Греховная
Примеч: почему то резко захотелось написать что нибудь по манделе спасите паже. ЭТА ГЛАВА ПОЛУЧИЛАСЬ НА 11 ТЫСЯЧ СЛОВ Я ИПАЛА
Примеч: в декабре выйдет скорее всего одна глава, посвященная новому году((
Персонажи: Дазай, Чуя, Ацущи, Кенджи, Мори, Акутагава, Рампо (вскользь Йосано, Эйс, Кека, Элис).
Pov: они — грехи.
Похоть. Дазай/Асмодей.
♡~ Дазай — Асмодей в истинном обличии, известный под множеством имен: как же веретено судеб насмехнулось над тобой, связав жизнь с ним: одним из самых опасных существ ада и всей земной жизни. Осаму, прибыв в жизнь твою совершенно внезапно и неожиданно, в теле милого, чуть наивного паренька, оказался поистине тем, кем описывается в Священном Писании и рассказах, втолченных в тебя с детства. Осаму прибыл в вашу церковь как постоялец, стремящийся к богу и мечтавший избавиться от всех грехов своих: спустя время это звучало иронично. Ты же, веруемая лишь одним Господом и его святой волей, с истинным удовольствием помогала незадачливому парню, когда вскоре начала ловить на себе его неодназначные взгляды: сразу же после собственного обнаружения Осаму лишь кокетливо тебе улыбался, заставляя смущаться от проявленного мужского внимания за столькие года и прятаться в монашеском платке.
Осаму часто подмечал твою форму, облегающую тело по швам, точно как из его сновидений, заставляя тебя то ли возмущаться: как смеет он в месте обитания Духа Святого выражаться так, двусмысленно намекая на непристойности, непозволенные людям до брака?: то ли краснеть от понимания, что даже спустя более десяти лет своего прибывания в монастыре ты, похоже не утратила ни своей красоты, ни привлекательности. Глаза твои закрылись на то, что грешник делал такие комплименты почти всем: внимание его обходило стороной только тех, кого даже в своих мыслях ты, хоть и боясь, признавала не совсем симпатичными; сердце ликовало от осознания, что ты - красивая.
— Достопочтенный, почему вы не в гостевых покоях? — спросила ты темной ночью, заметив Дазая, который, сидя прямо на безжизненной каменной гряде, преклонившись всем своим телом пред величественной статуей сынова Господня и сложившись в молитве, нашептывал что-то, явно со злорадством и неупокоенной злобой. — Время для ночных молитв прошло, советую вам вернуться в гостевые, — отчеканила ты полуледяным голосом, совсем того не хотя: усталость и многие часы молчаний сделали свое дело.
Легкое дуновение вьюги заставило поежиться, поуже затягивая черное одеяние в желании поскорее добраться до своей каморки, в которой было также холодно, но, имея под рукой добрую соседку, настоящее воплощение последника Бога, ты могла заснуть вместе с ней, греясь о тепло чужого тела, или натянуть на собственную одежду местами порванную накидку, прикрывая тем самым хотя бы туловище или стопы: такова была жизнь по воле божьей, в отречении от собственных материальных благ и полного ухода в духовность.
— Куда же ты спешишь, милая □?~ — заботливо-кокетливо спросил Дазай, как по волшебству притягивая тебя к себе под бок: удивленно похлопав веками и приставив к телу Осаму свои маленькие ладони в качестве хоть какой-то защиты, казавшейся ему по-настоящему смешной, ты молчала, недоумевающе смотря в пол. Ты вскрикнула, когда Дазаф, не жалея твою спину, закинул тебя на холодный камень, служивший подставкой статуе. — Грещница.
— Что вы?
Дазай, прищурив по-лисьи глаза, приставил к твоим губам аккуратный палец, постепенно покрывавшийся непонятными письменами. Он засмеялся.
— Не бойся, милая, сейчас будет очень-оче-ень тепло. — Он засмеялся пуще прежнего своим мягким голосом, носом выводя по аккуратной шеи узоры: сегодня Асмодей был щедр на ласки. Стало тепло.
♡~ После согрещения своего, прямо пред глазами Спасителя своего, ты не могла даже посмотреть в глаза соседке: было неимоверно стыдно, тревожно и мерзко. Помнились его руки, временами превращавшиеся в звериные, своими когтями сжимавшие твою талию и бедра, заставляя плакать от неимоверной боли, что доставляла мученику больше и больше удовольствия, и оставляя за собой кровавые разводы: глаза его светились, горя неимоверным желанием — желанием не единного совокупления, а настоящих мучений и агонии, разворачивоващихся на его глазах. Угрызения совести поглощали тебя изнутри, медленно убивая организм и все желание уповать на жизнь: Осаму, казалось, вовсе и забыл об этой ситуации, продолжая прежнюю праведную жизнь в стенах архитектурной церкви.
