Самоубийство
2+4 (4 заказ только у Дазая).
Примечание: По своему опыту могу сказать, что из любой ситуации можно найти выход. А если определенный выход вас не устраивает — вы уже сделали свой выбор;) А еще, хотелось бы вам видеть подобный формат реакции (в виде дневника, как у Дазая)??? Также оповещаю о том, что следующая глава будет немного пикантной, а дальше планирую выкатить две большие истории (1 с Гоголем, 2 с Федором и Бремом), из-за чего могу надолго с ними засесть.
Персонажи: Акико, Дазай, Ацущи (с Ацущи получилось слабенько).
Примечание: Ты мне в самых страшных кошамарх снился,
В общем, спать с тобой — самоубийство.
Акико
Йосано виделась тебе тем человеком, каким ты всегда мечтала быть— она была сильна духом, не опуская хрупкие, но выточенные для операций руки ни перед какими то не было трудностями, никогда не имела привычки жаловаться слишком часто, вынося в мир внутренние переживания только тогда, когда терпеть было невозможно, и только тем, кому доверяла по-настоящему; она в общем нашла в своей жизни порядок и умиротворение в рутине, потому не слишком часто вспоминала о прошлом или о грузе мира, предпочитая пуститься в развлечения или работу. Ты же являлась полной ее противоположностью, закрываясь в себе полностью и никогда не показывая настоящих эмоций, которые для Йосано, разбирающейся в человеческой психологии, были ясны, как майская вода. Она всегда замечала в тебе определенную склонность к депрессивным настроениям, но никогда не говорила об этом в открытую, понимая, что если покажет свою проницательность, только усугубит твое восприятие окружающего мира, давно потерявшего желанные краски; девушке оставалось наблюдать со стороны и оказывать незаменимую помощь в виде таблеток по рецепту, во власти которых было приглушение сознания лишь на определенное время, которое с каждым увелечением дозы продолжалось все дольше и дольше, моментами полностью утягивая тебя в состояние безмятежности. Мир раздражает, а фантазий недостаточно: даже в них находят свое отражение события в действительности, все напоминая тебе о положении живого существа, на которое возложен грех понимания реальности. Даже на работе ты пыталась забыться от той навязчивой мысли, которая отбившейся от роя пчелой крутилась в раскрошенном под влиянием тяжести мозге; точно также ты утратила интерес и к каким-либо излюбленным занятиям, за которыми раньше могла сидеть часами без отдыха и отвлечения, погружаясь в него с головой и полностью вкладываясь, отщипляя каждый раз по небольшому кусочки израненной души. Акико, как твоего самого близкого человека, как считала она сама, подобное напрягало слишком сильно, потому как она прекрасно видела твои симптомы даже тогда, когда ты либо целенаправленно, либо неумышленно молчала; девушке достаточно было взглянуть на короткий тик твоих пальцев, чтобы понять любую перемену неспокойного настроения.
Отныне ты все чаще позволяла себе вольностей, о каких раньше и подумать не могла, руководствуясь довольно правильным распорядком жизни и внутренними ориентирами: выпить после работы — безответственность, надеть слишком короткую юбку — позор, ответить человеку честностью на грубость — неуважение. Однако сейчас все вышеперечисленное и другое к тебе относящиеся ты полностью от себя откинула, решив прожить остаток недолгой жизни так, как сама бы того хотела и так, чтобы, горя в вечном пламени, ты ни минуты не сожалела о своем выборе: ты давно решила, как и когда окончится твоя бессмысленная дорога жизни, потому могла со всей уверенностью заявлять, чего желаешь, а что тебе не доставляет никакого удовольствия. Благо, тебе хватило ума молчать о своих планах на скорое будущее, отвечая всем и каждому, что ты просто резко переосмыслила всю свою жизнь; по правде, оно так и было, но немного в другом смысле; и что твои принципы немного поменялись, клонясь в сторону самоуважения и личного благополучия. Йосано, отличавшаяся от типичной японской женщины своими свободолюбием и вольномыслием, с радостью поддержала бы тебя, находя подругу, придерживающуюся таких же взглядов: однако врач прекрасно понимала, что с тобою резко приключилось.
— □.
Ты обернулась через несколько секунд, натянув после долгих стараний рубашку, которая до того успела изваляться на холодном кафеле и не желала поддаваться твоим трясущимся рукам слишком просто, как бывало каждое будничное утро; ты благодарила судьбу только за то, что одежда была чиста, как белая лилия, не испачкавшись в твоей крови, какую было заляпано больничное белье на койке под тобою: Акико всегда отличалась своим перфекционизмом в работе, однако сегодня она была столь неаккуратна по неизвестным тебе причинам, что точно проведет долгое время за стерелизацией помещения. У тебя не было должных сил подняться на ватных ногах, которые в моменте ощущались как трескающийся заветренный зефир — но подруга всегда разрешала тебе после подобных процедур оставаться в операционной подольше, чем другим коллегам, поэтому ты могла провести в ярко освещенном помещении весь ближайший день, если свет больничных ламп не раздразнит твое зрение раньше.
— Что такое, Акико-тян?
Ты всегда обращалась к ней на японский манер, а она уговаривала тебя перейти на европейский — всегда было приятнее слышать простое имя, без обращений, сорвавшееся с бледных в последнее время губ, которые страдали от недостатка витаминов. Когда она встала с белого стула, поставленного в углу операционной для наблюдения, линзы ее очков отразили весь свет в комнате: очки она носила редко, но именно сейчас решила предстать в самом обычном своем цвете. Секунду назад ее пальцы отбивали неровную приглушенную кожей мелодию, рассыпаясь в непричном беспокойстве хладнокровного, слегка игривого для пущего эффекта человека: сейчас они дергались слабо, все пытаясь сомкнуться в сильный кулак, которого боялись все похотливые мужчины в округе. Она прошла к ложу, присаживаясь рядом с тобою, которая не отрывала от нее глаз, потому как девушка успела заинтересовать тебя — она редко заводила серьезные разговоры, имея желание в разговоре с тобою забыть об окружающем мире и его проблемах, получив удовольствие от разговора с понимающим человеком; но некоторое время назад ты сделалась будто совсем другою, уже выступая в сценках не как привычный слушатель, а как человек, которому совершенно звуки речи не были интересны.
— Не пытайся скрыть от меня очевидного.
Ее рука опустилась на твою голову, растрепав и так спутавшиеся от долго лежания волосы; более она не сказала ни слова, не ответив на твои вопросы, и в конце концов только прошлась костяшкей указательного пальца по твоей щеке, покидая операционную и оставляя тебя наедине, последующие несколько дней ни разу не попавшись в поле зрения.
♧♧♧♧♧♧♧♧♧
Лекарственное вмешательство не приносило с собою ровным счетом никакого эффекта, даже с учетом того, что ты постоянно увеличивала дозу без позволения самой Акико; ты начала представлять, будто подруга вовсе не понимает тебя и того, как важно тебе забыть о том, какая ты на самом деле слабая — и также ты не понимала, как тяжело было ей самой. Весь твой мир зациклился на твоей малозначной фигуре, отвергая существование других живых и мертвых людей, и тебе не хотелось ничего, кроме того, чтобы поскорее присоединиться к тем, кто решился на тот же самый непрощаемый грех. Йосано же уже около недели находилась в постоянных раздумиях, смущая ими Ацущи, который за годы привык к неунывающему, немного взрывному врачу Детективного Агенства; ты более не соглашась на прогулки, шоппинг или короткие втречи в одной из ваших квартир: ты начала отдаляться, а иногда отправляла ей почтой, дабы не видеться лично, свои самые дорогие как материально, так и духовно, вещи — на место обиды за непонимание приходил стыд, смешанный с горечью осознания, что Акико всегда была рядом, подобно верной собаке, а ты того не замечала, думая, будто никому до тебя в этом мире нет дела. Начала винить ты себя и за то, что ломалась от, как тебе казалось, несуществующих проблем, надуманных собственным сознанием: потому как ты знала, что пришлось пережить Йосано, и не могла сравнить ее жизнь с собственной, которая была на половину не так полна страданий, как дружеская. Однако проблеск чистого разума пришел ненадолго, потому что совсем скоро ты смирилась с тем, что просто слабая и никак не изменишь такого положения — легче оказалось принять и смириться, отрубив корень возникшей проблемы.
