Вечность в ее обьятиях
Примечание: это та часть, которая мне совершенно не нравится, но ее в любом случае надо выложить(
Персонажи: Кое, Теруко, Йосано.
♡ Кое
— Кое, я не могу танцевать так же, как ты! — Веер глухо упал на резной пол, отдаваясь тебе собственной болью: с рождения мечтала ты быть искусной, изящной женщиной, но не обладая для того характером и данными, оставалось тебе лишь мечтать о страсти скрытой. Озаки, покачав смирно головою, отставила чай в сторону, рассматривая изгибы твои в легкое ночнушке, пока сама же слегка мерзла, ощущая прохладу летнюю. Заправив выбившуюся прядь за ухо, Озаки с точностью досмотрела твою стройные ноги, прекрасно для движений подходящие, и при том хмурые брови, сдвинувшиеся в один организм. — Даже если ты меня и хвалишь, то не получается также красиво, как у тебя.
— Это годы тренировок, дорогая. Твое тело прекрасно подходит для танца. — Кое хмыкнула, решив кое-что добавить: — И не только для танца. — Слегка покраснев, ты отвела взор в приоткрытые ставни: разбушевавшись, гневалась гроза, сверкая в мутном небе ночи. — Базовым движениям я тебя обучила, дальше все зависит только от тебя. — Ты вновь вздохнула, снова берясь за веер и слегка приподнимая спавшую с плечей ночнушку: привыкла ты всю жизнь работать более усердно, чем остальные, при этом получая меньший результат, чем одаренные вокруг тебя: ненавидела ты за то свое тело, несмотря на все комплименты Озаки, в безысходности прибывала от осознания собственной никчемности.
— Не заговаривай меня, Кое! — Ты в ярости отвернулась, разминая спину вместе с плечами, пока легкие капли падали через приоткрытую дверь прямо на пол. Пробежавшись, пока ночнушка, не сковывая тебя, развивалась, ты с хлопком задвинула дверь, оставив лишь маленький, узкий проем света средь древисины: засыпать, наблюдая за пейзажами, ты обожала. — Я спать. Потуши свечи, пожалуйста.
Озаки, оставив допитый чай на заниженном столике, как и ты размявшись, легкии дуновением заглушила слабое до того освещение; в самой темени ты пробралась до футона, в настоящих японских традициях выполненном, и с головой замоталась в одеяло, спасаясь от проникавшей в ноги прохлады. Кое в истоме к тебе прижалась, слыша лишь унылые ветра завывания и твое тяжелое после нагрузок дыхание; дождь устремлялся в комнату, иногда вас задевая: при такой погоде всегда ты упрямо не закрывала ставни, позволяя вас окутать, хоть Озаки всегда и противилась, намекая на болезни и дискомфорт — при этом, привыкшая к унынию, всегда ты моментами данными наслаждалась.
Всегда разбегались вы с Кое по утрам, стремясь к делам будничным и пресловутым: под ночь приходили вы в родную комнату с зараннее заваренным чаем и подготовленным для тебя кимоно; почитая и уважая традиции, не терпела Озаки в доме своем что-то, от них отходящее. Ты всегда ждала Кое точно так же, как и вечер майский, озаренный для тебя светом природным и естественным: полюбила ты и весну, раньше тобой не особо почитаемую, и обжигающий горло чай, и неудобное кимоно, давящее тебе на спину своим весом, и улыбку, заменяющую тебе все: видела ты в женственной убийце маленькую девочку, тебя желавшую духовно. Не понимала ты, что это любовь: никогда ты такого не чувствовала, предаваясь похоти и шуткам, ни с кем в серьезность не входя и романтики не заводя: но именно с Кое ощущала ты теплоту неощутимую.