— Ох, милая, как рад встрече! — Ты подскочила, испуганная резким окриком с сквозившими в нем радостью и нетерпением пред твоим светлым ликом, омраченным настоящим отчаянием. — Что, не понравилось, хе-хе?
— В-вы...
— Я? — в нетерпении переспросил Дазай, в возбуждении прикусывая палец.
— Осквернили меня..Заставили меня быть вашей марионеткой..
— Ой, ну не обижайся, милая. Все к лучшему. — Он присел подле тебя на склоненную скамью, пробираясь рукой под приподнятую им же юбку. — Если честно, ты хороша, что странно. — Он приблизился к уху, лизнув его мочку, на что ты хотела отстраниться, но столкнулась с его рукой: властной, твердой и по-настоящему демонической, которая, перехватив тебя под плечо, вернула в исходное положение, позволяя чувствовать на мочке уха неприятную влагу. — Если ты хочешь так думать, то ты мне по-настоящему понравилась своей, знаешь, непокорностью, неприступностью... Хах. Я подарю тебе все, что хочешь, если только захочешь.
— Мне не нужны ваши подарки. Вы демон в человеческом обличии.
— Хей, это обидно! — вновь в своей шутливой манере отвертелся юноша, театрально откидывая руку. — Приди сегодня ночью к статуе Господа. — На последнем Дазай заметно поморщился, в отвращении прикусывая язык свой за такое слово.
— Я не хочу, это отвр-
— Или я заставлю.
Ты пришла: ведомая собственным страхом перед этим неизвестным тебе существом, похожим на демона в человеческой коже, ты пришла и вскоре осознала, что то было ошибкой, но насилие было лучше, чем то, что он нашептал тебе в ту ночь — чтобы случилось, если бы ты дерзнула и пренебрегла приглашением самого Асмодея. Вскоре ночные встречи с ним стали привычной обыденностью, а соседка, на удивление, просто закрывала глаза на твои непозволительные прогулки неизвестно ей где, и за то ты была благодарна, всегда отдавая ей часть своего хлеба или легкую простынку в холодные ночи, на что она лишь мило улыбалась. По прошествию некоторого времени ты получила странное предложение от Дазая:
— Милая, не хочешь уйти со мной?
Ты, греясь у него под рукой, сначала посмотрела на звездное небо, а после на руку, окутанную тысячью латинскими словами.
— Я всегда служила Богу, и не могу бросить свою веру... — Он посмотрел на тебя, словно на маленького ребенка, не понимающего всей сути его слов. Ты поежилась от резкого молчания, заставившего сердце биться в разы быстрее, а душу трепетать перед страхом кары.
— Ты не понимаешь... —Он сжал твое плечо. — Тебе уже уготовано место в аду, и, служи или не служи Небесному Отцу, ты все равно будешь там. — Пальцем указал на землю под твоими ногами, местами вязкую от недавнего дождя. — Поэтому, тебе лучше выбрать: либо будешь мучаться среди других грешников, либо пойдешь со мной и будешь жить припеваючи даже после своей смерти, милая.
— Я пойду с вами.
Выбор был очевиден.
♡~ Спустя года, ни на день не постаревшая, все такая же молодая и уже обладающая хоть толикой способностей, не доступных ни сукуббам и инкубам вместе с другими прирожденно адскими тварями: церберами, мелкими демонами, чертами и всем этим демоническим колоритом, ты осознавала, что тот твой выбор был правильным: ни одному человеческому существу, сколь бы он не прикрывался верой, никогда не захочется гнить на дне среди таких же лицемерных тварей — это ты поняла спустя десятилетия, прожитые на одной земле вместе с демонами, некоторые из которых по правде стали твоими подругами: Аграт, часто присылающая тебе самые различнве письма; Астарта, заколившая твой характер для собственного развлечения и вскоре ставшая тебе настоящей проводницей в мир жестокости; Наама, которая в самом начале твоей новой жизни специально пыталась соблазнить Асмодея, но, полкчив гнев Аграт, сразу же отступила, вскоре втеревшись к тебе в доверие и в тайне завидуя твоему успеху. Что до жизни, она правда была прекрасна, за исключением некой привязанности, возникшей между тобой и Осаму; если принимать это за настоящую любовь, описанную в земных книгах, это можно было таковым назвать с натяжкой: чувства были куда глубже и запутанней.