Когда Акико доставили еще одну коробку, доверху заполненную различными платьями, купленными в самом дорогом бутике Йокогамы, девушка напряглась сильнее прошлого, прекрасно помня первые симптомы умышленного случая; она изнывала от желания поговорить с тобою, но даже ее упрямая натура билась в страхе от мысли, что она принудит тебя поговорить насильно, потому как неизвестно, что из этого может получиться — возможно, так Акико лишь приблизит неминуемое. Вы не разговаривали вот уже более двух недель, ты закрылась окончательно, появляясь на работе до боли редко и объясняясь перед Фукудзавой странно, но он все понимал прекрасно: наученный опытом жизни проживший почти что половину столетия, он и сам моментами гряз в своих переживаниях, являясь самой сильной личностью по словам Мори, от которого такую характеристику еще нужно было заслужить упорным трудом; потому Фукудзава без каких-либо лишних вопросов дал тебе время на то, чтобы разобраться с самой собою, особенно исходы из того факта, что Агенству не предстояло крупных дел, в которых невозможно было обойтись без твоей силы рассудительности — скорее всего, именно это была ошибка Босса, которую он в последствие прокручивал в своей голове сотни раз, давая себе обещание отныне лично через Йосано вмешиваться в психологическое состояние своих самых важных подопечных.
Йосано уже более часа стояла под твоей дверью, как брошенная собака, а ты все никак не откликалась на раздражающий всех жителей многоквартирного строения дверной звонок: она не хотела применять физическую силу, но уровень непривычной ей тревожности рос с каждой секундой. Она запросто могла бы зайти в твою обитель месяц назад, потому как ты всегда давала ей запасные ключи на всякий случай; по правде, она чаще пользовалась ими, когда ей было слишком скучно или она хотела тебя напугать неожиданным появлением на рассвете Йокогамы; однако ты сменила замки, не уведомив ее и не дав запасную пару, свое решение никак не объясняя. На календаре было пятое мая — красивая дата для определенных случаев и удачливая дата по твоему зодиакальному календарю; для майской ночи дул неожиданно резкий и холодный ветер, будто японский город произрастал в сибирской тайге, а на небе появлялись первые грозовые тучи, которые, по обещаниям синоптиков из новостей, завтра разразяться первым майский дождем. Несмотря на погоду, ноги Акико, не прикрытые юбкой, дрожали от волнения, а не от задувающего в нижнее белье ветра: она тряслась, как лист в поле, пытаясь совладать с нервозной тряской по всему телу, которое несколько минут назад покрылось холодной испариной. Твой телефон, как домашний, которым многие в Японии продолжали пользоваться даже с приходом новых технологий, так и сотовый, на котором и у тебя, и у Акико еще сохранились парные розовые брелки, был выключен более нескольких часов, с самого раннего вечера: если бы он был в сети, а ты в сознании, ты бы увидела более двухста пропущенных от нежной нерушимой подруги. Йосано не нашла другого выхода, кроме как достать из кармана блузки небольшую шпильку и приступить к замку: если бы ее увидели соседи, точно бы подумали, что она очень красивый вор, но сейчас ей было настолько наплевать на мнение окружающих, как не было никогда.
В квартире не горел ни один источник света, а из открытых окон задувал ветер, сносивший со столов и бумаги, и тяжелые предметы; в коридоре бился о стены фурин, отдаваясь в ушах слишком громким в относительной тишине треском стекла, которое с минуты на минуту имело возможность разбиться в дребезги над неприкрытой женской головой с волосами темного цвета. Пол под ногами скрипел неприятно, а иногда Акико, не привыкшая к тьме и в ней не ориентировавшаяся, наступала на какие-то раскрытые книги, в которых она не могла разглядеть твои записки о протекающем состоянии, грозившемся перерасти в заболевание; не имея при себе даже фонарика, девушка двигалась наощупь, прокладывая маршрут во все комнаты, в которых она тщетно пыталась отыскать очертание силуэта, освещенного слабым лунным светом — единственным освещением, которое можно было себе позволить, потому как ты предварительно отключила свою квартиру от источника энергии лишь из известной тебе одной причины, о которой Акико в тот момент решила не задумываться. Мерное постукивание воды из недавно открытого крана, который давно подлежал ремонту, направило ее в ванную комнату, не имевшую выхода на улицу и потому полностью затемненную; Йосано уперлась ногой во что-то мягкое и еще сохранившее человеческое тепло, и она без раздумий упала на колени, прощупывая твое тело с ног до головы, пытаясь на шее и кистях рук нащупать пульс: он был, и этот факт давал Акико недолгое спокойствие. Коленями она села прямо на таблетки, по своей форме напоминавшие фасоль, которые ты принимала еждневно по совету самой Йосано, давно подозревавшей, что ты без ее ведома увеличиваешь позволенную тебе дозу; сопоставив в голове все факты молниеносно, она без раздумий, но очень медленно, чтобы не убиться самой, побежала на кухню, наливая самый большой стакан воды, вернулась к тебе и насильно влила жидкость в тебя, благо, твои глотательные рефлексы еще работали даже в обморочном состоянии. Как только стакан был осушен, она тут же откинула его в сторону, не отвлекаясь на шум стекла и работая с врачебной с точностью, надавливала на тебя, в попытках вызвать рвоту: у нее не было времени вызывать скорую, да и сама она посчитала, что справиться намного лучше, что оказалось чистой правдой: совсем скоро из тебя начало выходить все то, что ты приняла накануне, в попытке отойти туда, где покоились все дорогие тебе когда-то друзья — но ты и не задумалась, что самый дорогой друг все еще на этой стороне мира.
Мерзкая вязкость отлавалась на языке, вынуждая извергать из себя более положенного; выпитое недавно саке, которое все еще стояло открытым на кухонной стойке, подталкивало тебя к данному действию еще больше. Было бы не удивительно, если бы вскоре ты начала задыхаться от собственных внутренних масс, но Йосано крепко, унимая тряску, держала тебя в правильном положении, не давая и секунды отдыха от неприятного очищения желудка. Ты откашливалась еще около десяти минут, а Йосано подложила тебе под голову свой жакет, сложенный пополам около семи раз; сама она ушла на кухню, доставая аптечку, ставшую тебе родной, дабы проверить, что успел употребить твой желудок за те несколько часов, что ее не было рядом. Как оказалось, ты успела выпить не только антидепрессанты, но и многие из того, что в совместном употреблении с ними было совершенно противопоказанно. Йосано тяжело вздохнула и решила остаться с тобою на ночь.
♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧
Прошло уже более полугода с твоей неудачной попытки лишить саму себя драгоценной жизни. Теперь ты не могла сделать шага либо без ее непосредственного присутствия, либо без ее косвенного дозволения на данное действие; Акико прекрасно понимала, что ты давно уже не маленькая девочка и имеешь право на все, что захочешь, понимала, что данные обстоятельства могут давить на твое пошатнувшее сознание еще сильнее; однако она не могла совладать со страхом однажды обнаружить тебя в таком же положении, но уже не успеть вовремя. Она из раза в раз повторяла:
— Мой долг, как врача, не отдать тебя в руки смерти. А ты сама же в эти руки бежишь.