Сама ты корила себя моментами за неподобающее с ней поведение: хоть и вы вели себя часто как возлюбленные, ты, только понимавши намеки интимные и неприличные, тут же от нее убегала, ссылаясь на встречи и сделки, полностью боясь близости; не осознавая, ранила ты и себя, и спутницу твою, заставляя ту в голове все перебирать и задумываться об ориентации твоей, пока ты пыталась понять саму себя, зарытую в глубоком сознании. Начала ты рядом с ней чувствовать отчаяние первородное, не пробуждавшееся в тебе с давних пор детства; убиваясь, обнимала ты ее как можно крепче в надежде, что та спит и не узнает никогда о томимости твоей страшной — она не спала.
— Ты хочешь уехать?
Ты, моргнувши, странно на Кое посмотрела, даже отставляя кружку в сторону, дабы подетальнее рассмотреть Озаки под присветом роскошных свечей. Не могла ты уехать никуда: работая в преступности, продумывала ты последствие каждого шага, боясь более не за себя, а за людей тебя окружающих, к делам твоим не причастным: то были только Кое, в этой сфере также осведомленная, но при том в другой напрвленности работавшая, и семья твоя, давно в городах затерянная. Покачав головой, смиренно ты приняла уже судьбу свою безпроглядную.
— Я не могу, Кое. Ты знаешь, что случится, если уеду.. — Озаки, слегка приулыбнувшись и косо на тебя посмотрев, заправила волосы за спину, поправляя тяжелую серьгу и загиная палец правой руки, как делала всегда при легком интересе. Она привстала, приглаживая раненную недавно шею, и внезапностью оказалась у тебя за спиною, проводя от шеи до самого низв: пыталась ты незаметно вырваться из дымки, но получала на то твердую посадку на место прежнее.
— Не бойся.
— Я не боюсь!
— Боишься.
Ты выдохнула сквозь зубы сжатые, клацая и цокая, от чего Озаки легко посмеялась, со спины тебя обнимая, уткнувшись носом аккуратным к плечу твоему; девушка знала, что права, и ты понимала, что та знает. Смогли вы все бросить, уезжая на личном купе в неизвестность для тебя манящую и загадочную, пока Кое направлялась туда, где всегда мечтала с детства побывать — на поле Шибазакура: с детства грезя о розовых просторах, не могла Кое не исполнить свою мечту с человеком самым дорогим и преданным: не смотря на твое поведение, оставалась ты подле Кое в любой ситуации, руководя иногда ею неумело, но при том для самой женщины мило. Не могла ты насладиться свободою живой, пока Кое, все это великолепие оценивая, присела однажды, трогая цветы руками оскверненными, с радостью детской наблюдая цветка полет.
— Ты же знаешь, что мне осталось недолго? — Кое, переставши увлекаться цветами, тихо встала за тобою, рассматривая гору туманную: не поколебилась она и не дернулась, к этой новости готовая, уже более чем несколько месяцев знавшая о болезни твоей адской. — Я не знаю, когда я уйду, но теперь ты будешь знать, что я тебя люблю. По-настоящему.
Озаки молчала, в тревоге перебирая пальцами и ощущаю тряску в ногах нестерпимую: пошатываясь, подошла она все же к тебе, за плечи обнимая и поглаживая по волосам, чувствуя выигрыш свой в росте. Ничего для нее не могло сравниться с твоим родным запахом и шлейфом локонов манящих, заставлявших ее каждую ночь о тебе волноваться: не знала она, что делать будет, когда ты ее покинешь.
— А ты будешь знать, что в твоих глазах — мой родной май.
♡ Тэруко
Ты все понимала: и ее нелегкое прошлое, и боевой характер, проявляющийся даже в повседневности, и приторную заносчивость, сквозившую в словах ее чуть ли не каждую минуту: ты терпела все то, что делала она с тобою и принимала все ошибки ее, совершенные, как ты надеялась, по неосторожной случайности; Теруко не боялась пред тобою злостно выражаться и подмечать недостатки твои, которые ты все чаще из-за слов ее пыталась скрывать. Дзено яро утверждал, что Оокура делает то не специально, а лишь для того, чтобы внимание твое на нее обратить: не хотела ты с тем особо мириться, при том никогда не пытаясь ей возражать: и думала ты, что даже если та так влечет к себе, то не хотела ты иметь чего-то с человеком, не стесняющегося на тебя иногда маленькую руку поднять или, как она выражалась, по шутке, в старика иль младенца тебя обратить. Слышала ты чуть ли не постоянно, как она, в затаенной тишине, про тебя шепчет то самое приятное, что хотелось тебе слышать от людей, тебя окружающих: «У нее действительно красивые волосы, и губы, и глаза, и вообще все!... Черт!». Временами чувствовала она чье-то скрытое присутствие, в страхе обнаруженной и услышанной быть скрываясь от злостного слуха: но ты, все это слыша, в сердце теплила малую нежность и надежду на открытие ее.