— Зачем... — рыдала ты, умываясь собственными слезами и в бессилии тряся плечами. Дазай, стоя сзади, прокаженно улыбался, нервно бегая глазами по каменным сводам пещеры, освещаемый кровавым сиянием бассейна подле статуи самого себя. Измена — вещь непростительная, но в отношении Асмодея логичная. — Я не должна разводить истерику, не должна... Я никто, никто, — судорожно шептала ты, боясь за свою душу, полностью подчиненную Асмодею:боялась в первую очередь его гнева, с которым много раз сталкивалась, но никогда не попадала под горячую руку, принимая свое положение любимой игрушки: но почему же ты не наскучила Дазаю за столько лет?
— Ох, милая, ты не никто, ты моя любимая... — Ты резко вскочила, заставив нервно улыбающегося отойти от тебя, а сама быстро пошла на выход, не желая разговаривать с ним: выполнять свои обязанности стало бы куда проще без личной привязанности, которую ты за этот вечер пыталась разрушить. — Эй, не уходи от меня~ — вновь вернувшись в себя, пролукавил Асмодей, как в вашу первую встречу притягивая к себе и обнимая, уже роднее и по-свойски.
— Я знала, что так и будет, и не должна злиться, Господин. — В закромах подсознания ты была благодарна ему лишь за то, что обустроил тебя в загробной жизни, не отдав на съедение церберам и другим грешникам круга Гордости, только радых убить тебя: даже сейчас многие из них желали навредить тебе самыми различными способами, дабы лишь получить психоделическое удовольствие. В случае такого происшествия, эти бесстрашные получили бы сполна настоящего гнева Асмодея, и потому, полностью осознавая этот факт, даже оверлорды не желали конфликтовать с тобой.
— Правильно, милая~ — сказал он, оставив на шее поцелуй, заставивший мурашки разойтись по твоему телу от резкой перемены температуры. Ты, уперев ладони в его грудь в явном прошении отпустить, на собственное удивление получила одобрение, сразу же отпущенная рукой Осаму. Получив мимолетную свободу, твоя фигура направилась к вратам, в желании поскорее отучиться на мягкой постели, ставшей за адскую жизнь тебе родной. — Если тебе так будет легче, я люблю тебя. Правда.
Ты повела плечом, возвращаясь в свои покои: сердце затрепетало.
♡~ Перевоплощаясь в человека, Асмодей ни раз ходил в публичные дома самых разных богатств, всегда выбирая женщин различных типажец и натур: он, как ученый, пытался понять суть человеческой, женской натуры, с которой ему суждено было работать целую вечность до момента уничтожения человечества: он об этом никогда не задумывался. Дазай повидал множество женщин и изучил их всех: начиная с Евы и не заканчивая этот список до сих пор. Асмодей обожает разрушать семьи: это общеизвестный факт: но Осаму еще более любит смотреть на разрушенные судьбы глупых дам, поддавшихся его влиянию и разрушивших собственную жизнь. Признаться, будь Асмодей человеком, поступал бы точно также, все еще своей садистской натурой уповаясь чужими страданиями и соленвми слезами: наблюдение за детьми-сиротками, от которых неродивые матери отказались в порвве собственного отчаяния, Дазая не привлекает: не столь от эмпатии, ему не присущей, сколь от отвращения к вечно страдающим существам, которых всеми фибрами души он ненавидет и будет ненавидеть:слишком сильно своей злобой на весь мир они напоминают ему одного знакомого.
♡~ Дазай до твоего присутствия в его обители часто предавался разврату, устраивая самые различные игрища: оргии, сведение самых различных демонов в постели, применение различных игрушек и пыток, наблюдение за всеми этими процессами и многое другое происходило в этом поместье, о чем ты прекрасно подозревала, но даже думать, а тем более представлять что-то подобное совсем не хотелось: от мыслей, что что-то подобное могло происходить на твоей кровати, мутило. Сам же Осаму ни разу с твоего появления не устраивал подобных представлений, по крайней мере так, чтобы ты прознала об этом: Асмодей никогда до конца, даже под влиянием великой любви, не сможет отказаться от своих пристрастий.
Гнев. Чуя/Сатана.
■ Чуя не тот, кто, как Дазай, желал приходить к людям, хоть и грех, олицетворяющий себя в нем, отражался в каждом человеке, ныне живущем и когда-то существовавшим: Сатана прекрасно это знал и иногда упивался собственной значимостью, смеясь над другими кругами так, чтобы угрешить их в себе — в гневе. Накахара представал в самых различных видах, будь то истинный человек, походящий на зверье, или злопамятная природа, отыгрывающаяся на своих детях за веки страданий. Ты же, будучи цербером в человеческом теле, ни раз сталкивалась со своим Господином, никогда не обращавщим на тебя особого внимания: хоть твоя семья и была единственными потомками адских тварей, испокон веков охранявших адские врата, Чую этот факт совсем не заботил. Вечно злясь на своего правителя, ты выплескивала всю обиду на старшего брата, который уже лично хотел заставить Сатану обратить на тебя внимание, чтобы ты хоть чуть-чуть, но оставила свои разглагольства хотя бы на день.