Она не злилась и не показывала разочарования открыто, понимая, что твой случай будет одним из самых тяжелых в ее практике, с учетом того, что физически она не могла исправить появившийся психический дефект: тогда бы ей пришлось раскромсать твою черепную коробку и обрывать нейроны, которые своими глазами она бы никогда не увидела — а до лоботомии она не имела желания доходить, испытывая определенное отвращение к данной процедуре средневековья. Потому Акико оставалось только наблюдать за тобою, пытаясь сделать то настолько ненавязчиво, каким может быть навязчивый спасатель. Первым делом, она строго следила за поведением остальных сотрудников, особенно шутливых Рампо и Дазая, какие могли самоудовлетворения ради натолкнуть тебя на суицидальные мысли; вторым делом, она старалась дать тебе свободу волю в определенных рамках ее нежных ладоней, какими она закрывала тебя в своем коконе, иллюзорно давая тебе право выбора: девушка соглашась почти со всемм твоими предложениями, немного перенимая твой характер и увлекаясь тем же, что завлекало тебя, лишь бы ты нашла в ее фигуре нужную отдушину; третьим делом, она уведомила Фукудзаву о том, что тебе нужно создать определенные условия, дабы Агенство не потеряло не только сильную дощечку в сеги, но и личность, если смотреть с точки зрения гуманизма: на данное предложение Директор согласился, сам отличаясь глубоким пониманием человеческой личностью и преобладании в нем чувств над разумом, хоть и был он преемником самурайского рода. Можно сказать, что Йосано стала для тебя тем спасением, которого тебе не хватало тогда, когда ты закрылась в своих проблемах, не подвергаясь внешнему воздействию: ты всегда тяготела к тому, чтобы принять судьбу, а не бороться с ней, выстраивая свое будущее самостоятельно, пока Йосано не показала тебе, что можно поступить по-другому. Конечно, противостоять печали было сложно, но, как оказалось, возможно.
С принятием того, что не все всегда идет так, как хочется лично тебе, ты даже смогла взглянуть на мир по-другому, открывая для себя не только внешнюю красоту японских фасадов, но и внутренню красоту человеческой души; только через два месяца после пятого мая, отмеченного в календаре Йосано мертвенно красным цветом, ты смогла впервые заговорить с нею, не боясь раскрыть что-то болезненное для одной из долей своего мозга. К тебе понемногу возвращался живой интерес общения и познания нового, до сего момента совершенно неизведанного; даже под жаром июльского солнца ты резвилась, будто дул не опаляющий зной, а прохладный ветерок, опоясывающий талию, которая совсем недавно от недоедания была настолько хрупкой, будто в тебе не было ребер; ты даже начинала из-за этого понемногу расстраиваться, пока Акико не заявила, что мягкие волны лучше острых скал.
Йосано делала все возможное, чтобы ты вернулась в обыденный строй жизни, в каком тебе более не придется возвращаться к тусклым таблеткам, делавшими мир яркой краской; отчасти она винила себя в том, что дозволила тебе притронуться к отныне запертой навсегда двери сознания. Девушка не стремилась сделать из тебя новую личность — она стремилась воссоздать все то, что ты потеряла под гнетом домыслов и разочарований в окружающих. Ведомая дружбой и являющаяся по истине принципиальным человеком, она решительно взялась довести восстановление до конца не только из-за статуса врача и его долга перед чужими судьбами, но и ради того, чтобы увидеть перед собою человека, для которого страдания станут далекими отголосками юношеской глупости.
Дазай
«Семнадцатое января, 20¤¤ год.
Дазай странен, и я это вижу. Вижу и то, что он скрывает слишком много того, что разрушит его репутацию в Агенстве (да и в обществе в целом) полностью. Притворяется идиотом, но хранит в себе великую тайну прошлого — так я могу о нем сказать, а может, только предполагать. Однако, как мне кажется, я не смею даже пытаться заглянуть в его личину, а иначе меня постигнут те мучения, какие применяют только в Портовой Мафии, если я буду судить по личному опыту. Возможно, Дазай берет свое начало именно с этой организации — не знаю и не буду пытаться узнать, пока разгадка не придет свыше.
Объездив всю Японии и так не найдя своего окончательного пристанища; все же, Йокогама не стала для меня домом, а лишь удобным местом, где я, возможно, справлюсь с душевной бурей; я встречала множество наигранно умных, но не занимательных от слова совсем людей: пока они говорят о бизнесе, находятся в обществе самых дорогих токийских проституток, пока в дорогом доме их ожидает официальная семья, заведенная для статуса; пока их компаниями управляют поставленные на пост люди, они прожигают последние остатки разума в алкоголе и наркотиках, уподобляясь животным; пока впереди ждет успешное будущее, они стоят на месте, наслаждаясь недолгой стабильностью и растрачиванием денег. Дазай же к данному типу не относится; я вижу в нем истинно умного человека, который думает о намного большем, чем говорит вслух: я временами замечаю, что в его небольших молодых морщинах скрывается недюжий запас смекалки и находчивости, а также полное понимание складывающихся вокруг него ситуаций; вижу, что он, говоря о самоубийстве, стремится к жизни, какой бы она не была, потому как каждая его попытка заканчивается неудачей лишь по собственному его желанию».
Любимым занятием для Осаму после твоей смерти стало перечитывание твоего дневника, на страницах которого с момента вашего знакомства все чаще и чаще стало появляться описание именно его фигуры; покоилась там и образы других сотрудников, но их описание Дазай благополучно пропускал, желая лишь знать, что ты о нем когда-то думала; нередко Дазай зачитывался и твоими историями из прошлой жизни, потому как потрепанный дневник ты вела чуть ли не со своих подростковых годов, не в состоянии найти друзей в криминальном опасном мире, в который была сброшена по воле судьбы. В прочем, твое прошлое отныне знал только Осаму, потому как после похорон он не дал права ни одной двигающейся руке дотронуться до твоих, говоря высокими словами, мемуаров; все прекрасно понимали, к каким отношениям у вас шел путь, потому, понимая скорбь неординарного мужчины, лишь с тяжелыми вздохами отклонялись тому и отдали все принадлежавшие тебе вещи, потому как близких родственников у тебя не было, а Фукудзава, близко знакомый с полицией и правительственными органами в целом, из жалости к Дазаю выполнил все его просьбы.
«Двадцать пятое января, 20¤¤ год.
На новогодних каникул (точнее, с первого по третье января), которые нам так любезно выделил Фукудзава-сама, Дазай показал мне себя с немного иной стороны; не знаю, почему решила задуматься об этом спустя почти три недели, но мне слишком скучно сидеть в домашнем одиночестве без каких-либо развлечений, кроме как дневника под рукою и привычки объяснятся перед собою будущей».
Говоря наперед, эти объяснения ты более никогда не перечитала.
«Возвращаясь к Осаму, которого я с определенной натяжкой могу назвать своим первым другом и дабы не описывать удрученный зимний пейзаж в окне комнате, расположенный на четвертом этаже общежития, который считается самым неудачным для проживания, он предстал передо мной человеком, который постоянно сменяет одну маску за другой, никогда не возвращаясь к той, какая была надета на нем еще вчера. Позавчера, когда мы встретились в храме по неведомым причинам, потому как ни, ни он не отличаемся набожностью, Осаму показался мне до смешного серьезным и сосредоточенным, пока хлопал в ладоши и крутился на месте, уповая на милосит богов и становясь похожим на ребенка. Когда я прошла мимо, он бросил на меня мимолетный взгляд, но не выдавил привычной усмешки.
