Веберы. Достояние

Визит иностранного гостя воспринимался, как начало конца, никто даже не думал уделять этому особое внимание, но это было невозможно физически. Марк же был как всегда невозмутим, сохраняя ясность ума, трезвость памяти и неудовольствие разъясняться с иностранцем через переводчика. Однако, в случае с детективом-инспектором Геворгом Коллинзом, что прибыл на переговоры, можно было обойтись без толмачей — англичанин бегло, хоть и с акцентом, изъяснялся по-русски, по всей видимости, поэтому именно он был отправлен на встречу. Марк не успел его встретить, будучи занятым делами с заполнением и отправкой старых заключений в управление, но Геворг этого и не требовал. Секретарь провел его в кабинет начальства и, когда Марк показался на пороге, быстро предупредил начальника. Вебер, чьё настроение с самого утра было не великолепным, выразил недовольство мимикой, но от гнева его отвлек появившийся следом Зайцев.

— Мне надо с тобой? — спросил Александр, рассматривая лицо друга, словно выискивая в нём что-то. Марк отозвался, что иностранный коллега понимает по-русски, на что Зайцев добавил железобетонное: — Ну мало ли что?

Глянув в сторону приоткрытой двери и таблички со своим именем, Вебер цокнул и, вернувшись к другу сказал, повеселев, по сути, совершенно не желая находиться с иностранцем один на один: — Ну хорошо, пойдем, посидишь. — Александра эта формулировка весьма рассмешила, поэтому, расправив волосы, он поддержал Марка под руку и предложил зайти. Коллинз сразу уловил перемещения у себя за спиной и встал, приветствуя следователей. Марка он узнал и назвал его имя, дополнив, что в его управлении Вебера вполне примечательно описали — высокий и с рыжими волосами. Марк скрыл недовольное смущение, а Зайцев рядом улыбнулся. Инспектор пожал Веберу руку, после чего поручик представил заместителя полным именем. Пожимая руку Александру, Геворг сослался на то, что для его соотечественников его фамилия сложна. Зайцев просто усмехнулся, поддержав равновесную теплую обстановку.

Геворг был одет стильно, имел иссиня черные волосы, выразительное бледное лицо было украшено аккуратно подстриженными усами. На вид ему чуть больше тридцати, на безымянном пальце левой руке блестело обручальное кольцо. Взгляд мужчины отражал строгость, совмещённую с выверенным профессионализмом. Он был похож на агента или дипломата, вероятно, из-за его яркой интеллигентности. Марк на его фоне чувствовал себя высокомерным невежей, поэтому старался компенсировать всё природной вежливостью. Коллинз не обращал внимания на некоторую усталую заносчивость Вебера, как будто понимал, в каком настроении находится поручик. На то он и следователь, чтобы блистать своей проницательностью. Марк сел за свой стол, Геворг вслед ему, напротив, Зайцев — за свой, стоящий неподалеку.

— Моё начальство отправило меня переговорить с Вами, в первую очередь, из-за произошедшего недавно у вас пожара. Помимо этого, по поводу Ваших показаний в отношении покойного бывшего посла в Балканские страны. — Начал Геворг небыстро, — Мы также проводим расследование, но нам нужно более четкое понимание.

— Насколько мне известно, поезд был взорван. — Сказал Марк подозрительно, — Как это связано?

Коллинз усмехнулся: — У вашего министерства немного неверная информация. Поезд был подожжен, тем, кто находился внутри. Понимаете, о чем я? — И Вебер понимал, однако, ждал, что инспектор скажет дальше, чтобы поймать суть разговора, — В Вашем рапорте было указано про некую организованную преступность, занимающуюся поджогами по всей Европе? Я так понимаю, Вы что-то знаете?

Александр глянул на Марка шокировано, в выражении лица Вебера же мало что поменялось. Он спокойно посмотрел на Геворга и ответил: — Здесь есть повод для беспокойства и информация, которая выдает существование такой преступности. Я видел подобного рода поджигателей своими собственными глазами.

— Мы знаем. — Сказал Геворг, мирно согнув голову и, увидев во взгляде Марка недоумение, пояснил с довольной улыбкой: — Ну, что Вы думаете, в нашу страну средь бела дня пребывают двое российских полицейских, неужели мы не станем за этим следить? — Когда на лице Вебера проскользнула улыбка, всем видом отражающая повиновение и уничтожение всяких сомнений, Коллинз поспешил обнадежить: — Это никак не повлияло на ваше времяпрепровождение, а что касается всего произошедшего — мы дублируем слова метрдотеля и очень благодарны Вам за предотвращение крупного пожара. И что касается задержания посла в поезде — Вы защитили людей, в чем выполнили свой профессиональный долг. Тем более, если бы мы за вами не следили, то у нас бы не было выхода на важную информацию, касаемо этих событий.

