Веберы. Достояние

Проливные дожди отмывали пыльные улицы Ливерпуля. Светили новые фонари, даже внутри самых необитаемых улиц. Казалось, будто всё вокруг дополнительно подсвечено, пытаясь найти ту самую «иголку в стоге сена». Невероятно было спрятаться в толпе, когда поезд с опозданием прибыл в десятом часу вечера. Лишь ускользая от взглядов и долгих зрительных контактов с проводниками и сотрудниками вокзала, можно было безопасно добраться до места, пока остаются считанные мгновения, как документ сойдет с рук инспектора, и твоя фамилия окажется в розыске. Считая себя безупречным шахматистом, Луи де-Калгари позабыл обо всем в момент, когда его первый раз заключили под стражу. Теперь он не имел права сдать себя во что бы то не стало.

В кабаре баре было по-настоящему тихо. Сцена была пуста, хотя вечер был в самом разгаре, а запертую дверь закрывала шторка и висела табличка «закрыто», тем не менее, в центре зала горел свет. Метрдотель стоял в отдалении, подобрав к себе подчиненных. Они мирно следили за двумя господами за столом, не спуская с них взгляд. Одного они видели лишь спину, но слышали голос и прекрасно знали кто он такой — функционер городской палаты Майлсон не изменял своим привычкам играть в покер по вечерам субботы, и никто не мог ему этого запретить.

На столе переворачивались одна за другой карты и горели шевелящиеся от дыхания свечи. Майлсон, пребывая в весьма праздном настроении, пальцами то и дело касался железного подсвечника, покачивая его так, что воск вытекал из созданного вокруг фитиля углубления. Метрдотель и официанты вздрагивали, их словно держали в заложниках, они не могли издать и звука, поэтому хватались за начальника и поглядывали на дверь. Вот, бросив очередную карту, Майлсон заговорил хриплым басом, смеясь:

— Все сетуют о моей благотворительности, какая, мол, беспечность. Неужели они думают, что содержать сына-наркомана легко? Ещё и неродного… Вздор. — Он огрызнулся сам себе, — Пока он дает мне возможность понимать, что он ещё чего-то стоит — будет жить, а иначе не протянет.

Собеседник с усмешливым видом слушал, даже не пытаясь казаться добродушным, просто перекладывал фишки, поднимая взгляд иногда, убеждаясь, что мужчина не уснул. Его угрюмый вид, не сочетающийся с сумасшедшей улыбкой, расплывшейся словно по всему лицу, не внушал ничего, кроме тревоги. Ресторан напоминал дворец во владении злого духа, этому способствовал шквальный ветер за окном и непроглядная стена из дождя.

— Такой мерзкий вечер. — Заявил с отвращением Майлсон, оглядываясь на неприкрытое шторами окно, по пути заглядываясь на напуганных официантов и напряженного метрдотеля, готового встать на сторону сотрудников, — С другой стороны, не будь у нас такого милого держателя ресторана, мы бы вымокли насквозь. — И отвернулся, смеясь.

Стрелка часов приближалась к одиннадцати, набатом зазвенела хлипкая дверь. Метрдотель дрогнул, резко повернувшись. Гости заинтересованно глянули на дверь, но не проронили ни слова. С осуждением осмотрев господ, метрдотель им назло вытащил из кармана ключ и, взобравшись по лестнице, провернул его в замке. Дверь мигом распахнулась, в комнату влетел сильный порыв ветра и вместе с ним человек. Взмахнув зонтом, он оставил множество капель на красном ковре и сам обнажил в темноте свои ярко выраженные скулы. Настрой игроков мигом пропал. Они опустили карты рубашками вверх и смахнули фишки. Спустившись вниз, мужчина крикнул на французском: — Сволочи! — Чем сотрясло заведение до самого цемента.

Майлсон обратил к нему свой взгляд: — Луи, ты вечно чем-то недоволен. — На что в ответ Калгари сбросил на пол перчатки и с рыком выдохнув, осмотрел свои ладони.