Однако вчера вечером он завалился в мою квартиру, до того выбесив меня непрерывным звучанием дверного звонка, и без каких-либо объяснений накинул на меня висящую в коридоре шубу из белого меха, которую когда-то подарил мне человек, о котором я более не вспоминаю, и, подхватив под руки, побежал вниз по лестнице, избежав лифта. На любые мои вопросы он отвечал расплывчато, будто даже со мной не разговаривал, лишь в конце небольшой пробежки заявив, что я точно должна увидеть слизняка: я только спустя неделю узнала, кого именно он так прозвал, потому как, сама знакомая с Накахарой, я не могла назвать его слизняком по натуре — скорее, королем прайда. Мы обошли почти каждый бар в городе, так и не найдя мафиози, но в каждом Осаму смог вымолить с меня по стопке дорогого алкоголя — предполагаю, это и было его изначальной целью, скрытой под желанием в зимней магии повидать старого товарища. Честно говоря, если не углубляться в каждое наше взаимодействие, я не против его компании, потому как он развлекает меня своей недоступностью: даже если мы и не свяжемся крепкими узами, я о том не сожалею, потому как скоро планирую выдвинуться в Осаку и оставить данный недолгий период жизни, к сожалению всех новоиспеченных коллег, которые по непонятной мне причине ко мне привязались (я к ним не испытываю того же, но, кажется, во мне начинает проявляться сочувствие к скорой утрате)».
Знала бы ты тогда, что больше не увидишь ни Осаки, ни Киото, ни Токио, писала бы по-другому, как думал сам Осаму. Но он не мог злиться на то, что в самом начале своего появления в Йокогаме ты не испытывала каких-либо чувств ни к детективам, ни к самому Дазаю — такова была твоя натура, которую совсем скоро Осаму познал до самой сути. Но он никогда не узнает, успела ли ты проникнуться к нему: даже в своем дневнике ты не раскрывала истинных чувств, а в последующих записях, которые Дазай перечитал двести тридцать четыре раза: он вел подсчет: он не нашел никаких намеков на то, что ты совершила в ночь четырнадцатого ноября. Осаму помнил каждое слово, и они все отпечатались в его памяти: разбуди его от беспокойного сна, он наизусть перескажет любую дату в твоих рукописях, которые не находил силы запятнать своими заметками: твой дневник навсегда останется в первозданном виде, в котором ты закрыла его в последний раз.
♧♧♧♧♧♧♧♧
Дазай перестал работать совсем: он появлялся в офисе редко, часто не в лучшем состоянии души, только ради того, чтобы обеспокоенные коллеги убедились, что он еще жив; в Агенстве его занимали только Рампо, который был немного огорчен, но всеми силами старался это скрыть, хвалясь своими успехами, — Эдогава предполагал, что это скоро случится, — и Куникида, который кричал на него в разы меньше, потому как испытывал сочуствие и к Осаму, и к твоей судьбе: Куникида впервые показался Дазаю не «бесчуственным камнем без капли жалости». Декабрьские вечера не занимали Дазая хоть на минуту; он скучал и каждый день усаживался за чтение твоих исповедей. За это время он даже не совершил ни единой попытки самоубийства, чему удивлялись все, не зная, что Осаму готовит грандиозный уход: понимал только Эдогава, но не находил в себе смелости остановить неминуемое.
«Первое февраля, 20¤¤ год.
Я часто задумываюсь о том, как могла бы сложиться моя жизнь, не решись я тогда на шаг, окончательно отделивший полосу моего детства с полосой зрелости, между которыми не было места настояшему юношеству: думаю, что из наивной девочки я в один миг стала старухой. Я погружаюсь в свои размышления настолько часто, что даже Осаму замечает перемены моего нестабильного настроя: он никогда не упускает возможности задеть меня, но, как сказали бы остальные, делает это по-дружески и без умысла. Я до этого ни разу не упоминала о том самом шаге, но сейчас напишу — публичный дом. Более данным листам я ничего не скажу, а будущая Я догадается сама, о чем Я прошлая думала.
И вновь, занятая сейчас приготовлением чая, который на самом деле я не переношу, но пью по какому-то наитию, я возвращаюсь к его фигуре: а эта фигура давно поняла, что я знаю то, что знает он. Я думаю с уверенностью — я понимаю его полностью. Как сказала мне когда-то предсказательница в одной из захудалых деревушек наших островов, два одинаковых человека, как две горящие звезды, никогда не встречаются просто так, а из данного союза всегда вытекают как положительные, так и негативные последствия: это можно назвать судьбой, которую я так ненавидела раньше, но сейчас обожаю всем сердцем. Я не могу назвать себя человеком чувственным или импульсивным: я смотрю на все рационально, подходя со стратегической точки зрения, однако Осаму пробуждает во мне что-то, чего я никогда не испытывала до встречи с ним.
Этот приятный парень (не могу назвать его мужчиной из-за возраста) побуждает меня на безрасудство, которого мне так не хватало раньше. Недавно я привычно проводила время в чайном доме, расположенном на берегу небольшого искуственного пруда, где копошились молодые рыбы; никто не знает о том, где я коротаю вечера, потому я была полностью уверенна в своем спокойствии до того момента, пока одна из служанок не отодвинула выдвижную дверь и не оповестила меня о том, что ко мне пришел человек, называющийся моим близким другом. По правде говоря, друзей у меня не было и в Агенстве, но я заинтересовалась таинственной личностью, потому дозволяла пустить его в комнату, выделенную для специальных гостей, котороую я занимала для себя одной, отдавая за то немалые деньги, каких у меня водилось в избытке. Не сказать, что я удивилась, когда в комнате показался Дазай Осаму, приодевшийся в традиционные японские одежды, сменив свой европейский стиль — этот парень давно напрашивался ко мне в друзья, а я не давала четкого ответа, позволяя ему приписать себе тот статус, которого он сам хотел. Он видит нашу схожесть, понимаю, что я проникла в струны его души, потому все еще остается рядом, желая заполучить меня совсем не так, как того желали все довольно старые мужчины. Между нами произошел довольно увлекательный, лично для меня, диалог после того, как он успел выпить весь заваренный мною чай, зная, что я никогда не позволяла чужим рукам дотронуться до чайника, из которого собиралась выпить. Перескажу наш диалог так, как будет мне удобно, хотя я запомнила каждый вздох, сорвавшийся с искусанных мужских губ:
— □-чан, признаться, мне довольно страшно понимать, что ты так хорошо меня читаешь.
Я тогда, как помню, закатила глаза по-лисьи, с небольшой улыбкой, какая показывалась на моих губах до боли редко. Среди всего собравшегося общества только Дазай был мне интересен.
— А мне, признаться, довольно страшно понимать, что я прониклась к тебе состраданием.
— Состраданием? Обычно в меня влюбляются все недальновидные барышни, поддающиеся проделкам разгульной молодости.
— Я не из их числа. Меня намного больше интересует твоя душа, чем то, что скрывается под нижним бельем. Я видела подобное слишком много раз, чтобы не испытывать отвращения.
Дазай удивленно посмотрел на меня, но я ничего не ответила и досыпала чайные листья в опустевшую заварку».
Дазай улыбнулся, вспоминая тот день, когда вы впервые затронули что-то в ваших душах: сейчас он бы точно попытался дотронуться тебя, чтобы ты не отпрыгнула от него, как однажды, и поддержать так, как способна была на то его заледеневшая душа. Саке, не отличающееся большим градусом, все равно смогло раззодорить все его конечности, из-за чего он захотел погрузиться в воспоминания с головой и пролистывал потертые его пальцами страницы, которые он так старательно пытался ночами оттереть от своего присутствия, до даты, которую он сам нежно хранил в своем сердце, удивляясь самому себе.
