без наглости, конечно.

Сейчас он сидел в комнате, изучая образцы микроорганизмов мха под микроскопом. То и дело подкручивая стойку, он отводил взгляд и что-то записывал, добавляя схематичные рисунки. Любовь к науке с детства не ушла от него ни на миллиметр, только лишь с опытом прибавилось больше лабораторных навыков, он стал обращаться с приборами виртуозно, знать ещё больше, и не видел в своем учении предела. Когда Марк зашел в комнату, Владимир не сразу заметил его, но, ощутив перемещения за спиной, отвлекся и поприветствовал брата с улыбкой.

— Прости, что пришлось вырваться прямо перед твоим днем рождения. — Извинился Марк и сел на кровать, рассматривая увлекательный процесс изучения, — Но, я вижу, подарок понравился.

Владимир улыбнулся ещё шире, отвечая: — Конечно, у предыдущего совсем линза не фокусировалась последнее время, да и стойка барахлила. Этот отлично работает, спасибо.

Ответив на благодарность брата, Марк задумался на пару секунд, пока Владимир снова возвращался к работе, но тут же вспомнил, поднимаясь: — Мне послание передали.

— Какое? — Не отрываясь, спросил Владимир.

— Из Биологического общества, — сказал Марк и положил письмо на стол.

Владимир откинулся на спинку стула, глядя на письмо, словно на придавленную муху, выдохнул и, понимая, что оправдываться ему не за что, ответил: — Да, меня исключили.

— Причина явно серьёзная, раз они решили доложить мне об этом лично. Странно, ведь ты совершеннолетний, я уже год как не являюсь твоим опекуном. — Отозвался Марк.

Издав гортанный звук, выражающий крайнее недовольство, Владимир возразил: — Там не написано? — Марк отрицательно помотал головой, и тогда юноша воскликнул: —Они там все поголовно кандидаты наук да ординарные профессора, от этого давление со всех сторон. У меня нет образования! Я Академию на втором курсе бросил.

Марк озадаченно и весьма неуверенно парировал: — Ты взял академический отпуск, потому что лечился, это они не согласились принимать тебя обратно на третий курс.

Владимир обиженно вздохнул, обратил к брату невозмутимый взгляд и поправил: — Я и сейчас лечусь. — Он вытащил из кармана таблетницу с мутной, затертой крышкой и повертел её в руках, — На таблетках живу, как доктор прописал. — Видя напряженный настрой брата, Владимир убрал с лица трагичную усмешку и заговорил вполне естественно: — Да и мне никогда не нравилось в этой шайке толстосумов, не имеющих в действиях и словах даже намека на любовь к науке. — Юноша упер голову в руку, поставив её на подлокотник, как тут же Марк обнял его, утыкаясь лицом в затылок. Владимир на это улыбался уголком губ, с хитростью и неприкрытым наслаждением. Неожиданно в дверях комнаты показался Зайцев, чему Владимир крайне удивился.

— Привет, — ответил радушно на приветствие Александр, — с прошедшим. — Владимир приятно поразился памяти друга, приложив руку к сердцу. Марк, выпрямляясь, обратился к другу с немым вопросом. Зайцев, скромно подвинувшись, указал в сторону ванной комнаты: — Да там просто в ванной лягушка сидит.

Подскочив, Владимир во всю прыть понесся в сторону ванной, стараясь как можно скорее ускользнуть от ошарашенного взгляда брата, в то время как Марк, сев на кресло, отозвался: — Он опять лягушек вылавливать начал, чтобы потом их препарировать. Я думал, он когда-нибудь уйдет от этого, но нет, опять в нём Базаров проснулся. — Вебер цокнул, усмехаясь, закрывая лицо рукой из-за прорывающегося смеха, слыша, как брат в соседней комнате охотится за своей добычей.