— Я тебе говорил держать своего пацана на коротком поводке, что за дела? Почему меня обвиняют в провокации недееспособных? — Орал Луи, пытаясь отдышаться, — Опять влез не понятно куда за очередной подачкой. Или сам сдал. — Он медленно перевел взгляд на Майлсона, заставляя его сжаться, тот сразу поднял руки.

Выхватив со стола первый попавшийся предмет, Калгари подскочил ближе и, схватившись за спинку кресла, направил его в сторону лица Майлсона, остановившись буквально в трех сантиметрах. Джейк рефлекторно дернулся назад, прошипев что-то под нос, и наконец задал желаемый вопрос: — Что случилось?

— Отправляй своего сына из города, а лучше из страны. — Процедил Луи, бешеным взглядом смотря куда-то сквозь Джейка, — Мать смогла внести залог в полиции, но у них откуда-то информация о перемещениях Джерома, а значит могут понять, что это он поджег вагон.

— Подожди, — опешил Майлсон, — разве не сам этот русский посол поджег? Это была чистой воды провокация со стороны русских.

— Эти русские его и задержали за час до пожара. — Ответил Калгари и снова заорал от негодования, — Какого черта ты перед этим русским права качал, защищая Джерома? Поверь мне на слово, этот Вебер, как репейник, ты хочешь, чтобы он сейчас всю документацию поднял? Твоя фамилия тогда тоже всплывет, не волнуйся. Тот оружейный склад на заводе твоя компания финансировала.

Луи бросил вилку на пол и отошел широким шагом в сторону, Майлсон с ужасом поглядел ему вслед и воскликнул: — Ты же обещал, что всё будет гладко!

— Потому что, если бы не тот проректор, отказавшийся сотрудничать, мы бы давно всё уладили, и спокойно проводили наши дела. Пожарные и полиция заняты работой, они бы нам не помешали. А насчёт следака — кто ж знал, что у него с собой оружие!

— Он отстрелялся? — Возмутился Майлсон, — Я и без тебя знаю, что это за заноза. Получается, недооценили русскую полицию?

— Недооценили. — Отрезал Калгари, — Удали Джерома, он не нужен тут.

Джейк засмеялся, запрокидывая голову, но, скорее, это была истерическая усмешка: — Ладно полицейский, но не справиться с каким-то стариком-проректором и студентом? Ты грозный лидер или кто?

Чувствуя удар по самому больному, оскорбленный Луи дерзко развернулся и, ухватившись за ворот рубашки Майлсона, со всей имеющейся у него силой сжал его, потрясывая сенатора, желая точно вытрясти с него последние жизненные силы. Приблизившись к его лицу, Калгари, пропитанный злобой и ненавистью, рявкнул: — Я грозный лидер для тех, кто без меня сдохнет в нищете, для тех, кто молит о пощаде в любом случае. Этот мусор, который должен утилизировать себя сам.

— По-моему, — прохрипел настойчиво Джейк, — этот мусор перестает нуждаться в такой кормящей руке, как ты.

— Если скот начинает кусать руку, которой его кормят, то зачем рубить свою руку, если можно зарубить скотину? — Заключил Луи и опрокинул руку, желая, чтобы оппонент ударился головой об стол.

Упершись локтями в край столешницы, Майлсон пару секунд приходил в себя, угрожающе рассматривая человека, составляющего ему компанию в покере, а после, обернувшись, спросил: — А ты что делать будешь теперь?

— Во Францию поеду и скроюсь. Ищет же меня английская полиция, и, если меня поймают, никакие деньги не помогут. — Калгари схватил свои перчатки, зонт и направился к двери. Передразнив метрдотеля, он вышел из заведения, громко хлопнув по косяку. Заметив, что Майлсон пристально следит за тем, чтобы метрдотель закрыл дверь на ключ, молодой человек закрыл замочную скважину телом, делая вид, что двигает ключом. Майлсон, желая удостовериться в правильности его действий, встал с места. Официант, подоспевший поднять брошенную Калгари вилку, пересек взгляд с метрдотелем и, выхватив со стола вазу, одним взмахом оглушил Майлсона по затылку, а его компаньона по лицу. Джейк, качнувшись, свалился на пол.