— За что мне это наказание... — горестно вздыхал твой брат, получая резкий удар в плечо от недовольной тебя за пророненные им слова: парень поморщился, поводя суставами и рассматривая высокие своды адского замка. Сейчас вы находились в самой резиденции Высшего. — Мне интересно, ты когда-нибудь уже успокоишься или нет?
— Даже не надейся! Я очень, очень этим недовольна! — с присущей тебе злобой воскликнула ты, складывая руки на груди и сдувая прилипший черный локон с глаз. Ты привыкла к аномальной жаре, царившей на всем этом кругу, где ты, по сути, провела всю дарованную Сатаной жизнь; вдали послышались гимны сатанинской церки, к вознесениям которой шепотом присоединился твой брат, но не ты: все казалось вычурныи и слишкои уж пафосным. Вспомнился образ Правителя: молодого человека твоего роста с красными волнистыми волосами, манящего цвета глазами и высших манер: благо, ты не видела его еще в гневе, но уже принимала таким, каким он был — он не принимал тебя.
— Кстати, если бы Сатана даровал тебе что-то, что ты попросила бы, что это было бы? — неожиданно спросил парень, до конца дошептав молитвы.
— С чего это такие вопросы? — с ноткоц недовольства спросила ты, все еще прибывая в воспоминаниях о рыжих локонах Чуи.
— Да так...Просто интересно стало.
Ты развела руками в стороны, показывая тем неопределенность и незнание, но, спустя с минуты обдумывания, ответила:
— Любовь.
Чуя, полусчастливым блеском очей следя за поворотами узоров на стенах, удалился так же тихо, как и пришел, подкидывая в карман брата монету.
■ Вскоре ты заметила сеи неоднозначные посматривания и частые вызовы на личную службу: брат же, будто совсеи не замечая, продолжил получать свое жалование за различные расспросы и личную информацию, передаваемую прямо от него — Накахара четко хранил этот поток в голове, несмотря на огромное количество дел, конфликтов и разбирательств: выплескивал свой гнев он на беднве стены и ни в чем неповиннуж мебель, собственноручно восстанавливая учиненный им беспорядок и разруху: злился он на ненужные и появившиеся невовремя чувства.
— Ты хочешь у меня спросить о службе, — утверждая, сказал однажды Чуя, посматривая на притихшую тебя, которая подпинывала оспавшиеся от стенв камешки. — Не молчи. — Он сказал это не так властно, как ранее:нежнее, с толикой скрытой эмпатии к тебе, от чего ты смущенно повела плечом, ни удостоенная такого отношения ранее ни от брата, ни от родителей.
— Мне непонятно, почему вы так часто призываете меня, Господин... — Чуя, тихо вздохнув, не нашел ничего лучше, чем сказать; признаться, он был совсем не так опытен в любовных делах, как ненавистный ему Асмодей:
— Я заинтересован в твоих способностях. Не более. — Поняв, что сказал, Накахара хотел ударить сам себя:это точно звучало грубо, в его стиле, но не так романтично, как он сам представлял — в вожделениях Сатана упивался с тобой благами природы и, отбросив свою нелюдимость, готов был даже выходить в светский свет — лишь бы ты была счастлива. Ты, поникнув головой, понимая, что уважают тебя лишь из-за силы: хоть это было и не так плохо, как ты думала после: немного взгрустнула, вновь и вновь принимая, что как личность никому не интересна: да и можно было ли надеется на заинтересованность со стороны самого Сатаны, верховного правителя? Оказывается, можно.
— Я безумно благодарна вам за оказанную честь, Господин.
— Для тебя просто Чуя. — Он сразу же кашлянул, прикрывшись кулаком, от неприсущего смущения: существо, прожившее многие лета и повидавшее столькие войны, произошедшие из-за него, не может разговаривать с обычной девчонкой.
— Как пожелаете, Чуя.
Ты смутилась от неловкости ситуации и того, как радостно Чуя, скрывая это, пытался смотреть в пол, все-таки иногда не выдерживая и метаясь на тебя: твои волосы и глаза в частности не обошлись стороной, получая большее, чем все остальное внимание. Накахара понял: настало его время.