«Пятнадцатое марта, 20¤¤ год.
Сегодня устраивался знатный пир, который официально называется банкетом, для всех важных сотрудников Мафии и Детективного Агенства, где собирались все мне знакомые и незнакомые, но всех их я одинаково не имела большого желания видеть. За неделю до события Дазай «проел» мне весь мозг тем, что хочет, чтобы мы выглядели как самые настоящие друзья, как говорил он сам, но мне мы позже представились парой, которой я не хотела быть ни с кем, даже с таким человеком: на своих непропорционально длинных ногах...»
Каждый раз, перечитывая эти слова, Осаму обязательно косился на свои ноги и мысленно обижался на тебя, потому что остальные называли эту часть его тела мужским эталоном, хотя он сам вскоре начал подмечать, что они довольно худы.
«...он оббегал все бутики в Йокогаме, где даже повстречал Мори, как рассказал мне в последствие, во всех красках описывая, как же Босс постарел: а мне кажется, он совсем не изменился. За довольно большую сумму денег он приобрел костюм для себя на английский манер и платье для меня на французский манер, но я до сих пор пытаюсь понять, как он прознал мои объемы; впрочем, Дазай знает любую мелочь. Вечер мы провели в относительном спокойствии, и я даже на время забыла о...»
Слово было зачеркнуто, как и множество других, какие Осаму не мог разобрать; временами встречались полностью вырванные страницы, и с каждым прочитанным днем твоих помарок встречалось все больше и больше.
«В целом, не столь важно, чем мы там занимались, потому как около полуночи все разошлись по комнатам, а Дазай увязался за мною; до того мы успели выпить, совсем немного поесть, из-за чего я даже расстроилась, потому как рассчитывала на шикарный ужин, и потанцевать вальс, несколько других классических танцев, и даже посмотрели на выступления самых дорогих гейш, с большей частью которых Мори был знаком лично, так как часто пользовался их услугами: именно его я отношу к типу богатых людей. Весь вечер и часть ночи Осаму вел себя по обыкновению, ни раз затрагивая тему суицида, которая, как оказывается, находит отклик и в моем сердце, и пуская настолько остроумные шутки, что хотелось закрыть уши и больше рядом с ним не появляться из-за стыда, который мне совсем не присущ. Мы прошли в приготовленную лично мне каюту на борту судна, но, видимо, Осаму это не волновало. Дальше не имею воли описать, но привело все к тому, что я оказалась раздета: я не знаю, почему решила снять с себя одежду, но скорее всего по рефлексу, потому как в моей голове сложился определенный алгоритм: раздеться, лечь и ждать. В ситуации с ним я резко вспомнила про последовательность данных действий и совершила их без какой-либо логической цепочки, а когда Осаму, сбитый с толку, дотронулся до моей щеки, я расплакалась: перед моими глазами были его забинтованный торс и еще не снятый ремень, потому как, я думаю, Дазай вообще не планировал чего-либо подобного. Я видела, что он впервые замер в исступлении за все месяцы, которые мы были знакомы, и впервые его гениальность не подсказала ему хоть одной дельной мысли. Между нами ничего не произошло: мы легли спать, а я всю ночь беззвучно проплакала, глядя в стену, что для меня было слишком непривычно».
Дазай прекрасно помнил каждый звук той бессоной ночи, потому что впервые какая-то девушка заставила настолько нервничать: на тот момент он не знал о твоих переломных моментах, но прекрасно видел, что ты, хоть и пытаешься ненавидеть, но боишься любых людей, которые приближаются к тебе слишком близко как физически, так и морально. На утро Осаму ушел, как ни в чем не бывало, прекрасно зная, что ты ни на минуту не сомкнула глаз.
«Двадцать первое марта, 20¤¤ год.
После того раза мы общались как прежде, раскрывая тайны друг друга, как будто разрушаем карточный домик; Дазай о том не вспоминает, да и я не спешу углубиться в мотивы, побудившие меня тогда показать давно нечистое тело, оскверненное морщинистыми руками. Осаму до сих пор кажется мне забавным и симметричным моему отражению, но я не могу отрицать, что что-то в нем меняется, и это что-то меня напрягает. Наступают первые настоящие весенние вечера, а вместе с ними приходит и первое тепло, не находящее отклик в моем сердце. Я опять тоскую дома, не находя себе какого-то места в мире. Единственное, что мне вспоминается забавным за последнее время — постоянные разговоры Осаму о том, как он хочет покинуть мир. Кажется, мы слишком сильно похожи, хотя о таком своем желании не заявляю, потому что планируя совершить задуманное в Осаке, а не в Йокогаме».
«Восемнадцатое апреля, 20¤¤ год.
Дазай выводит меня из себя в самом прямом смысле этих слов. Он что-то понял, я это вижу, и как бы я не сочувствовала его судьбе, о которой он мне поведал совсем недавно, я не собираюсь терпеть непрямого унижения. Он никогда не предлагал мне двойного самоубийства, но когда я рассмеялась на его слова о смерти и совсем не показала негативной реакции на значение его фразы, он начал что-то понимать. Не знаю, понял ли он окончательно, но я тогда вдруг сделалась немного нервной, и это являлось для него самым прямым знаком подтверждения догадок. Я подхватила свою сумку и вышла из офиса, оповещая, что рабочий день давно закончился, и отправилась бродить по городу в поисках чего-то, что смогло бы отвлечь меня от животного страха.
До лета еще целый месяц, но я с детской наивностью надеюсь за этот короткий срок найти то, что сможет завлечь мою душу: может, место, а может, человека — признаться, я бы могла назвать таковым Осаму, но я либо ненавижу его из-за подобия, либо этого подобия боюсь. Я нахожу в его лице отражение своего лица, а он — своих глаз в моих глазах. Не думаю, что это то, что мне нужно, и это явно не то, что принесет нам счастье».
Возможно, ты была права в том, что все это было его ошибкой: ты принесла ему столько же боли, сколько когда-то Одасаку, но он не мог винить в том никого из вас, потому что все это было его предназначением.
♧♧♧♧♧♧♧♧♧
Отныне любимым сезоном годом для Осаму стало лето: именно они были насыщены событиями, которые немного пошатнули твою уверенность в своем решении, приведшим к смерти прекрасной девушки. Именно летом вам двоим удалось сбегать с работы еще около пяти вечера, когда рабочий день для всех оканчивался не раньше семи за стопками бумаг, и все свободные часы вы проводили в прогулках и разгулиях, пока ты наполнялась непривычной живостью, будто твой внутренний цветок начал распускаться с неизведанной силою.
«Третье июня, 20¤¤ год.
Довольно странно, что я не пишу ничего о своих остальных коллегах, но мне даже нечего о них сказать, потому что ежедневно я общаюсь только с Дазаем, который, по словам Куникиды, оказывает на меня дурное влияние. Я с этим мнением координально не соглашусь — уже никакое внешнее воздействие не может оказать на меня особого влияния, особенным способом поменяв мою личность либо в плохую, либо в хорошую сторону, хотя для меня таких граней вовсе не существует. Дазай часто говорит мне о Танабате, подмечая, что это его любимый праздник — у меня праздники не отмечаются из принципа. Осаму также говорит о том, что обязан сводить меня туда, не смотря на все мои возражения: я лишь надеюсь, что он не заставит меня писать на дощечках наши имена. А пока что мы готовимся к тому, чтобы, ничего никому не сказав и рискуя потерять рабочие места, которыми мы особо и не дорожим, на один день сбежать на пляж, распологающийся в близлежащей провинции: говорят, ночью там видно любое созвездие».