Метрдотель откинул штору от двери и обратился к другому официанту: — Жан, ты всё запомнил? — Названный парень кивнул весьма уверенно, — Зови полицию, перескажи им всё, что слышал. — С Жаном пошли ещё двое на подмогу в случае нападения, а метрдотель выдохнул, сев на пол и прислонившись спиной к стене, и устало пожелал с драматичной паузой: — Когда вас уже посадят? Сами вы скоты.

***

Вечером двадцать восьмого апреля в Четвертом отделении работы было больше, чем обычно — к завтрашнему переводу документов прибавилось три новых дела, и когда ими заниматься было непонятно. Одно из этих дел было напрямую связано с полицией — жалоба на неподобающее поведение сотрудника при исполнении — во время осмотра места происшествия был украден амулет хозяйки дома. Офицер клялся, что ничего не брал, но женщина продолжала настаивать на своём. Марк нервно смотрел на часы, считая минуты до отправления последнего поезда в западном направлении за сегодня и понимал, что сосредоточиться на чем-то одном не получится.

— Кто ещё был в комнате во время осмотра? — Спросил Вебер.

— Я и он, всё, больше никого. — На выдохе с истеричным тоном вскрикнула мещанка, закрываясь шалью.

Заткнув вновь пытающегося оправдываться по десятому кругу офицера, Марк осмотрел свой стол и заметил лежащую под стаканом с разной канцелярской мелочью, монету. Вытащив её, Вебер посмотрел сквозь её отломанный кусочек лицо трясущейся от негодования женщины и, изогнув бровь, спросил: — Когда Вы видели свой амулет в последний раз?

— Два дня назад. — Ответила мещанка обиженно.

— Я так понимаю, что Вы живете не одна, муж, сын есть. — Подметил Марк, — Почему тогда Вы решили, что он пропал именно когда пришел сотрудник полиции?

— Вы сейчас моего сына обвиняете? — Оскорбилась женщина, приложив руку к груди, — Мой Иннокентий адъюнкт инженерного университета, отличник, золото…

Не желая слушать про её ненаглядного, святого сына, Вебер отрезал: — Я не прокурор, чтобы обвинять. Я что, только Вашего сына назвал?

Отстранившись, женщина неуютно признала: — Муж мой дома почти не появляется, пьянствует где-то.

Даже без владения богатым опытом работы с людьми, можно было простроить причинно-следственную связь, что Марк и сделал, задал простой вопрос: — А когда муж появлялся дома последний раз? — И стал ждать великолепной реакции, практически не моргая.

Женщина несколько раз за эти пару секунд переменилась в лице, зависла на мгновение и выдала: — Позавчера… — В голосе прозвучало сожаление и замешательство. Наблюдать за осознанием всегда было интересно, чем Марк и окружающие дело немногочисленные сотрудники и занимались. Через полминуты мещанка расстроенно резюмировала риторическим вопросом: — Муж пропил мой амулет?

Вебер с эмоцией полной очевидности развел руками. Женщина виновато опустила взгляд в пол и извинилась. Офицер встал с места и склонил голову перед Марком. Следователь неприхотливо отмахнулся. Проводив мещанку, Вебер вскочил с кресла и, хватая сумку и плащ, воскликнул: — Какого чёрта я трачу на вас время? — Сказано это было без жалобы, искренне для выражения эмоции. Офицер быстро откланялся, смекнув, что начальник не в настроении. Крайний раз взглянув на часы, Марк ринулся в сторону двери, зажав в руке ключи. Его путь преградил Зайцев, чем очень Вебера удивил.

— Время десять, я думал, ты домой ушел. — Отозвался Марк взволнованно.

Александр выглядел, как всегда, как будто сделал великое научное открытие. Он помотал головой и рассказал: — Заинтересовался после твоих слов про Путиловских стрелков и попытался найти какую-то информацию. Оказывается, Ян пробил их оружие по своим каналам, и выяснилось, что вместо стертых номеров на винтовках стоят пломбы какого-то французского предприятия, эти же пломбы нашлись и на оружии из дома Вальева.