■ После установления более близких отношения, ты стала тем, кто в силах был справиться с гневом Сатаны и остановить его внезапные всполохи: это отгораживало простых демонов и адских тварей от попадания в Небытие и разрушения их жилищ. Вскоре церковь начала чуть ли не блогословлять тебя на уровне самого Чуи:возносились молитвы, пелись песни, а силы твои вместе с эти только увеличивались за счет уверования в твою сущность. Накахара с любованием наблюдал за растущими к тебе любви и почитанием адского народа, уже в мыслях считая это хорошим знаком — в случае вашей с ним свадьбы, которую он ни раз воспроизводил в мечтаниях, Сатана знал, что большинство будет за, а следовательно, и не будет множества покушений на ваши жизни: смельчаки, которые бы решились на это, были бы обреченв на провал, но Чуе все равно была бы неприятна такая ненависть народа: все же, он ранимая душа. Гнев его отступал, когда только он завидовал твою фигуру, даже если ты и была к сему безразлична и привыкшая, он все равно не хотел пугать тебя или, в крайнем случае, навредить:такин случаи бывали: потому Сатана всегда усмирялся при тебе, особенно увидев твои молящие глаза или почуствовав несмелое прикосновение к жилистой руке.
■ Чуя всегда ненавидел Асмодея, но то, что случилось с твоим приходом, перешло за все рамки: ревность заполнила его разум полностью. Накахара хотел разорвать, словно зверью, расчеленить, словно маньяк, и задавить, словно червяка: такие мысли возникали в его голове каждый раз, когда он видел, как Дазай, специально приходя в его резеденцию почаще, пристально высматривал тебя и тут жк начинал ненавязчивую беседу: ты, боясь отказать самому Принцу, всегда с неловкостью поддерживала диалог, пытаясь убежать как можно скорее — знала, что случается с его невольными любовницами и быстрыми романами. Чуя понимал твой страх и потому не сердился на тебя:ненавидел Осаму. Вот и снова: бал высокого света, куда были приглашены все Принцы Ада с одними из своих приближенных подчиненных: Сатана, на удивлении всех остальных, особенно Вельзевула, который так любил поддразнивать приближенного Сатаны Сигму, взял именно тебя. Асмодей, не упуская такого прекрасного шанса, сразу же принялся за одаривание тебя вниманием, когда ты осталась одна — Сатане нужно было поговорить с Люцифером. Но Правитель вернулся слишком быстро.
«Чертов Осаму!», — только подумал он прежде, чем, схватив тебя под руку, увести под победоносный взгляд Осамуч достигшего своей цели: вновь увидеть Накахару в гневе. Вы остановились около небольшой, украшенной цветами беседке, и ты, немного учащенно вздыхая, замолчала, оставив в сторону расспросы. Чуя же молчать не собирался:
— Выходи за меня.
■ Упоминая Сигму, как ближайшего подчиненного Сатаны, которого он всегда берет на встречи, можно заметить, что тот является его преданным другом и союзником: до сих пор никому непонятно, почему они сошлись, когда и при каких обстоятельствах, но уже всему аду известно, что если где-то появится Сигма, то и гнев Сатаны вместе с ним. Второе имя его — Велиал, и, читай ты хоть раз любую книгу об аде из библиотеки Сатаны, точно наткнешься на имя Сигмы в этой самой рукописи. Он — чистое олицетворение пассивной агрессии, скрытой за видом приятного человека и демона. Велиал, как только заметил ваше с Сатаной сближение и простые, истинные чувства с его стороны, сразу же попытался устроить все так, чтобы вы в конце концов сошлись, и, если у него это получится, Сигма будет раз за вас обоих даже больше, чем вы сами.
Чревоугодие. Кенджи/Вельзевул.
♧~ — Кенджи, может хватит меня кормить? Я уже... — И тут же, не дав договорить, в твой рот попала еще одна ложка лапши вместе с кусочками курицы: ты чуть не поперхнулась, но по рефлексу проглотила еду, сразу же коря себя за это — тело твое совершенно уже тебе не нравилось, но, в большей части, стресс вместе с гиперактивным до еды Кенджи вынуждали тебя не останавливаться:занятно, что когда деревенский мальчик уезжал к себе в деревню и, по какому-либо особому случаю, не брал тебя с собой, ты могла не есть неделями, радуясь этим дням:так ты сбрасывала хотя бы толику прежнего веса.
— Знаешь ли, девушкам твоего возраста положено есть даже больше! — Ты безутешно всздохнула, в какой раз затягивая на спине корсет до самых ребер. Миядзава попытался отбить у тебя подобное желание, но даже сейчас ты слегки прихлопнула его по руке, отгоняя подальше от себя. — Кстати, в моей деревне есть така-ая большая корова, ты не представляешь! Я лично добуду тебе молоко из-под нее, обещаю!