«Шестнадцатое июня, 20¤¤ год.
Мы все-таки сбежали, как того пожелал Дазай, а я идею подхватила: он оплатил абсолютно все, а я давно подозревала, что он довольно богат, исходя из его прошлого и того, как сильно он экономил в настоящем. В моменте мы и не сомневались, что нас легко вычислит Рампо, однако осмотрительно мы закормили его сладким до такой степени, что даже похвала Директора не вынудит его рассказать наш маленький секрет, который не имеет особой ценности для окружающих, но по крайней мере в моем сердце останется теплым воспоминанием. За один лишь день мы оббегали всю небольшую провинцию, побывав, кажется, в каждом уголке и каждом неприметном магазине, успев попробовать все местные блюда: Дазаю понравились лишь морепродукты, которыми здесь не славились, но мой удар по голени вынудил его промолчать. Закрывшись от мира, я и не подозревала, что что-то может быть столь красиво: до этого я никогда не была даже в настоящем лесу, довольствуясь импровизированными парками в различных местах Японии, а теперь смогла вживую увидеть огромные деревья, раскинувшие листву до самой верхушки неба; еще я никогда не купалась в открытом водоеме, но когда Дазай кинулся в речку с бурным потоком, протекавшую мимо двух отвесных берегов, я никак не могла остаться в стороне, хотя в первую очередь подумала, что он решил утопиться — мое время еще не настало».
Дазаю нравилось читать о том, как ты с икренним восхищением наблюдала за простыми вещами, которые на обычных людей не производили никакого впечатления: все же, как бы ты не пыталась тогда казаться холодной, внутри ты была все тем же израненным ребенком.
«Но главным моим удовольствием за сегодняшний день стало ночное небо, в которое мы уставились, лежа на пляже: мне впервые захотелось взять другого человека за руку, но я отдернула себя и слушала нелепицы Осаму о созвездиях, которые казались ему знакомыми, но никогда не являлись тем, что он описывал. Даже если бы я разбиралась в этом, мне было бы все равно, являются ли его слова научной правдой. Кажется, Дазай знал, что сегодня намечается маленький звездопад, потому что когда я с восхищением вздохнула, увидев первую несущуюся звезду из немножества остальных: я насчитала их три штуки: со стороны Дазая послышался лишь легкий смех. Когда падала последняя звезда, я загадала...»
Последующий пласт текста был зачеркнут, и Дазай ни раз пытался вывести черную ручку, втертую до небольших дыр, но никогда у него этого не получалось.
«Седьмое июля, 20¤¤ год.
Сегодня Танабата — праздник, основанный на истории любви, так горячо любимой Осаму. Я не вдалась в какие-либо подробности, потому как все равно забуду даже самую милую историю через несколько дней. Дазай счастлив, а развязка моей истории все ближе и ближе: за кульминацию я принимаю встречу с Осаму. О, мой друг (теперь я имею желание назвать его таковым) не мог упустить возможности в конце всего празднования, большую часть времени из которого мы провели в баре: он без умолку говорил, а я непонятно ради какой цели слушала его истории о проститутках, которое бросали его из-за того, что он хотел разговаривать, а не прелюбодействовать: а к вечеру собрались в самый отдаленный храм Йокогамы, распологавшийся на небольшой возвышенности, до которого Осаму полз по ступеням. Не знаю, что он написал на дощечке: я написала «быть счастливой» и покрутилась вокруг своей оси, благодаря богов, в которых никогда не верила, а Осаму строчил что-то таким мелким почерком, как будто на куске отполированного дерева пытался написать поэму о каждом дне своей жизни. Людей кроме нас не было, потому я терпеливо ждала, пока его пьяный мозг сообразит логическую цепочку ожиданий от будущего.
Отходя от темы, за последнее время я измотала себя внутренними переживаниями настолько, что больше ничего не напишу до самого своего последнего дня, и я даже не знаю, поеду ли я в Осаку, чтобы распрощаться с жизнью, или предпочту предаться земле на территории Йокогамы, потому что именно здесь я встретила, на удивление, друзей, самым близким из которых для меня навсегда останется Дазай Осаму. Может быть, он меня любит — но я уверена, что это не так, хотя, возможно, я люблю его — но я не уверена, что это так. С этого дня я желаю стать счастливой, как и написала на дощечке, впервые за двадцать лет своего мрачного существования; осталось чуть больше, чем четыре месяца, и это время я хочу провести в дружеском кругу, в рутинной беготне по заданиям, в чайном домике на конце порта, дабы не задумываться о скором будущем. Я почему-то всегда думала, что никого моя смерть не взволнует, потому что я не обзавелась ни семьей: а о своих родителях вспоминать я даже не хочу, потому как они меня и продали, хотя я понимаю причину их торговли: ни друзьями, ни любимым человеком. Но вот, в своем неостанавливающемся путешествии, я вдруг решила сделать один неровный шаг, задержавшись в Йокогаме, и именно здесь я в один миг обзавелась тем, чего искала всю жизнь. Не могу выбрать, нравится мне это или нет: с одной стороны, в глубине души я всегда мечтала о чужом тепле, с другой стороны, я решила лишиться жизни от своих рук еще много лет назад, как только появилась на пороге публичного дома и когда меня опорочили в первый раз. Оказалось, моя смерть взволнует как минимум одного человека, сущность которого я прознала до самой сухой капли, если использовать оксюморон; я не считала себя эгоисткой, но сейчас это определение подходит мне более всего. Я даже один раз спросила у Йосано, без какого либо намека, странно ли испытывать стыд за свою смерть: она взглянула на меня довольно странно, на что я махнула рукой, более у нее подобного не спрашивая. С того момента я решила молчать, чтобы не осквернить своего имени, которое, как я думаю, недолго будут вспоминать после моей кончины: я вижу, что Дазай что-то подозревает, но всеми силами делаю вид, что ничего не происходит, и пока что мне удается его провести; я также вижу, что Рампо Эдогава, великий детектив, давно все понял, но молчит — мы не настолько близки, чтобы он повелся на поводу своего чувства справедливости. Более до ночи четырнадцатого ноября я ничего не напишу — совсем руки болят».
♧♧♧♧♧♧
Сегодня на календаре четырнадцатое ноября, и Осаму даже обвел его в кривую звездочку: прошел ровно год. Дазай остался в одной пижаме, избавившись от всех опоясывающих его бинтов, и переключился на канал, по которому по ночам шла успокаивающая классическая европейская музыка, используемая для сна пожилыми японцами. Свет исходил только от небольшого экрана, и Осаму устроился перед ним, открывая твою запись за ту черную ночь, которая оказалась туманной во всех смыслах.
«Четырнадцатое ноября, 20¤¤ год.
Я не возвращалась к мемуарам: а я с гордостью могу назвать свои очерки мемуарами: более четырех месяцев. Скажу самой себе, что это время я провела с небывалой пользой, а вчера символически попрощалась со всеми, подарив им по подарку, какой более подходил каждой из натур: никто не понял повода, но с радостью принял. Только Рампо посмотрел на меня с подозрением, а позже тяжело вздохнул, похлопав по ладони и пробормотав что-то вроде: «Извини». К Дазаю я подойти не осмелилась, но написала ему, чтобы он пришел ко мне сегодняшним утром, и оставила дверь приоткрытой. Хотелось бы, чтобы он увидел все первым: Боги сказали мне (и я впервые услышала их голоса), что я очень огорчу его, потому как, кажется, он в меня влюблен — но я не могу доверять свое тело кому-либо другому. На бумагу падают капли из глаз, которые я старательно утираю кистью руки: не знаю, почему это я вдруг заплакала, но при воспоминании о Дазае я не могу сдержать чувств, даже если я ему совсем безразлична. Я надеюсь, что только ты, Дазай, это прочитаешь, потому, не найдя сил сказать это при жизни, напишу здесь: люблю.