— И что? — кивнув, требовал продолжения Марк, видя, что тирада не закончена, — Не томи.

— Это предприятие переводит списанное оружие, то есть, делает его контрабандой, а принадлежит оно тому господину, которого ты осадил в ресторане в Ливерпуле. — Следователи в привычной манере восхищенно переглянулись. Марк, проведя рукой по плечу лучшего друга, с улыбкой пожелал: — Найдите этих контрабандистов. Расцелую, когда вернусь. — Крикнул он, уходя. Зайцев довольно усмехнулся и с безумным азартом в глазах обратился к офицерам, прося позвать Яна.

Когда Юровский всё-таки пришел, Александр медлить не стал и агитировал товарища отправляться к Путиловскому заводу. Не задавая лишних вопросов, Ян последовал за ним, захватив у служащего свой табельный револьвер. На улице давно смерклось, поэтому эта затея могла быть весьма провальной, о чём Ян напомнил по пути.

— Мы просто проверим ворота и местность, чтобы знать, как подбираться завтра. — Сказал Зайцев, осматриваясь.

— Зачем я тогда табельное взял? — Разочаровано спросил Юровский, разглядывая свой пистолет. Зайцев быстро опустил его руку, разглядывая высокий забор, на котором горел один единственный фонарь. Внутри забора и вокруг было достаточно тихо. Шумели лишь остывающие станки и паровые машины. С поселений временной застройки доносился глухой лай собак, от строящихся домов поблизости звучали ритмичные удары молотком. Ни единой души, поэтому следователи пробрались к воротам, благо, они были высокими и резными, поэтому заглянуть внутрь проезда не составляло труда. Подсветив служебным фонариком белую песчаную дорогу вдоль глухой черной стены здания, Александр не увидел на ней свежих шагов или отпечатков шин, поэтому, сомневаясь, осветил стену, пройдя чуть дальше. Опасающийся за неудачу слежки Ян оставался, прижавшись к забору. Зайцев осветил стену и заметил на ней яркую белую царапину, словно по ней протащили лестницу, и четко возле окон первого этажа крайнего блока цеха. Повернув голову, Александр спросил шепотом: — Это здание относится к вагонному цеху?

— И вагонный, и оружейный, всё смешанно. — Ответил Ян.

— Значит, начальство цеха сидит именно тут? — Обобщил Зайцев и выключил фонарик, возвращаясь к служебной машине, — Поехали, завтра днем накроем их с опергруппой. — Предвосхитив замечания Юровского, он его успокоил: — Марк оставил официальный ордер, всё хорошо.

Весь путь обратно Ян вспоминал порядки при прошлом руководителе, сравнивая ненароком. Следователи, ввиду своих характеров в духе перебранки пришли к выводу, что оба, и прежний, и нынешний, непримиримые трудоголики и энтузиасты, при которых отделение не сможет грянуть в забытие, только лишь Марк моложе и гораздо энергичнее, а склонность к спорам в начальстве — одна из самых важных черт.

***

На Варшавском вокзале к позднему вечеру закрывались некоторые проходы, оставалось два междугородних рейса в два направления и один зарубежный. Сверившись с расписанием и календарём, стало ясно, что завтра, в воскресенье, зарубежного направления не будет, а значит шанс перехвата снизится до нуля. Прокручивая в голове все варианты развития событий, Марк не сразу обратил внимание на то, что сотрудник возвращает ему его паспорт после регистрации. Забрав документ, Вебер вышел на платформу и посмотрел на часы — часовая стрелка приблизилась к одиннадцати — поезд снова задержан. На перроне было пусто, в стенах задержался грохот колес, словно поезд пролетел только что. Эхом гремел город извне, но сейчас для Марка всё звучало громче, чем обычно.

Состав пришёл из депо, новый, чистый паровоз с непривычно длинным носом и спрятанной от этого трубой. Заглядываясь на эту красоту, черный чугунный стан и огромные колеса, Марк прошел к центру, но решил всё-таки изменить своей привычке и в последний вагон более не заходить. Открылись двери вагона, и на платформу передохнуть и затянуть свежего городского воздуха, вышел машинист и его помощник. Паровозом управлял заслуженный и признанный машинист Котов, знакомый многим в столице и по стране. На станциях его встречали с теплотой, а пассажиры могли ему довериться. С Марком они также были знакомы, поэтому, заметив Вебера неподалеку, машинист окликнул его.