— Кенджи, мне приятно, но...
— Ой, мы опаздываем! — воскликнул он, подхватив тебя под руку в здание офиса, находящееся через дорогу от комнат общежития. Ты вновь предалась угнетениям: корсет давил слишком сильно.
Приволочившись, наконец, домой, ты металлом рухнула на футон, поворачивая голову в сторону приоткрытого окна: видно было только звездное небо, но даже так ты задумалась о том, как бы побыстрее исправить сложившуюся ситуацию: Миядзава был тебе как друг, соратник, а главное — потаенный возлюбленный, но столь тщательное его к тебе отношение заставляло о многом задуматься и многое переосмыслить. В замке щелкнул ключ: Кенджи снова вернулся, похоже, с огромными банками варений, компотов, закруток и бидонами молока — столь привычными для тебя продуками после подобных поездок. Несмотря на вкус, не радовала каллорийность и вредность запретных для тебя плодов: последнюю неделю, пока Миядзавы не было, и он настойчиво названивал тебе чуть ли не каждую минуту, будь ты не на работе, с целью дознать твой рацион, ты подпитывалась исключительно водой, солнцем и изредка небольшим яблоком или жвачкой, выкраденной у Йосано.
— □-чан, спишь?? — потыкав в тебя пальцем, спросил Кенджи, получая в ответ неоднозначенное хмыканье и полуприоткрытые глаза. На часах уже полночь. — Я тут тебе принес столько фруктов, не объешься! — он слегка похихикал, на четвереньках сползши с кровати и направляясь на кухню, где аккуратно, при приглушенном свете, разложил все привезенные с собой богатства кулинарии.
На утро, после переменами бессоной ночи, когда Миядзава как обычно иногда погрызывал твои мочки ушей или волосы: сны ему снились явно интересные: ты с новыми силами встала на покорение мирной субботы. Сразу же ударился о стенки мозга приторный аромат ягод вперемешку с сахаром и какими-то неизвестными сиропами:так пахли все сладости, сделанные родительницей твоего парня.
— Кенджи, пахнет вправду вкусно... — сонно облизнулась ты, заметив на столе сразу при входе слегка кривоватой формы оладья, политые кусочками клубникой: Миядзава, хоть и не очень умело, готовил отменно.
— Ой, спасибо!
Доев большую порцию сытногл завтрака, ты вытянулась всем телом, слегка покачивнувшись на стуле.
— Кстати, не говорил тебе, но мама приглашал тебя к нам в деревню. Не хочешь поехать? — Выбора тебе, логично, не оставалось:встав сзади и положив руки на твои плечи, Кенджи пристроился щекой прямо к твоей, исподлобья поглядывая на тебя пронзительно светлыми очами. Ты слегка испуганно кивнула, сразу же получая разряжающий обстановку заливыстый смех Миядзавы и истинное восхищение с его стороны. Истинное ли?
♤~ Дни в деревни тянулись нескончаемо долго и напрягающе: вся обстановка вокруг, казалось, сменилась, навевая теперь не приятные чувства ностальгии, а странную, животную осторожность и мрачное ожидание. Отпуск взят был всего на две недели: нескончаемо малый срок для времени, тобой обработаннового: но сейчас ты жалела, что поехала в эту злочастную глушь, где, похоже, все, кроме природыя вымерло. Редко можно было встретить редкого прохожего, а если такие и попадались на твоем пути, можно было забыть о приветствиях:молчаливыми статуями они шагали в неизвестном направлении, скрывая свои лица причудливыми платками, капюшонами, и сами прикрывались странными одеяниями. Ты решила забыть об этом, лишь в голове обещая себе в дальнейшем деликатно отказываться от деревни, предлагая поехать в какое-нибудь более дружелюбное место: с Кенджи же тебе было, как и всегда, комфортно и уютно, но он, словно уподобаясь атмосфере округи, настораживал тебя в последнее время еще больше. Единственными активными твоими соседями были дикие коты, а единственным развелечнием — их занимательные драки.
Неудивительно, но в месте временного прибывания ты питалась точно также, как и вместе с Кенджи, а иногда тебя даже заставляли есть больше, чего ты не совсем понимала, но смиренно принимала, сразу после приема пищи бегая в излюбленное место — туалет. Однажды же все переменилось:ты повстречала девочку, напохожую на все ее окружение. Она, уподобаясь маленькой проказнице, постоянно прибегала в дом семьи Миядзава, часто забираясь внутрь и любя пугать тебя до чертиков:она не носила платков и сотни слоев одежды, лишь одно небольшое кукольное платьице и небольшой бантик, мило привязанный к шелковистой волне волос. Вскоре вы подружились, но ты до сих пор не знала ее имени: она загодочно называла себя слугой некого могущества, которое не постичь смертным при жизни.