Не забывая, ты все также утопала в горести своей, страшась моментами злости девушки этой и в своих самых дальних закромах мечтая наконец-то проткнуть ее катаной, разметая всплески крови по стенам всем и наслаждаясь всплесками страсти алой; только чуяв у себя желание это и замечая руку свою на золотом обрамлении, ты тут же отдергивалась, шикая и продолжая смотреть на Тэруко со всею ненавистью, пока та со смехом пыталась то ли тебя ударить, то ли просто к тебе прикоснуться, как в своих снах прижимая к телу стать теплую. Хотелось тебе сбежать от всего тебе иллюзорно родного, прячась даже в подворотнях темных, лишь бы снова не убивать во имя справедливости непричастных и не терпеть на себе гнет бесстрастный Оокуры.
— Тэруко, тише! — Оокура, не на шутку взбесившаяся, посылала тебя к Богу, при этом в душе сама на себя гневаясь и желая самой себе сказать то, что наговаривала она тебе: но не могла она отказаться от своего характера, не могла и представить, что ощущаещь ты, внимания подобное не только от нее: Дзено, своей прямолинейностью прославившейся, иногда поступал точно также, говоря то в более мягкой для тебя форме.
— Если Босс терпит такую шавку, как ты, то это не значит, что ты имеешь право так со мной разговаривать! — Говоря это, она сама отвернулась, в горести кусая разбитую губу, а ты же, цыкнув, устремилась ровно к объекту заказанному, обходя всех Тэруко убитых и покалеченных, грезя не видеть страданий сих и не чувствовать на ногах кровавых их молитвенных рук, тебе протянутых в отчаянии. — Ты куда пошла?! — Оокура все же отправилась за тобою, в отличие от тебя прыгая с убитого на убитого, изредка посмеиваясь над особо для нее казавшихся смешными вскриками боли.
Долго не могла ты найти настоящий для себя дом: искала ты его во всех людях, проявивших к тебе толику внимания, поддавалась минутным всплескам, не отпуская людей, к которым хоть как-то успела привязаться. Тэруко, откуда-то о твоем стремлении знавшая, мечтала для тебя той обителью стать, прекрасно замечая действия по отношению к тебе со собственной стороны и пытаясь как-нибудь это изменить, лишь бы ты, снова, как и всегда, не ушла от нее, гоняясь за незримыми образами во всех своих жизнях. Со временем начала она к тебе все более и по-настоящему привязываться, уже не посылая в сторону твою столь много колкостей ранимых, в попытках иногда с тобою по-милому заговорить и по правде подружиться, как получилось то с тобой у Тэтте: Тэруко безмерно ему завидовала, словно ребенок иногда пытаясь повторить характер его и подавляя желание вновь сорваться на всех ненастоящих друзей своих.
Ни разу не слышала ты от нее искренних извинений за поведение свое или хотя бы слов ласковых, но реже и реже получала ты оскорбления, отчего облегченно вздыхала, радуясь только тому лишь, что наконец-то перестанет донимать тебя Тэруко неугомонная. Вскоре Оокура сама осознала: та не может без тебя ровно так же, как и без убийств невинных, как без Босса своего и дома в Ищейках; не стремилась она проявлять более инициативы, но при том старалась и старалась над собою, желая вновь себя превзойти.