***

Смеркалось нескоро, но дома все плавно готовились ко сну. Шумела вода по трубам, об стенки мелких колодцев звенели стиральные доски, складывались одна к другой тарелки и, почти высохшие, они вставали на полки. С улицы тянул приятный аромат скошенной травы, журчал тонкий ручеек, протекший меж усадеб от озера. Туманный вечер после жаркого дня отдавал всю свою заботливую прохладу, обеспечивая ясность ума перед сном. Ненароком птицы низко пролетали возле окон, но совсем не к дождю, а из-за низких веток, к ночи стремящихся к земле пуще прежнего.

Марк имел привычку свои мокрые волосы пару минут сушить у окна, в любое время года — влажность воздуха позволяла делать волосы более пышными. Сплетя слабую косу, Марк закрыл кабинет на ключ и ушел в свою комнату, находящуюся рядом. Это была спальня чуть больше размером, чем у Владимира, с выделенной гардеробной вглубь комнаты, зеркалом и двухспальной кроватью. Комната всегда казалась темной из-за изумрудного цвета обоев и преобладающего темного оттенка дерева в комнате, оттого помимо темноты комната выглядела дорого. К тому же, это была единственная жилая комната в доме, в которой не было внешних окон (кроме небольшой форточки в гардеробной). Но Марку она очень нравилась, по крайней мере тем, что он жил тут с самого детства и желания что-то менять у него не было.

Включив висящее у двери бра, Марк прошел к кровати и, осмотревшись, сразу лег на спину, долго выдыхая и прикрывая глаза. Спать дома всегда было приятнее, разве что, не всегда получалось — таковы издержки профессии. Пока есть возможность возвращаться домой, пока есть те, кто тебя ждет, мотивации хватало выше крыши. Из щели в двери поступал свежий воздух с балкона, дом медленно погружался в сонное умиротворение.

Не успев даже близко провалиться в сон, Марк услышал скрип петель и, повернув голову, увидел заглядывающего в комнату Владимира. Приподнявшись, Марк кивнул, когда брат прошел и сел на край кровати, укутавшись в кофту, что почему-то была на несколько размеров больше Владимира, но очень любима им. Владимир выглядел серьёзнее и тоскливее обычного, хотя глаза не показывали этого настроя. Марк заведомо понимал, что его ожидает разговор.

— Я ещё до твоего отъезда поговорить хотел, а тут ещё исключение из биологического общества, в общем… — Владимир неловко обхватил плечо, — я думаю попробовать вернуться в Академию. Мои одногодки выпустились в этом году, чем я хуже?

— Ничем не хуже, — подбодрил Марк, подбираясь поближе, — если ты действительно этого хочешь, никто не имеет права оспаривать твой пожизненный грант.

Владимир закивал, вздыхая мучительно и громко: — Один раз они мне уже отказали, как будто не откажут второй, третий раз?

— Будем пробовать четвертый, пятый раз, пока они не согласятся, — сказал Марк, чему Владимир грустно улыбнулся, опустив голову, — сами же говорили, что в науке важно упорство, вот и прояви его. — Он положил руку на плечо брата и улыбнулся, — Что бы не происходило, ты знаешь, что я буду на твоей стороне.

Ответив на поддержку брата, понемногу пришедший в чувства Владимир оговорился будто отвлеченно: — Я ещё ассоциаций опасаюсь…

— Про здание даже не волнуйся, оно не похоже на прежнее. — Поведал Марк, чем вызвал крепкое недоумение, — Академию перенесли в новое здание на Измайловском проспекте. Уже полтора года как, я думал, ты в курсе.

Новость Владимиру весьма понравилась, поэтому он, оживленный и вдохновленный, решил удалиться. Обняв брата и пожелав ему спокойной ночи, юноша ушел, зная привычку Марка оставлять дверь открытой. Снова опустившись на спину, Марк закрыл глаза, медленно погружаясь в сон, чувствуя, как он легко проникает в каждый уголок тела. Нахлынувший дрём попытался прервать неясный, негромкий хлопок вне дома, но, даже не попытавшись определить источник звука, Марк мгновенно заснул.