— Добрый вечер, Матвей Михайлович. — Ответил с почтением Марк, пожимая машинисту руку.

— Добрый, Марк Константинович. — Улыбнулся Матвей и спросил заинтригованно, — По делам за границу?

— Все мы туда за этим. — Посетовал Вебер, усмехнувшись. В отстранении у самого паровоза стоял юный парень, листающий тонкую брошюру по инженерному делу. Котов заметил интерес следователя и пояснил:

— Это сын мой, Гордей. Подрос, кафедру в Инженерном училище окончил, теперь обучаю его лично, сам захотел, взял его помощником. — Матвей посмотрел на него с отцовской притязательностью и продолжил: — Обучается с удовольствием, но так иногда своенравен. Ему шестнадцать, молодые люди часто запираются в себе, слово не вытянешь. Мой хоть как-то с семьёй контактирует, а у моего брата сын того же возраста — только и находит повод поругаться. Что с этим делать, ума не приложу.

Марк для советов находился в выгодном положении, поэтому сказал: — Они сейчас в таком этапе, когда становятся взрослыми, но их все воспринимают, как детей.

— Ну, а как иначе? Дети они. — Отвечал Котов.

— Именно из-за этого у них диссонанс, каждый взрослый человек проходил этот этап, и в нем самое важное, это поддержка родителей и близких. Сам такого же рощу. Со мной он больше себе позволяет, может иногда хамить или игнорировать, но это всё от нежелания, но вынужденности быть под контролем, в зависимости от старших. Поверьте, этот этап пройдет быстрее и безболезненнее для всех, если просто дать ребёнку чуть больше свободы, он становится самостоятельной личностью, и меньше нуждается в нас, его взрослых. — Разъяснил Марк, — В мой подростковый возраст родители приняли отличную стратегию — «не трогай, пока сам не подойдет», и в нужный момент были рядом. К сожалению, мой брат лишился родителей в раннем возрасте, и по этому принципу живу с ним я. — Он посмотрел на читающего Гордея с некоторой тоской, — Несмотря на внешнюю отстраненность, они всё равно нас любят, просто не показывают этого, как в детстве.

Котов с подозрением оглянул сына, внимая словам Вебера. Окликнув Гордея, он отправил его готовиться к отправлению, а сам, повернувшись к Марку, сказал: — Не понимаем мы их, да? Конечно, новое поколение практически, совсем другое мышление. Нам главное воспитать, чтобы себя и мир не загубили. — Марк согласился, в глубине души удивляясь своей насмотренности, словно к его двадцати семи накинули морально десять лет, но только в такие моменты можно было вновь осознать эту особенность. Вероятно, вся уравновешенность и взрослая логика у Марка от того, что родители воспринимали его, как взрослого человека. Благодаря этому разговору Веберу стало немного легче.

— Странно, на зарубежном направлении всегда много людей, я думал, придут ещё. — Сказал машинист и направился к кабине, но вдруг остановился и снова подошел к Марку. — Говорят, какие-то дела с европейским железнодорожным союзом, это, надеюсь, на заграничные перемещения никак не повлияет?

— До Варшавы точно доедем, а дальше, я Вам гарантирую, будем разбираться на местах. — Отозвался Вебер и прошел к вагону, жестами благодаря машиниста за беседу. Подав посадочный талон проводнику, Марк оглянулся в сторону высоких окон и пронзающего чернильного цвета небо. Рассветало уже в половину пятого, близились белые ночи, и город понемногу оживал от приторной черной завязи весны.