— Не поделитесь? — слегка раздраженно спросил Марк, следя за тем, как Геворг роется в своих бумагах. Переглянувшись с сочувственно улыбающимся Александром, Вебер, выдохнув, постарался натянуть улыбку.

Геворг, захлопнув конверт сумки, протянул Веберу листок со множеством печатей. Постаравшись всмотреться в него, Марк, сдерживая на лице невозмутимую задумчивость, увидел, что в рапорте всё на английском. Замечая чуть дальше ни о чём не подозревающего инспектора, Вебер чувствовал себя весьма удрученно и беспомощно, от слова совсем не соображая, что здесь написано. Здесь на помощь вызвался Александр, который встал из-за стола и приблизился к Марку.

— Разрешите полюбопытствовать? — спросил Зайцев у обоих сразу и, после согласия, забрал у Марка бумагу; через несколько секунд продолжил: — Вы допросили ту женщину, что была с нами в вагоне в тот момент?

— Еxactly[1], — воскликнул Коллинз, — причем, она была в вагоне оба раза, когда там оказывались вы и посол.

Марк заинтересовался: — Откуда такое совпадение? Всё-таки мы ехали в такое время и не в самом популярном направлении. Сначала из Саутгемптона в Ливерпуль, а потом из Ливерпуля в Брайтон с разницей всего в двенадцать часов от прибытия первого поезда до отбывания второго.

— Луиза Бонатье, гражданка Франции, по документам дворянского происхождения, живет в Париже, вдова, есть сын. Приехала в Англию в начале апреля, числилась одной из пассажиров лайнера Титаник, но на контроле не была допущена из-за заминки охраны. Десятого апреля поехала в Ливерпуль к друзьям, переночевала у них, после чего утром одиннадцатого апреля поехала в Лондон с пересадкой, встречать сына, возвращающегося из командировки. — Пересказал Геворг с невероятно азартным видом, словно это было дело всей его жизни.

Марк оставался безэмоционален. Скрестив руки, он поинтересовался: — А что насчёт её сына? Куда у него была командировка, или хотя бы какой у него род деятельности? Мать, я так понимаю, на его содержании?

— А какое это имеет значение? — недоумевая, спросил в ответ Геворг, поправляя ворот пальто. Вебер объяснил это необходимостью собирать всю актуальную информацию о свидетелях и подозреваемых, на что Коллинз внезапно засмеялся, сказав: — Я понимаю вашу национальную тяготу к разного рода деспотии и желания выбить всю информацию с неповинных людей, но мы работаем иначе.

— А откуда Вам известно, что люди действительно неповинные? Или вы не берете их в расчет из-за положения в обществе? — парировал Марк строго, чем никоим образом Геворга не задел, да и не пытался.

— Если подозревать каждого, так и здоровья не хватит. — Уже без смеха ответил Коллинз и соответствующе глянул на негодующего Вебера.

— Это базовая информация. Никто не говорит, что она виновна, но это то, что полиции стоило бы иметь ввиду при учитывании её показаний. Вероятно, её сын не мешки на заводе перекладывает, раз его отправляют в какие-то командировки.

Геворг решил дальше не спорить, интеллигентно улыбнулся, сначала, точно для проверки, глянув на всё так же стоящего над ними Александра, после на Марка, обнажив белые зубы, и пообещал: — Мы займемся этим. — Интонация прозвучала так, словно после ничего не изменится.

Далее разговор коснулся поведения Луизы на допросе, что Вебера не особо касалось, но Коллинз, кажется, являлся фанатом придирчивости к подобным, по сути, несущественным деталям. Дождавшись, когда запал инспектора пройдет, Марк спросил насчёт подозреваемых в поджоге поезда — есть ли они вообще у английской полиции? И получил в ответ:

— Мы разбираемся с этим вопросом. — Сказал инспектор с невероятно серьёзным и уверенным выражением лица, от чего Марка чуть не бросило в жар. Он еле сдержал дернувшиеся брови, сохранил ровность духа и, пока Коллинз отвернулся, чтобы заполнить что-то в бумагах, обратился к Зайцеву, демонстративно прокашлявшись: — Александр Евгеньевич, какое сегодня число?