— Извини за то, что тогда тебе наговорила. — Ты, уже полностью готовая ко сну и к нему отходящая, с удивлением взглянула на внезапно появившуюсь Тэруко, даже на тебя не глядевшую: повернувшись спиною, выглядела она так, будто вот-вот готовилась сбежать от совести.
— Может, мне извинять тебя за то, что ты впринципе мне говорила и говоришь? — Ты до боли сжала в руках исписанную расческу, цыкая и в душе взращивая желание ту убить, упокоя в оплаконной земле.
— Как хочешь. Но я извинилась. — Она, взмахнув волосами, резко распахнула двери, удаляясь: совсем недалеко остановилась она, подавляя хотение сорваться с места и ворваться к тебе снова, уже извиняясь слезно и моля; поняв, что впору гордости своей никогда она так не поступит, девушка вновь возбновила ход свой, медленнее и степеннее, чем было до того.
— Я прощаю! — крикнула ты ей вдогонку, сама себя коря и виня за слова свои, понимая, что Тэруко совсем не тот человек, чьи неискренние извинения принимать можно: но впору чувств своих и волнений, забывала ты в моменты подобные о ненависти многолетней, об обществе, тебя порицавшем, о самой себе, того поверхностно не желавшей; плевать тебе было и на мнение самой озлобленной Оокуры, ибо ты, впервые себя живой ощутившая, не могла сего времени упустить, наслаждаясь собственными мыслями и уединением. Оокура до сего не казалось тебе человеком, что мог тебя по-настоящему приласкать иль успокоить, но принимая то близко к душе, ты уже не могла ее отпустить.
Несмотря на тишину, ты была услышана.
♡ Йосано
— Йоси, мне холодно...— Акико, как не старалась, не могла своей способностью воспользоваться: как не старалась она, не вырывалась ты из смертных объятий, зажимаясь в тех все больше и больше, понемногу прикрывая глаза, хватаясь за Акико слабее, чем до того. — Я не чувствую своих рук. — Акико, плача и от того слезы на тебя роняя, прикусила губу, окропляя тебя уже и кровью, смешанной с солью. Просила ты за все прощения, понимая, что в первый раз жизни своей в битве проиграла: не могла ты принять того, что погибла от рук Мафии ненавистной: Йосано, с организацией по крови связанная, горевала от того все сильнее.
— Акико, обещай, что никогда меня не бросишь! — Каждый раз подобное слыша, Йосано, слегка отрываясь от работы, только мимолетно кивала, в будущем за такие моменты себя коря: разрабатывая новые способы экстремального лечения, совсем погружалась в фантазии свои девушка, временами даже тебя забывая.
С детства была ты ребенком слабым, с надрывным здоровьем, более часа прогулок на свежести не выдерживавшим: отдаваясь во взрослости и юности, предпочитала ты работать либо с бумагами, либо короткие миссии выполнять, не желая гробить саму себя в окружении эсперов более сильных: даже непроницаемый Доппо иногда мог за тебя побеспокоиться, оставляя на попечение Рампо, которцй постоянно пытался заставить тебя наконец-то выйти на улицу ради собственной выгоды, или Йосано, о тебе по-матерински заботившейся. По-честности, потому ты с девушкой и сблизилась, проводя большую часть рабочего времени именно в медпункте, часто отлеживаясь в нередких приступах или с лихорадочной забвенностью.
Ненавидя себя из-за слабостей, с детства мечтала ты о гордости за личность свою: видя, как детьми окружающими гордились, замечая, как купались в сим чувстве сестра твоя, не намного тебя младше, захлебывалась ты чистою завистью, презирала каждый ее сантиметр, по ночам грезя о жестоком ее упокоении: призналась ты в этом только Акико, быстро с нею сблизившись, на что девушка, лишь только иступленно похлопав ресницами и вспомнив свое прошлое, горестно покачала головую, бессловно с тобою соглашаясь: сама она думала об этом, воспроизводя в голове облик Огая. Услышав однажды, как Акико похвалила тебя, прибавляя при том, что правда тобою перед Мафией гордится: ты смогла одолеть Хироцу, хоть и ненадолго, но выводя его из игры за главенствт над павшей Гильдией: и, только услышав слова о гордости, ты тут же чуть не расплакалась, закутанная в бинты и уткнувшаяся в подушку.
