каникулы в Мексике 18+ юбилейка
В Мексику они приехали, чтобы наслаждаться солнцем, бархатными пляжами и, конечно, друг другом. Наверстать все то упущенное, что смогли допустить в бешеном беге времени и событий. Каждая секунда разлуки из-за армии, каждый холодный взгляд со стороны голубых глаз теперь сполна возвращались горячими касаниями, вплавляющимися под кожу. Прорастающих внутри плотными корнями привязанности.
Да, они не иначе как связаны, просто красная нить, которой были скованы сердца то растягивалась на множество стран, заставляя и так израненный орган кровоточить от перетирающей веревки, то стягиваться до одной комнаты, где царила лишь любовь и смазанные, горячие взгляды.
Сережа практически перестал одеваться еще на второй день. Это не было символом пошлости. Это было символом безграничного доверия. «Вот он я, такой открытый и весь твой, ты можешь рассмотреть меня всего. Я больше не сделаю больно.» И Олег верил. Не мог не верить, ведь даже обжигаясь уже пару раз, все равно сидел сейчас перед парнем, уминающим пиццу, и разглядывал.
То, что происходило в этом номере нельзя было назвать сексом, даже когда Волков отчаянно вбивался в безвольно скулящего и цепляющегося за него Сережу. Это не было любовью.
Любовь все равно не могла выразить весь спектр чувств, который мужчина испытывал, стоило Разумовскому мимолетно провести пальцами по оголенной спине в жесте привязанности, или когда он сам сейчас аккуратно подцепил ухоженную ладошку, переплетая пальцы. Связаны. А в карих глазах плещется это неподдельное: «Я не могу поверить, что мне снова позволено тебя касаться, не обжигаясь.». У Сережи от этого взгляда сердце жмется, и он сжимает их руки сильнее, а после целует тыльную часть, переходя на пальцы.
Когда Сережа садится Олегу на бедра, то это что-то совсем волшебное. Теперь он не перенимает на себя весь свет софитов, не требует, как в юношестве «Я, приласкай меня, приласкай, а я буду плавиться под твоими руками». Нет, теперь наоборот все внимание не Олеге и от этого сердце заходиться страстным танцем. Мужчина ждет, когда Сережа сам прильнет к его груди, исследуя губами давно знакомую шею. И в этом столько чего-то родного, совершенно обычного, но в то же время давно забытого, что Волков не может сдержать стона.
Свобода. Кажется, Олег может назвать это именно этим словом, когда кончиками пальцев проходится по оголенным ребрам, чем, кажется, вызывает ток между телами и судорожный вздох у своего лица. Одно неверное движение и они подорвутся, перестанут существовать, но только вместе. Не смогли бы существовать без осознания, что где-то среди восьми миллиардов людей нет того самого, с которым чувствуешь себя дома.
Сережа мягко спускается поцелуями вниз до косых мышц. Облизывает те медленно, смакуя вкус на языке и поддевает резинку боксеров носом. Олег только недавно их надел, но, видимо, не суждено, ведь скоро их аккуратно спускают к коленям и дальше до щиколоток. Рыжая макушка удобно устраивается меж разведенных ног и смотрит своими голубыми глазами на него. Точно на него, веди отражается в черных глубоких зрачках только он. А в зрачках Олега всю жизнь отражался только Сережа.
Ноготками дразнит пресс, который теперь Волков пытается вернуть в былую форму под фырканье парня о том, что тело еще недостаточно восстановилось. А Олегу без спорта тошно. Из раз в раз он перебарывал себя, чувствуя просто невыносимую боль в плече, когда начиналась предательская отдышка. Каждый раз от этого хотелось только безвольно проронить пару мужских слез, но он держался.
Сережа наконец проходит языком по члену, к которому уже до этого от соприкосновения с оголенными ягодицами начала приливать кровь. Хорошо, что кровь внутри Олега. От теплого бархатного прикосновения ерзает, еще разнеженный утренней негой сна. Выдыхает требовательно, когда целуют головку, подушечкой большого пальца очерчивают уретру, а после скользят под венец.
Парень качает головой на толчках, от чего расплетенные волосы свешиваются плакучей ивой, щекочет бедра рыжими локонами. Рука сама тянется аккуратно их убрать, чтобы видеть Сережино лицо, нос, который весь покрылся веснушками в жаркой Мексике, губы, растягивающиеся вокруг плоти.
Останавливается Сережа только через пять минут, когда чувствует, что Олег вот-вот на грани. Стал совсем ласковым за время разлуки, хватает всего нескольких минут. Заползает выше по торсу, учтиво стараясь не нажимать на затягивающиеся розовой кожицей шрамы. Все равно каждый из них он зацеловал уже тысячу раз. Наклоняется к мужчине, отделяя огненной заслонкой их от внешнего мира и целует. Это что-то интимнее секса. Как Волков в секунду прижимает парня к себе ближе, обивая руки вокруг талии, как Сережа пальцы сжимает на чужих щеках, стараясь вплавиться.
По смазке входит легко, и Разумовский садится сразу до упора, одновременно с этим зацеловывая лицо Олега. За последние несколько дней он совсем перестал нуждаться в растяжке, как бы мужчина не настаивал.
Начинает двигаться спустя только минут пять, когда наконец устает наслаждаться мужем внутри себя, а тело просит большего. Медленно двигает собственными бедрами, срывая с губ звучный стон, когда попадает по простате. Задерживается там на пару мгновений, ерзая, но все же поднимается вновь, наблюдая за тем, с каким обожанием смотрит на него Олег. И сердце щемит от этого ужасно. От того, что такую тягу нельзя передать словами.
Волков начинает подмахивать бедрами совсем немного, когда уже окончательно перед глазами закрепляется пелена возбуждения. Хватает еще всего пары фрикций, прежде чем он задерживается ненадолго, выгибаясь на постели, а после кончает Сереже на сжимающеюся дырочку. Тот только улыбается, зачесывая волосы назад и скоро заканчивает Олегу на живот.
Ложится сбоку, обнимая мужа поперек груди, и целует в висок. Вьет черные отросшие волосы себе на палец, наслаждаясь моментом. И солнце пробивается сквозь неплотно задвинутые шторы, проходя светлой полосой по двум телам.