— Двадцатое апреля. — Тревожно отозвался подпоручик и наспех поправил очки, понемногу сползающие с носа от напряжения.

Вебер заговорил будто между делом, однако в его голосе звучала конкретная придирка, перекликающаяся с его дотошностью, внезапно вырвавшейся наружу: — А возгорание было одиннадцатого. Полторы недели уходит на то, чтобы по спискам станционных операторов пассажиров пробить? У нас Академия сгорела в тот же день, в Мадриде крупный пожар, в Лондоне загорелся вагон в метро. По первичным только сводкам уже везде произведены первостепенные следственные мероприятия, под подписку о невыезде в Лондоне заключили сорок человек, под стражу машиниста и ещё шестерых из обслуживающего персонала. А про наш пожар я всё лично видел и подписывал рапорты криминалистов. За девять дней их вышло двадцать пять штук, и ещё пять в высшие управления по инстанциям департамент полиции и министерство внутренних дел. В том поезде был человек, который задержан за вооруженный разбой, средь бела дня в центре Великобритании. — Марк, видя, как лицо Геворга наливается непримиримым гневом, подвинулся ближе к столу и, не отводя глаза, подытожил: — Мы с Вами полиция, и каждый должен заниматься своим делом, а значит я не могу что-то указывать или как-то унижать Вашу работу. Но зная, в каком мире мы живем, невозможно не волноваться за то, как бы вандалы, про которых полиция вроде как знает, но при этом несчастные случаи только учащаются, не сожгли Виндзорский замок, а в остальном каждый разбирается сам.

Между полицейскими разных стран заметно возрастала стена, сдавливаемая профессиональным конфликтом. Два следователя-профессионала, горящих своей работой и укладывающие на неё все силы, всю свою молодость, боролись словно за одно, но настолько по-разному. Волнующийся за разрастание ситуации и дальнейшую необратимость её последствий Марк и размеренный инспектор Коллинз, для которого важнее продраться в суть. Стратегический склад ума столкнулся с пространственным, и, казалось, конец этому только чей-то проигрыш, но стоит помнить, что сражаться они должны не друг с другом.

Гнетущую паузу решился прервать Зайцев. Александр схватил стоящий неподалеку табурет, сел рядом с Марком и заговорил отвлеченно и достаточно резво: — Знаете что? Про поджигателей — вы всё равно за нами следили и знаете про ситуацию в ресторане. Может, вы что-то изучали про тех господ? — И параллельно несильно постучал внешней стороной кулака по колену Марка, приводя лучшего друга в чувства.

Геворг от этого тоже очнулся, улыбнулся в сторону Александра спокойно и прежним глубоким и плавным тоном заговорил: — Господин Майлсон частый гость того заведения, но жалоб на него кроме вашего случая не поступало. Он славится порядочностью и филантропией. Сын неродной, усыновил его. Жена умерла несколько лет тому назад. Правда, есть проблема. — Коллинз потупил взгляд в пол, — Джером страдает расстройством психики на фоне наркотической зависимости.

— Ему ж на вид лет шестнадцать. — Ошарашенно воскликнул Зайцев, но Геворг просто качнул плечами, дополнив, что его пытались лечить, но всё возвращалось на круги своя. Он под строгим контролем отца и никому вреда не приносит. Марк, отводя глаза, скрыл усмешку.

Коллинз спустя время, исчерпав потенциал диалога, откланялся. Вебер не имел привычки ставить свои чувства выше работы, поэтому попрощался с коллегой достойно, без лишних слов и пафоса. Геворг оценил сдержанность поручика благодарной за прием улыбкой и, пожав ему руку, ушел с сопровождением секретаря. Марк, наконец выдохнув, склонился над столом. Зайцев рядом возмутился:

— Ты так взъелся на него! Я понимаю, персонаж экзотичный во всех смыслах, но не надо на свой счёт так принимать. — Прикрикнул Александр, на что Вебер подскочил нервно, заглядывая другу в глаза с явной просьбой прекратить, но их разногласия прервал вернувшийся секретарь: — Марк Константинович, там Павла Адышева, третьего студента Академии на допрос привели, будете общаться?

— А у меня есть выбор? — усмехнулся Вебер, расправил рукой чёлку, что искусно рассыпалась вокруг лица и над лбом, кивнул секретарю и, когда закрылась дверь, обратился к Зайцеву: — Саш, возможно, мне правда не стоило устраивать эту борьбу мозгов, но так, может быть, и у них что-то зашевелится. И да, мне больше всех надо. — Захватив блокнот, Марк отправился прочь из кабинета, а Александр посмотрел ему вслед, понимая, что друг никогда не изменится.