— Ох, моя маленькая Элис! — с отцовской любовью обнимал ее Кенджи, разворачивая все это прямо на твоих глазах, отчего ты тихо недоумевало с их знакомости, но то было и понятно: странно было бы, что жители дома не знали бы девочку, каждую ночь к ним пробирающуюся. Элис вызывала в твоем сердце некие теплые отголоски, но в один момент она поставила тебя в тупик:
— Пошли, — без объяснения причины, привычно, маникально улыбаясь сказала она, потянув тебя за руку в сторону какого-то спрятанного за другими холмами места, вовзвыщающегося над рекой, в котором ты ни разу не была: хожение до него показалось тебе вечностью. В итоге вы подошли к маленькому, полуразрушенному храму, которому по виду было не менее тысячи лет: даже своим ненаметанным глазом ты спокойно могла это определить.
Элис заташила тебя внутрь, в пыльную тьму и молчаливый воздух.
— Элис, где это мы? — узнавала ты, прокашливаясь после резко стесненного вокруг тебя воздуха, давящего со всех стен здания. Девочка непонятно откуда достала зараннее заженную свечку, света от которой ранее не было. Она провела тебя вглубь, к еле видневшемуся алтарю.
— То, что я тебе сейчас покажу, ты долдны сохранить в тайне, ладно? Никому, а главное..Миядзаве этого ни за что, ни за что не рассказывай, иначе обрушится на тебя гнев неводомой силы! — Ты слабо кивнула, пытаясь вглядеться в еле освещенный кусок нарисованного портрета перед собой. — Кенджи-сама..Кенджи, — она будто пыталась привыкнуть к сему имени, — он специально откармливает тебя, чтобы в один момент... ну...— Девочка не могла подобрать слов. — Вообщем, в жертв-!
— Ой, вы потерялись? Знаете, тут, в этом лесу, и правда так легко заблудиться! — приметил Миядзава, перепрыгивая обветшалый порог храма и наступая на раскровшийся под ним камень. Взгляд его казался сейчас холоднее камня: и тем послужила Элис, выронившая свечу, которая тут же растеклась по полу, потухая. Ты, перемнившусь с ноги на ногу, почувствовала на своей талии легкое прикосновение холодной руки. — □, моя мама сделала нам такой вкусный пирог! Ты обязана попробоваит, пока горячее!
Кенджи, подхватив тебя и заводя милую беседу, выходил уже из церкви, как тут же, слегка хрустнув шеей, обернулся к замершей у алтаря Элис: она понимала, что, если не стоит бояться Господина, то Вельзевул, не смотря ни на что, доберется до ее совершенного тела, не побрезгуя дружбой с Маммоном. Она боялась. Элис молниеносно выбежала, растворяясь в солоноватой воде и мечтая оказаться у Мори быстрее, чем до нее доберутся прожорливые демоны:свечка так и осталась одиноко лежать на прохладном камне. Маленький огонек зажегся, слабовато освещая икону: светлые глаза и волосы слились в единную желтоватую копну. Ты ничего не узнала.
♧~ Лучший друг Кенджи как Вельзевула, как примечательно, Мори — облик известного Маммона. Миядзава обожает ту маленькую, непорочную доселе в его глазах Элис, сопроводительницу Маммона, и, по сути, его неродную дочь. Конечно же, после того как Элис, нарушив все обещания и договренности, не вытерпев такой ужасной судьбы для девушки, которая так понравилась ее юному демоническому сердцу, Миядзава сразу же изменил свое мнение, все еще внутренне борясь с появившейся импатией и желая найти предаиельницу любыми способами. Что до Мори, Вельзевул, как истинный смертный грех, ровно также спокойно притворяется, будто ничего подобного ненависти к Элис у него нет — знает, что случается с теми, кто проявляет к ней неуважение. При каждой встречи, Миядзавая не стесняясь, налетает на Мори с восторженными объятиями, а тот хлопает его по спине, словно старого друга: ты все еще думаешь, что они обычные люди.