Я решила поступить радикально и уже приготовила заряженный одной пулей пистолет: можно сказать, я сыграю в русскую рулетку, в которой проигравший очевиден за неимением других игроков. Я благодарна парню с коричневыми блестящими волосами, карими глубокими глазами и выбеленными бинтами, что он показал мне этот мир, который на недолгое время в моих глазах стал тем местом, которое я хотела бы оставить в своей памяти и в который хотела бы вернуться, если выберусь из адского круга самоубийц к новой жизни; а может, меня ждет вечное забвенье, и тогда я более никогда не получу шанса вернуться в новом теле. Как бы то ни было, я бы хотела прожить все заново и в каждой новой жизни повстречать Дазая Осаму: в виде отца, брата, сына, друга, любовника или родственной души. Меня бы устроил любой исход, а пока что я лишь снимаю предохранитель и прощаюсь со всеми своими страданиями».
Дазай с улыбкой закрыл книгу, закрыв в ящике тумбы, о котором никто не знал, и ключ от которого он тут же спрятал под подоконником. Пока на фоне продолжала играть классика, Дазай подпевал ей, завязывая на шее крепкий узел.
Ацущи
Он и сам являлся человеком пессимистичным, который даже в самом начале своего нахождения в Агенстве задумывался о том, чтобы уйти из жизни и не доставлять окружающим людям проблем своим существованием: ты всегда была той, которую это раздражало, потому с самого момента вашего знакомства отношения у вас не сложились, и даже спустя время ты не шла на какой-либо контакт с ним, при его появлении на горизонте уходя «в закат». □-чан, как он стал называть тебя, являлась для него тем самым сильным человеком, которым в глубине души хотел быть сам парень: ты всегда боролась за свое место под солнцем, отбрасывая в стороны все внешние угрозы твоему благополучию, возможно, являясь даже довольно эгоистичной персоной, однако ты всегда выручала своих коллег, которые тянули к тебе безвольные ладони. Не выручала ты только Накаджиму, чуть ли не каждодневно пытаясь подставить его под опасность, грозящую мучительной смертью от рук эсперов, находящихся по другую сторону закона; Ацущи подобное отношение и обижало, и интриговало, ведь он в своей наивной голове выстроил твой образ, в котором под множествоем слоев скрыты благодетели; Рампо находил в этом новую причину для шуток над младший сотрудником, с гордостью и без стеснения заявляя: «Тебе ничего не светит!», отмечая, что Накаджима самый настоящий мазохист, ищущий постоянных страданий.
Тебя раздражал Накаджима не по факту своего существования, к чему ты испытывала даже жалость, а по факту своего настроя и характера, склонных к вечным гонениям — ты просто-напросто находила в этом отражение всего того, что скрывала под вычурными рубахами. Ацущи главенствовался чувствами — ты главенствувалась разумом; Ацущи тяготел к переживаниям — ты предпочитала холодное принятие; Ацущи открыто показывал свою печаль, ища поддержки в жестоком окружении — ты скрывала ее под сотнями печатей, проходя все испытания самостоятельно и театрально отказываясь от чужой помощи, в которой по-настоящему нуждалась. Лишь единожды Накаджима заметил печаль на твоем лице, когда вы не смогли спасти человека, решившего надеть на себя пояс смертника: в данном происшествии ты видела свои оплошность и беспомощность, из-за чего будешь корить себя всю последующую ночь; как только Накаджима попытался что-то сказать, сам находясь в удручении, ты специально громко вобрала в себя воздух и раздраженно рыкнула, словно обладала способсностью лунного тигра. Позднее Ацущи более не тронул тебя и пальцем, наблюдая со стороны и от грусти разводя в стороны иллюзорные уши. Он до сих пор был мальчиком, загнанным в угол приюта, которым теперь являлась твоя сущность.
♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧
Ты раздраженно присела на ступеньку закрывающегося в поздний час супермаркета, утирая проступившие слезы, за которые всю жизнь себя ненавидела, потому как они наделяли тебя слабостью; со всеми негативными эмоциями ты справлялась точно также, находя выход в физическом вреде, который отвлекал от страданий душевных, ставших чуть ли не главным стимулом твоей жизни. Тебя вновь оставили ни с чем после того, как ты всю себя отдала выстраиванию отношений с человеком, не удостоившим тебя теперь и мимолетного взгляда; он лишь сказал о том, что его «достало твое нытье», хотя ты один единственный раз пожаловалась ему на несправедливое к тебе отношение, и более он не желает иметь с тобой ни одной встречи, даже если его будут заставлять насильно. Какое неуважение, поступать так с той, которая и так не показала своей истинной сущности — так тебе представлялась вся ситуация. До того пришлось долго объяснять продавцу, что тебе давно исполнилось более двадцати, потому как паспорта у тебя при себе не имелось: разглядев в тебе одну из самых знаменитых фигур в Детективном Агенстве, которая сейчас утирала потекшую под глазами тушь, женщина смутилась и быстро пробила бутылку недорого алкоголя и вафли, тут же кланяясь в традиционном японском поклоне и извиняясь за свою оплошность; как бы ты сейчас не была раздражена, ты последовала менталитету и ответила ей немного более глубоким поклоном, тут же хватая товары и выскакивая на улицу, которая не радовала тебя обилием красок: фонари представлялись тебе тусклыми точками на фоне затянутого тучами небосклона.
Ты не раз представляла, какой должна была быть твоей смерть — яркой и молниеносной: ты не понимала этого мира и такой жизнью, о какой когда-то мечтал Ацущи, жить не хотела. Ты жила в круговороте несправедливости, руках ненастий, посланных свыше, и в собственных расстройствах, какие ненавидела больше сложившейся жизни. Твоя злость на человеческое начало не находила выхода ни в разбитых посудах, ни в сломанной мебели, ни в увечиях на теле, появившихся в моменты острых эпизодов ненависти. Ты являлась полной противоположностью ненавистного Накаджимы, но при том в вас имелась одна схожесть — глубокая скорбь к самим себе.
Когда рядом послышались осторожные, но нетерпеливые шаги, ты пыталась всеми силами игнорировать приближающегося со спины человека, потому как даже была бы не против, если бы тебя убили прямо сейчас: не складывались ни работа, ни личная жизнь, ни довольство от самой себя. Но когда раздался этот довольно высокий юношеский голос, открывающий его обладателя, резко повысилась вероятность разбития стеклянной бутылки о беловолосую голову. Ацущи замялся, потому как изначально не планировал встретить хоть одного живого человека в поздний час: Куникида решил окончательно измотать его тренировками ума, под коими всегда имелась ввиду дополнительная бумажная работа, из-за чего какие-либо функции Накаджимы стремились к минимуму. Все же, решившись, парень аккуратно подошел и медленно сел на ступень немного повыше, боясь задать тебе хоть какой-то логичный вопрос; он уже успел мельком заметить твой испорченный макияж и открытую бутылку, испитую почти что до плоского дна, а Ацущи еще с детства знал, что пьяных людей лучше не выводить из себя. Ты театрально громко вздыхала, поедая, на удивление, не сухие вафли, надеясь, что объект ненастоящей ненависти как можно скорее скроется с твоего места и не захочет начать сеанс нудной терапии, которая была нужна ему самому.