О Павле никто не мог ничего толком сказать. Учился хорошо, один из двух студентов курса, кто получил грант, не имея дворянского происхождения. Не особо общительный, скованный юноша с красивыми зелеными глазами, которые хорошо выделялись на его бледном лице, обрамленном светло-русыми волосами. Взглянув на него в первый раз, Марк удивился его плотной чёрной кофте с высоким, узким воротом, но глянув за окно, заметил ничем не прикрытую весеннюю петербургскую промозглость и больше к одежде студента не придирался. Когда вошел следователь, Адышев привстал, кланяясь, Вебер поприветствовал его быстро, указывая сесть. Когда их взгляды наконец пересеклись, Марк заметил встревоженность, совершенно нормальную для людей в комнате допроса, поэтому следователь сразу обозначил себе сильно парня не грузить.

— Мы уже допросили двух твоих однокурсников, с которыми вы вместе покинули Академию последними. Нам нужно составить полную картину из ваших показаний, поэтому вопросы могут быть слишком конкретными. Не воспринимай это на свой счёт. — Обозначил свою позицию Марк, стараясь выказывать максимальную доброжелательность.

Павел кивнул и вдруг негромко спросил: — Извините, — Марк поднял голову, — а Вы же старший брат Владимира Вебера? — Получив согласие, Адышев вновь затих, пока Марк не озвучил первый вопрос.

— Можешь пересказать весь тот день? Хотя бы пунктами, во сколько пришел в Академию, что и где делал?

Адышев задумался, потерев висок, выдохнул и дрожащим от волнения голосом начал: — Я пришел в Академию к девяти вечера, хотел забрать свою лабораторную для подготовки к зачёту и был в аудитории, где нам читают практическую химию, в триста тринадцатой. — Марк подметил, что это четко напротив аудитории, где был Владимир, и спросил, где Павел был весь день до этого, ведь утром были занятия, Адышев сконфуженно сжал губы и ответил: — Дело в том, что у меня семья небогатая, приходится подрабатывать, чтобы содержать мать и младших сестёр, а работа далеко отсюда — на Путиловском заводе. Я из аудитории, как пришел, не выходил… Потом пришел Николай Хорошев и позвал к Владимиру в аудиторию напротив.

Вебер подозрительно опустил взгляд в рапорт по допросу Николая Хорошева, где было чётко указано, что он вернулся после занятий в четвертом часу дня и всё это время провел в триста второй аудитории за написанием конспекта, даже успел его следствию предъявить. По показаниям Николая, это Павел пришел к нему за полчаса до начала эвакуации, и уже вместе они через смежную дверь перешли в триста третью. Павел начинал подозревать, что говорит вещи, совершенно не вызывающие уверенности, поэтому принял позицию держаться крепко за уже заявленное, чем сильно подставлял Хорошева. Марк, не подавая вида какого-либо упрёка, спросил: — Вы разговаривали с Николаем, он говорил тебе что-то о том, когда он пришёл? Только что или нет?

Павел уловил тон и даже оживился. Неумолимый взгляд следователя пугал его, поэтому он выдал бегло, запнувшись ненароком: — Только что. — И дернулся, словно не хотел этого говорить. Но Марку было важно первое, поэтому фиксация разницы показаний прошла. Осмотрев юношу, к которому уже не могло не быть претензий, Вебер, пронизывая его взглядом, спросил последний раз, прежде чем молодого человека отпустить: — Тебе что-то известно про преступную организацию поджигателей, орудующую по Европе? — Адышев, вобрав в легкие воздуха, отрицательно замотал головой. Марк не стал долго гипнотизировать его и пригласил секретаря для подписи, а сам вышел, заметив, как Павел, следя опасливо за перемещениями следователя, одернул ворот водолазки.

Марк быстро вернулся в кабинет, но по пути его задержал секретарь, доложив, что начальник отдела криминалистов хотел ему что-то передать. В кабинете Вебер сразу заметил на столе бумагу с местом для подписи — выписанный ордер на обыск дома проректора Вальева. Выдохнув резко, Марк постарался рассуждать логически — вспоминая женщину, жену проректора, ему становилось не по себе, поэтому подозрение, ложащееся на её мужа, могли бы запросто её добить. Но сложно было не учесть с хладнокровием, что подобные процедуры необходимы. Выхватив перо, Марк расписался и выставил число. Когда явился секретарь с папкой, Вебер вложил ордер собственной рукой и попросил позже принести на ознакомление отчёт обыска. Кивнув, секретарь ушел, а Марк вернулся к делу, заинтересовавшись подробностями результата экспертиз. Здание Академии наконец было закрыто на демонтаж.