Когда дело находится на самой крайней стадии, напряжение распространяется на самые не подходящие вещи. Работать в одиночку на месте было бы ещё опаснее, но Марк собирался расправиться один. В поезде с ним никого не было вплоть до Германии, там начали подсаживаться люди. Из-за последнего на неделе рейса остановки были гораздо короче, чем обычно. Вебер уже не обращал внимания ни на ночные польские поля, белые от цветущих тысячелетников, ни на немецкие городки и богато отстроенные станции, а безэмоционально глядел на небо, как оно под давлением мыслей и преодоления расстояния менялось, передвигались звезды и облака, всплывала луна и прокатывалась вдоль высокой рамы окна. На одной утренней остановке было особенно много людей, поэтому Марк закрыл окно шторой.

Вечером в французских пограничных пунктах было невозможно развернуться. Поругавшись с ними на их языке, Марк отстоял своё честное имя и сел обратно в поезд. Когда пограничник спрашивал у него цель визита, Вебера отделяла секунда от того, чтобы не сказать что-то вроде: «делать вашу работу», но посчитал данное высказывание не очень скромным, потому заменил это на слова о банальной командировке. Однако, эта командировка не ждала офиса и начиналась прямо на платформе.

На один и тот же вокзал в Париже приходили поезда с северного и восточного направления, поэтому пересечься с теми, кто едет из Лондона, было проще простого. Не занимая себя ничем, Марк начинал сомневаться в удаче своей задумки. На французских рельсах что-то вечно норовило отлетать и расшатываться. Это волновало машинистов, поэтому на очередной остановке неподалеку от города Верден, они стали разбираться не случилось ли что-то с паровозом. Из-за этого остановка вышла слишком долгой. Не имея более возможности усидеть на месте, пассажиры выходили наружу и тоже рассматривали рельсы, и Вебер не был исключением. Разве что, он делал это, по привычке, со следовательской манерой.

Выйдя на платформу, Марк увидел толпу, скопившуюся у главного колеса вагона, и осмотрел сам корпус. По нижнему ребру вагона шла подозрительно неровная черная полоса, не похожая на грязь или царапину. Заглянув меж собравшегося народа, Вебер увидел особую концентрацию этой черноты, точно кто-то целенаправленно наносил это на поверхность вагона. Надев перчатку, Марк провел двумя пальцами по полосе и осторожно поднес к лицу. Чуткость обоняния подвести не могла и в этот раз. Не создавая паники внутри пассажиров, он нашел недоумевающего проводника и сказал: — Это порох. — Проводник испуганно обернулся на стоящего рядом машиниста и пошел в сторону станции. Вебер, вздохнув, снял перчатку, выворачивая её, и с неохотой выбросил, она была безвозвратно испорчена. Хотя, в быту следователя белые перчатки были, как расходный материал.

Смотритель по станции с дежурным полицейским долго не знали, что делать. Попытка отмыть порошок не успокоила никого — одна искра от рельса, и вагон взлетит на воздух. Переместить людей от взрывоопасного вагона было бы глупо. Оператор станции звонил другим диспетчерам, но везде получал отказ. Тогда было объявлено, что поезд дальше по маршруту не идет. Пассажиры с негодованием и непониманием, что им делать дальше, стали долго бродить по станции, будто выискивая новый поезд. Кто-то орал, объясняясь срочными делами в Париже, но, получив закономерный ответ, что у всех есть какие-то дела, замолчал. Марк тоже думал, что ему делать. В первую очередь, видя на календаре тридцатое апреля, он понимал, что если вчерашняя процедура на Путиловском заводе не увенчалась успехом, то дело придется передать в Сенат без найденного преступника — это Вебера очень удручало. В первую очередь, он винил себя за всю ту же нерасторопность. За время своих переживаний, он слышал разговоры недалеко от себя.

Дворянин, громче всех кричавший о своей занятости, обсуждал с приятелями сложившуюся несправедливость. Пока другие сетовали о невозможности работать с железнодорожным союзом, с их странностью организации и сложностью коммуникации, аристократ с длинной тростью отвечал им так: — Неужели вы не знаете, какие люди сидят во главе союза? Им просто невозможно довериться. Слышали, что главу задержали неделю назад в Лондоне?

— Его же выпустили под залог! — Отвечал другой аристократ, — Писали, что скорее всего он останется на своей служебной даче, чтобы уладить дела по договорённостям.