— Что ты хочешь?
— Я вижу, что ты расстроенна... — Ацущи набрал побольше воздуха, готовясь произнести трудные для него слова, потому как, хоть он это и отрицал, своим отношением к нему ты подобного обращения не заслуживала; однако твой образ настолько засел в его сознании, что он не мог тебя не идеализировать. — Тебе нужна помощь?
Ты замолчала надолго, заставляя Ацущи, и так стеснительного, нервничать еще больше: кажется, кто-то впервые предложил тебе помощь, хоть и словесную, но именно слова были самыми нужными. Ты была старше Ацущи всего на несколько лет, но считала, что психологически прожила намного больше, чем он сам, и исходя из этого считала, что за твою долгую жизнь никто даже не пытался понять тебя или выслушать — никто, кроме парня, который вызывала в тебе чистую ненависть с каплей сочувствия.
— Если понадобишься, я дам тебе знать.
Ты ушла, оставив за собою пожитки, которые Ацущи, как самый порядочный гражданин, прибрал, пока руки его продолжали трястись от осознания, что ты впервые спокойно ему ответила.
♧♧♧♧♧♧♧♧
После произошедшего ваши взаимоотношения не сильно поменялись, потому как ты также продолжала делать вид, будто его не существует, а когда тот совершенно случайно увязывался за тобой после работы, ты готова была плюнуть в него, как в бездомную приставшую собаку; однако твой долгий прожигающий взгляд на его спину, пропадавший сразу же, как только он оборачивался от шестого зверина чувства, говорил тебе самой: и, по секрету, Эдогаве: намного больше, чем метающееся сознание. Но помощью неравнодушного ты решила воспользоваться в тихий августовский вечер, когда вы, уставшие, присели на скамью на набережной:
— Я ненавижу всю свою жизнь, — неожиданно заявила ты, укладывая потяжелевшую в миг голову на колени. Ацущи, который около десяти минут назад боялся даже присесть на другой конец скамьи, гнедомый твоим холодным молчанием, резко оторвал радужки от рассматривания своей обуви, уже довольно истертой, и посмотрел на твою макушку, освещаемую закатным оранжевым солнцем. Он немного постучал пальцами по острым коленям, ожидая от тебя какого-то продолжения внезапной исповеди. — Я сама загнала туда, откуда есть единственный выход.
— И какой это выход, □-чан? — Ты промолчала, ничего на это не ответив: надеялась, что, если он схож с тобою, поймет все сам и подтвердии твою теорию, которая могла стать внезапным спасением. — □-чан, что бы тебя не удручало, тебе всегда готовы помочь. Даже если...ты этого не хочешь, мы будем рядом, несмотря на любые обстоятельства. Мы же...семья? — спросил сам себя Ацущи, подразумевая под семьей Детективное Агенство и не зная, кем они являлись для тебя: но Куникида и Дазай стали его старшими братьями, Йосано стала старшей сестрой, Фукудзава — отцом. Как бы Накаджима не отпирался, именно они вывели его на свет, показав, что этот мир не зародился, как оплот жестокости, и парень надеялся стать такой же путеводной звездой, которая зажжет звезду давно истлевшую. Он не имел понятия, каким образом может помочь тебе — но готов был на все, чего ты пожелаешь.
— Тогда, раз уж ты мой брат, не мешай тому, что должно случиться, если оно неминуемо.
Ацущи встревожился, но не понял твою мысль.
♧♧♧♧♧♧♧♧
— Ацущи! — подозвал его к себе Эдогава, неожиданно решивший задержаться после окончания рабочего дня, чего до этого никогда не делал: мужчина всегда убегал самым первым, хотя занимался только тем, что раздавал всем бессмысленные по своей сути, указания. На его внезапное решение задержаться обратил внимание даже правильный Куникида, но Эдогава помахал ему рукою, как прилипчивому дворовому коту, и тот в раздражении ушел, жалуясь на сбитие всех возможных графиков. Накаджима же часто проводил время в офисе почти до полуночи, всегда закрывая дверь в кабинет самым последним: он не имел большого желания возвращаться в пустую комнату, где его никто не ждал, а темные улицы наводили на него воспоминания прошлых лет, потому и прогулки его были по вечерам недолгими. Оставив документы и решив, что займется ими завтра, Накаджима подошел к самому большому, но при том самому незанятому столу в офисе, и встал будто по стойке смирно, ожидая дальнейших указаний от Детектива, который вмиг отложил леденцы и сделался по-настоящему серьезным. — Заметил, что ■ сегодня не было?
Эдогава всегда называл тебя по фамилии, потому даже без имени Ацущи сразу понял, о ком идет речь. Накаджима кивнул, потому что ты сегодня и правда не появилась, но ему думалось, что ты либо заболела, либо не захотела плестись в жаркий день в другое здание, либо вновь погрузилась в печальные размышления, которым Ацущи не препятствовал лишь потому, что ты его бы точно прогнала с пинками и тумаками. Эдогава вытянулся на стуле, запрокидывая руки, на которых до того покоился его подбородок, за голову, но не смог выдавить из себя ни единой привычной усмешки.
— Я знаю, что она собралась сегодня сделать. И если уж такой человек, как ■, тебе правда нравится, — тут Ацуши засмущался, но для Эдогавы, по его мнению, все было очевидно, — то направляйся в район ◇◇◇. Кажется, она захотела присоединиться к миру мертвых.
Более Рампо ничего не сказал, да и не успел бы, потому как Ацущи со скоростью тигра выскочил из офиса.
Ветер хлестал его по щекам, пока Ацущи бежал тому навстречу, сдерживая глупые слезы: плакать должна ты, а не он. После его слов о семьи ты надолго задумалась, но даже такое заявление не сдвинуло в тебе чего-то, чему предназначалось; ты ценила себя более, чем остальных, и предпочла сделать эгоисткой, какой тебя нельзя было назвать, лишив жизни себя, дабы не проживать ее ради кого-то другого, к кому твое состояние не имело никакого прямого отношения. В момент, когда ты уже должна была приземлиться на окрапленный недавним дождем безлюдный тротуар и окропить его уже каплями своей крови, ты в ужасе вскрикнула так, как не кричала никогда, оказавшись зажатой между двумя сильными челюстями неизвестного в тот миг зверя; почувствовав приятный мягкий хвост, с небольшой силой бьющий тебя по щекам, ты со злостью раскрыла глаза, готовая наброситься на Накаджиму, которого распознала по тихому тигриному скулежу. Он оставался в форме зверя, а ты не желала его возвращения в человека, лишь бы с ним не разговаривать: как бессовестно он сорвал твой идеальный план — распластаться по холодной земле ночью, дабы твое не успевшее разложиться тело обнаружили только под утро и подняли такой визг, что, будь ты живой, точно бы закрыла уши. Ты не желала распространяться о причинах, побудивших тебя на данный шаг ни коллегам, ни Ацущи, который бы поддержал тебя, но никогда бы не понял до конца, ведомый внезапно офомившемися идеалами о ценности человеческой жизни. Ваша переглядка закончилась тем, что ты с раздражением поднялась, оттряхнулась и без каких-либо вопросов о такой возможности забралась на спину животного, ожидая, когда тот доставит тебя в неприбранную, захломленную и продуваемую со всех сторон небольшую квартиру, располагавшуюся вдали от здания Детективного Агенства. Ни на один его вопрос ты в последствие не ответишь, как он не будет стараться достучаться до тебя, даже с ноткой непривычных гнева и разочарования. Однако Накаджима приложит все силы к твоей реабилитации, и в том у тебя не может быть никаких сомнений.