Вечером на Мойке произвели торжественную провозку снятой наконец афиши от самого дома Монферрана, ещё недавно принадлежащего итальянскому посольству. Звучащий стук тяжелых колес утомлял своей нерасторопностью, тянуло в сон. Марк, выйдя на крыльцо отделения, ещё несколько секунд пытался найти в городском неспокойствии хоть каплю тишины, но, бросив эту бессмысленную затею, направился в сторону набережной, глядя себе под ноги. В один миг послышался недалеко скрип калитки, и оттуда вышла женщина невысокого роста, явно Марку не знакомая. Но она обратилась к нему, словно ждала именно его. К Веберу обратились полные отчаяния глаза, чёрные, как ночь, кожа на лице была стянута приближающейся старостью, губы дрожали. Её тонкие руки были обмотаны платком, как и голова, откуда выглядывали тонкие седые волосы. Марк поприветствовал ещё скованно, когда она спросила его имя и должность. Он неуютно оглянулся по сторонам и спросил в ответ.

— Я мать Павла Адышева, Вы допрашивали его сегодня. — Пробормотала напуганная женщина, стягивая платок, — Он же ничего не сделал сам, бедный ребенок.

Марк, в чьих силах ещё было выразить какое-то удивление, постарался понять, о чем говорит женщина, но она начинала причитать. На пустой набережной это выглядело особенно неловко, поэтому Вебер, выдыхая в сторону, обращал к женщине уставший взгляд.

Она начинала почти что давить, доходя до истерики, что отталкивало Марка. Женщина умоляла: — Не сажайте моего сына, он один у меня остался, да две дочки. Муж умер давно, он один нас содержит.

— Вашего сына никто не собирается сажать, он проходит по делу, как свидетель. — Флегматично пояснил Вебер, но женщина среди своих причитаний его слов не слышала. Внезапно снова скрипнула калитка, и откуда не возьмись явился сам Павел. Напуганный и тут же хватившейся матери, не отпускающей Марка. Павел обхватил плечи матери — она заметила его присутствие, но, словно в бреду, продолжала стоять на своём. Вебер обратил к юноше недоумевающий взгляд.

— Простите, ради Бога, Марк Константинович, это недоразумение. — Заговорил Павел, стараясь перебить мать, которая по ходу продолжала нести какую-то несусветицу. Адышев постарался отвести мать, и она, чуть погодя, успокоилась в его объятиях. Смущенный произошедшим Марк завис ненадолго. Прояснив голову, он тут же окликнул извозчика, стоящего неподалеку. Павел с матерью стояли на расстоянии ста метров, и Вебер осмотрел их, как женщина, схватившись обеими руками за жилетку сына, рыдает, а Павел молча смотрит вперед, словно его здесь не было никогда. Марк, поправив галстук, сел в повозку.

Мрачный вечер в Красном Селе сопровождался дымкой тумана, лёгшего вокруг озера. Въехав в ограниченный массив, Марк отпустил извозчика, заплатив тому стандартную цену, и решил пройтись до дома пешком в той самой желанной тишине. Помимо удаляющейся повозки можно было услышать своё дыхание, глубокое и размеренное. Звенели сверчки по кустам, птицы неторопливо оседали по своим новым гнездам, шурша в ветках и занимательно чирикая где-то в высоте. Темное небо затянули облака, нераспустившиеся кроны шумели, соударяясь на холодном ветру. Лето за городом всегда наступало раньше, чем в городе. Становилось теплее и уютнее. В домах чаще распахивали окна, становились чаще детские голоса и плескание озерных вод.

Дудергофка тянулась сравнительно неширокой полосой вдоль трассы. Поля, понемногу занятые крестьянской пахотой, стали гуще и темнее, пропал блеск серой прошлогодней травы, обнажилась свежая земля. Глубокие лужи с досками-мостиками сияли под еле видимым лунным светом, в них же отражался свет из окон стоящих рядом домов. Путь медленным шагом занял не больше получаса. Стала меньше болеть голова, некоторое волнение слегло. Стало проще дышать. Ночная прохлада тянула в сон, мягкий и приятный, без кошмаров и лишних безумств.