Марк слышал это и не скрывал своего интереса. Он, обойдя столб, окликнул дворян вежливо и спросил отвлеченно: — А неизвестна причина, почему его задержали?

Аристократ с тростью компанейски усмехнулся и сказал: — Наверняка из-за попытки обналичить арестованные в Англии активы. А Вы что, его знаете, молодой человек?

— Да, проходил по одному делу. — Без стеснения ответил Марк.

Дворяне оживились: — Так Вы полицейский? — Вебер кивнул, а один аристократ продолжил: — Посадите его уже, боже мой.

— Есть за что? — С улыбкой и одновременно со строгостью в голосе произнес поручик.

— Я так понимаю, что Вы не из местной полиции, раз спрашиваете? — Сказал один из группы, — Разоряет казну железнодорожного союза с потрохами. Как умер его отец, всё сразу проявилось, а органы ему удается подкупать. С ним отказываются сотрудничать компании поголовно, потому что этот человек разоряет бюджет, куда тратит эти деньги — непонятно. Мой человек вел с ним дело, вовремя соскочил, не без последствий.

Вебер заинтересованно покосился: — Какие последствия?

— Дом у него сгорел в центре Тулузы месяц назад, и именно через пару дней после отказа от сотрудничества. Мой помощник других вариантов даже не рассматривает. Поджигателем признали молодого парня, но он погиб.

— Дайте угадаю, — начал Марк, — возгорание началось поздним вечером, не на первом этаже в левом крыле, поджигатель из бедной семьи и, казалось, что хотели навредить в первую очередь имуществу? — На лице осведомленных сосредоточилось крайнее удивление, а Вебер спросил: — Случайно не известно, где находится его дача? В каком городе?

— Так в Вердене. — Воскликнул внезапно рядом стоящий господин, отняв от лица сигару, — Я из производства металлов, мы сотрудничали очень долго с Калгари, пока он не начал тянуть дело на дно. Я был там, правда, не вспомню адреса.

Посмотрев на часы, Марк быстро сопоставлял факты: задержали Луи вечером двадцать шестого апреля, а двадцать восьмого была информация, что он выпущен в Лондоне под залог. Чтобы добраться до Вердена, у него бы ушло порядка суток, и он смог бы спрятаться. Но Марк не знал, что Калгари ездил в Ливерпуль, от этого его путь весьма растянулся по времени и, как в романе Жюля Верна, у следователя появилась фора почти в целый день, и поэтому столкновение с Калгари могло произойти с минуты на минуту.

Сойдя с платформы и добравшись до перехода на противоположную сторону, Марк сверился с расписанием — поезд из Парижа пребывает через несколько минут, уведомлений о задержке на стойке информации нет. Проходя по огромной платформе, он оставил вещи в камере хранения, а сам стал ходить в тени навеса, чтобы сразу не бросаться в глаза. Шанс был призрачным, потому Марк просто ждал, не привлекая внимания.

Поезд прибыл в срок, и с первых секунд с него начали сходить пассажиры, которых оказалось больше привычного. Разглядывая толпу, Вебер то и дело пересчитывал людей и считывал каждый их шаг, настроение разговора и взгляда, не было ли среди них скрытных, «прижимающихся к земле» людей? Он был вынужден пройти чуть дальше, чтобы видеть выход с платформы. Вдруг на его пути встал человек, заглядывающий прямо в глаза и спрашивающий закурить.

«Как банально» — думал ненароком Марк, окинув его взором, и ответил: — На вокзале не принято курить, да и не водится. — Глянув через плечо, Вебер дал ему повод усомниться в том, что он контролирует ситуацию, сделал шаг назад и увидел сжатую в кулак руку на уровне пояса. Направив уничижительный взгляд в адрес незнакомца, Марк отвел низ пиджака и показал на свой револьвер, угрожающе спрашивая: — Мы игрушками меряться собрались здесь? — Посреди необъятной платформы и великого множества людей, Вебер посчитал самым разумным опрокинуть соперника в буквальном смысле, привлекая как можно больше внимания — теперь он сменил тактику.