— □, ну ты чего? — Акико, усмехнувшись, притихла, тут же набрасываясь на тебя с обьятиями, при том осторожная, дабы не повредить хрупких мыщц твоих или не довести тебя до переизбытка чувств страстных: ты, слегка закашляв и попытавшись утереть слезы забинтованным запястьем, перевернулась легко на спину, прямо к лицу Йосано, начиная тонуть в глазах ее глубоких.
— Ничего, просто никто до этого не говорил, что гордится мною...— Ты, поглаживая ее по щеке, легко улыбнулась, хихикая, что она, собственно, и повторила, слегка к тебе приближаясь: коснулись вы кончиками носов, почувствовали дыхание теплое и сбившееся, локоны ее упали на прикрытые глаза твои; резко зашел Дазай, тут же меняя улыбку на легкий испуг.
— Как же я не вовремя!~ — Осаму, быстро развернувшись, вновь хлопнул дверью, веселым шагом удаляясь к Доппо и напивая под нос незамысловатую детскую песенку, недавно услышанную им по телевизору. Только хотела ты сказать, какой Дазай кретин, впрочем, как говорила и всегда, Йосано завершила начатое.
— Ты боишься? — Йосано никогда не умела подбирать выражентя более намекающие, чем прямые.
— Чего именно? — Ты, спокойно выпивая поддерживающую твою бодрость таблетку, слегка кося взгляд на спутницу, с виду полностью занятую составлением нового досье убитого: на деле же она, отвернувшись, со страхом рассматривала свои руки, слегка потряхивающиеся от тревоги ответа.
— Смерти. — Ты, залпом выпив топленое молоко, помолчала, сглатывая и всматриваясь в небесное окно кабинета: тяжело было тебе думать о таком, когда каждая легкая простуда могла закончиться для тебе подобным исходом.
— Думаю, нет. Рано или поздно, это должно произойти. Только если ты не какой-нибудь эспер, предотвращающий старение... — Йосано, испугавшись еще более от легкого, непринужденного тобою ответа, все-таки смогла напусканно обыденно выдохнуть, скрывая под слоями страх свой и переживание за тебя, появившиеся в ней совсем недавно и будто с пустого места: но ты, прекрасно то замечая, в голове лишь над тою посмеивалась, не путаясь в ее неумелой лжи.
Начинала ты ей все чаще сниться: в грезах обнимала она тебя еще крепче, чем раньше, и почему-то именно подобное стало в мечтаниях ее вашей обыденностью ежедневной; словно друг друга чувствуя, и тебе снилась она, но уже в образе одиночном и приземленном: себя во снах ты не видела, оставаясь для самой себя пятном пропавшим и в лучине незаметным. По-настоящему, хоть и не боясь, не желала ты для себя или кого-то из Агенства, смерти, переживая от битв грядущих и свершившихся: никто, кроме тебя, не пострадал настолько сильно, что состояние то было необратимо.
— Акико, просто обними меня...— Она, трясясь, отчаянно прижимала тебя к своей теплой груди, уже чувствуя холод, исходивший от головы твоей и всего тела: все еще теплился в тебе маленький свет, вскоре потухающий и вместе с тобою. Акико, уже изводившаяся своей способностью, выдохлась полностью, не находя надежды в действиях своих и не понимаю, что же можно с тобою сделать.
— Я не знаю, не понимаю... Кроме меня тебе никто не поможет, но я просто не могу! — Ты, тепло ей улыбаясь, осознавая, что то будет в последний раз, заправила выпавшую прядь ее челки за ухо, пытаясь дотянуться своими губами до ее: тратя на то последние силы, ты наконец достигла цели своей не без помощи Йосано, тебя мягко придерживавшей, которая сама же к тебе тянулась в попытке ощутить живую плоть твою в последний раз.
— Обними меня навечно.