Выйдя наконец на дорогу, ведущую к дому, Марк оглядел тянущееся озеро, огибающее массив, и среди не обросших кустов увидел на скамейке силуэт человека. Не долго стало ему догадываться, что это был Владимир. Сочувственно выдохнув, Марк постарался сбросить вновь нагрянувшее напряжение и прошел к озеру. Когда он приблизился к скамье, Владимир сам обратил к нему взгляд и поприветствовал его. Марк кивнул, обнаружив, что брат в рубашке и тонком жилете, кашлянул и спросил о его самочувствии.

— Всё хорошо, уже лучше. — Ответил Владимир, и Марк, поинтересовавшись его разрешением, сел рядом, укрывая плечи брата своим плащом, — А вы Николая с Павлом уже допрашивали?

Марк, удивившись такому любопытству, ответил: — Да, только есть небольшая проблема, — Владимир вопросительно хмыкнул, — у обоих нет алиби, а их показания противоречат друг другу, однако, на тебе это никак не сказывается. Такое ощущение, что либо один хочет подставить другого, либо оба этого хотят.

Владимир задумался на секунду и заговорил: — У них в последнее время правда какие-то недопонимания были, постоянно ругались, один раз Павел дуэлью угрожал, даже в тот день они при мне поругались. — Марк спросил причину ссоры, — Павел куда-то за колбой сходил, и Николай начал ему недвусмысленно намекать, что после вопроса об этом у Павла ухудшилось настроение. Вообще, оба странно себя повели, поэтому я даже не знаю, что и думать.

— А Павел, он же не дворянин, что-то вообще про его финансовое положение известно? — спросил вдруг Марк.

— Его семья небогата, это факт, а так он не любит об этом распространяться. Стесняется, может. — ответил Владимир, на что Марк кивнул, подбадривающе улыбнувшись, и предложил пойти домой. Владимир, вздохнув, встал со скамьи и поплелся в сторону дома. Марк же шел позади, несомненно, будучи радостным от факта, что брату наконец стало легче.

***

В ночи завод замер, и холодные его стены были облиты краской персикового света последнего на весь цех работающего фонаря. Павел Адышев лениво перетаскивал деревянные коробки с материалами, стряхивая с ладоней опилки и вытирая пот со лба. Среди пустого завода на окраине города доносилось только его тяжелое дыхание и треск перемещающихся коробок. Вот, в один миг выйдя с очередной коробкой в нужное помещение с высокими, мутными окнами, Павел услышал шорох, который быстро обратился в бег. Бросив коробку с разобранными шарнирами трансмиссии, Павел прижался к стене, боязливо осматриваясь и, закрыв глаза, тут же получил чёткий удар в бок. Согнуться юноша не успел, чья-то крепкая рука обхватила его мокрую от пота шею и прижала таким образом затылком к стене. Дыша через зубы, с болезненным стоном, Павел прошипел: — «Что случилось?» — мужчина, чьё лицо не выражало доверия, сдернув молнию кофты на юноше, осмотрел татуировку из трёх точек на его шее.

— Тебе, наверное, не терпится снова с главным встретится? — насмешливо прогудел мужчина, — Это я хочу спросить, что происходит.

— Меня вызвали на допрос, я пришел и сказал всё, как надо. — Объяснился хрипло Адышев, — Но, по-моему, следователь меня подозревает.

— Значит не так, как надо. — Прошипел нападавший, — Вас там трое было, один — брат следака. Вали на второго!

— Я и валю, только показания расходятся. — Ответил Павел, хлюпая носом от боли, — Мать с ума сходит, она уже ходила в полицию, умоляла меня не сажать, она же всё знает!

Прижав Павла, насколько это возможно, до воя, мужчина выдохнул громким смешком, горящими глазами прожигая в голове парня дыру, и сказал самым доброжелательным и самым страшным тоном: — Тогда напомни своей матери, благодаря кому вы ещё до сих пор держитесь. И только попробуй кого-нибудь сдать — сразу полетишь за вашим правдорубом-проректором.

Безымянный мужчина бросил Павла. Адышев упал на пол, хватаясь за передавленную шею и пытаясь откашляться. Тут же он успел спросить через тяжелое дыхание: — Вальев же живой? — На что мужчина, затянув на руке повязку, ответил хладнокровно: — Это пока. — И Павел остался один, закрывая глаза руками. Единственная на весь цех лампа скупо мигнула и погасла.

[1] (англ.). Именно так.