Незнакомец оставался молчалив и очень суров. Марка утомила его компания. Он постарался дернуть его отвлекающим маневром, но понимал, что такие люди на провокации чаще всего не реагируют ввиду своей безбашенности. В глазах парня действительно горел огонь безумия, и Веберу стоило действовать максимально аккуратно. Со стороны они выглядели просто как смотрящие друг на друга люди, поэтому Марк стал добавлять немного обыденности — выпрямился и даже улыбнулся, выставив руку вперед. Как оказалось, это была не просто игра.

— Молчишь, потому что не понимаешь, или потому что запретили разговаривать со мной? — Говорил Марк всё время с ним на русском языке, и не сомневался, — Оказывается, дела совсем плохо на верфях, да, Андрей? Андрей Трефолев, или ты думаешь, что у меня память настолько плоха, что я не вспомню то, что было меньше месяца назад? — Именно этого человека Марк задержал на набережной, когда тот пытался прирезать человека, и поэтому поводу Вебер тоже решил пошутить: — В этот раз тоже напильник?

Андрей резким движением руки вынес нож вперед, Марк успел отклониться и выставить руку внешней стороной локтя — именно по ней и прошлось лезвие, прорезав рукав пиджака и саму руку. Прошипев от пронзающей правую половину тела боли, Вебер поймал момент, перехватил руку Андрея и бесцеремонно опрокинул его на пол лицом вниз. Толпа мгновенно рассыпалась и застыла. Офицеры, служащие на станции, подоспели к месту в замешательстве. Выпрямившись на выдохе, Марк стянул с себя пиджак и развернул руку, рассматривая кровавую полосу на рукаве рубашки, её увидели и другие присутствующие, в том числе и полиция, поэтому они сразу накинулись на парня, старающегося как можно скорее подняться. Выдохнув, Вебер накинул испорченный пиджак и внезапно осознал, что заколка с его волос пропала.

Офицеры не имели к Марку особых вопросов, пока они были заняты Андреем, но и Вебер вернулся в свою реальность. Начав осматриваться по сторонам, позабыв мгновенно о всех мелких неудобствах, он посмотрел в противоположную сторону платформы и заметил там знакомое и очень напуганное лицо. Их взгляды столкнулись, словно два солдата на поле боя, готовившиеся в любую секунду начать атаку. Луи замер, поддаваясь назад, опрометчиво думая, что расстояние — его преимущество. Но, видя настрой Вебера издалека, он начал пятиться.

Оставив ажиотаж наедине с его зрителями, Марк вырвался от толпы и ринулся в сторону, куда двигался Луи. Калгари понимал, что ему стоит поторопиться. Он опрометью завернул за угол, где заканчивалась платформа. Вебер не мог этого не заметить и влетел за ним. Луи достиг области постройки с образовавшимся простенком. Мужчина нырнул туда и выставил ногу, в желании сделать следователю подножку. Марк не оценил его смекалки и, схватив Калгари за грудки, прижал его к стене.

— Какого чёрта ты творишь? — крикнул гневно Вебер и, видя, как Луи пытается опустить голову и отнекиваться, тряхнул его со всей силы, — Я знаю, что ты по-русски говоришь, сволочь. Ты приказал Адышеву поджечь Академию, а Арону своему Варшавское управление полиции?

Луи молчал и неумело сопротивлялся. Марк с партизанским настроем привык бороться иначе, особенно в полевых условиях, поэтому, выдернув Калгари от стены, Вебер развернул его и, скрутив руки, стал жать их выше, к лопаткам, чем старался вызвать нестерпимую боль. Луи взвыл, пока Марк ещё сильнее жал его к стене, но теперь лицом. Калгари заныл внезапно, с сильным акцентом, но по-русски:

— Это не я… — донеслось от него хрипло.

— А кто? — спросил Вебер.

— Это не я, — повторил Луи, выпутываясь из рук следователя, но выходило неудачно, хватка Марка была мертвой, — это путиловские контрабандисты. — Вебер в изумлении требовал от подозреваемого хоть каких-то объяснений.