♧~ Удивительно, но Вельзевул, как бы не старался, все не смог произвести на свет то, о чем думал с начала вашего знакомства и более близкого общения: ты, довольно слабая характером, легко поддалась его влиянию, а как следствие, идеально подошла бы на роль убойной овечки, какую он из тебя и собирался сделать, пополнив список своей немногочисленной верной прислуги еще одним маленьким демоненком — в аду тебе точно некуда было бы бежать из его прожорливых лап. Но увы, Миядзава ровно также, как и до этого, наблюдает за тобой на Земле, изредка проверяя дела внизу и тут же со спокойной душой удостоверяясь в размеренном положении дел. Возможно, когда-нибудь у него и поднимется рука присоединить тебя к себе в загробной жизни, но пока он следуют лишь правилу «Откармливай и жди».
Жадность. Мори/Маммон.
€ — Если он не придет, я его лично из ада достану и заставлю сюда прийти! — громким шепотом восклицала ты, с выраженной решительностью наблюдая за вырисовываемым тобой алтарем. Завершив начертание, ты, разложив все украденные у матушки драгоценности, проговаривала уже девятый раз: — Маммон, владыка торговли, богатства, изобилия и процветания, исцели мой разум и направь меня на путь, где я смогу жить, проявляя и создавая все, что пожелаю. Я взываю к тебе, владыка золота, владыка богатства, владыка процветания!
За окном послышался мощный раскат грома, и ты, вздрогнув, чуть не задела ритуальную свечу, в опасении поджечь алое платье на себе. Ты увидела размытый силуэт, смутно напоминавший тебе собственного дворецкого. Не он. Мужчина казался чуть старше, выше, статней.
— Ах, как давно меня не вызывала столь молодая кровь!
Ты отпрыгнула, крича что-то на родном языке себе под нос, а маленькая девочка, по всеми прислуживающая непонятному существу, похлопав невинными ресницами и получив разрешение от своего Господина легким толчком в спину, молниеносно, тенью, оказалась за твоей спиной, трогая за различные места, потягивая ткань и волосы в разные стороны, как какая-то младшая сестренка. Ты шикнула на нее, раздраженная таким нахальством.
— Ох, не горячись, милая, она просто редко играет со сверстниками! — Девочка отошла, удолетворив свое любопытство, а демон провел носком по своей пентаграмме, слегка ту стирая. — Знаешь, на детей плохо влияет одиночество. На тебя, погляжу, тоже.
— В каком это смысле? — то ли оскорбленно, то ли удивленно спросила ты, все еще напуганная тем, что ритуал прошел удачно.
— Занимаешься таким... — незнакомка увильнула за спину мужчины, — причем в полном одиночестве... Грустно.
— Вам ли о таком знать!
— Мне знать.
Ты замолчала, огороженная холодным голосом существа и испуганная собственной дерзостью: можно было потихоньку собираться на самый ужасный круг Преисподни.
— Ох, милочка, я тебя напугал? Прости-прости!
Ты, иступленно дрожа и чувствуя на глазах слабые слезки, отпрянула от резкого прикосновения к плечу сильной руки. Неизвестный, как ты позже узнала, Мори, успокаивал тебя весь вечер, внезапно исчезнув, когда мать позвала тебя к столу, и также появившись, когды ты, в одиночестве сидя у окна и колыщухся штор, отходила ко сну, совсем того не желая. Прикосновение холодной, мертвенной кожи к твоему рту вынудило вскрикнуть, но звук погас также, как и вспыхнул:к твоей шеи прикоснулись холодные губы нечеловека. Им оказался Мори. Так и начались притязания демона: каждый день он следовал за тобой, появлялся, когда была возможность:в тенях, укромах, складках тканей: а ты никогда не была против такого соседства, ведь, со взрослением, и сама начала интересоваться занимательными беседами, а Огай тебе такое обеспечивал. Возможно, интерес проявлялся не только к беседам, но и к самому мужскому полу впринципе.
Ты росла, а любопытство к такому инородному существу, почти не рассказывающему о себе и крупицу информации, не угасало, взращиваясь годами. Ты преобразилась в деву младых лет, становясь всей своей непокорностью и дерзостью на ноги, не позволяя опустись себя на колени даже Мори: характер, казалось, совсем не поменялся. Но напротив, ты стала более спокойной и уравнавешенной чем раньше, хоть до сих пор знала себе цену: это было неизбежно, а Огай, казалось, совсем тому не кручинился: любил и любит до сих пор.
€~ — Господин, Господин! — подскакивала Элис, несясь по коридорам поместья и отбрасывая за собой мелькающие туда-сюда тени. Она с хлопком отворила двери, пропуская мимо себя недоумевающие переговоры охранников, и тут же внеслась в личный кабинет Властителя.
— Элис, дорогая, не прилично вот так вр-
— Нет же, вы не понимаете, Господин! Там беда! С □! — Мори, лишь заслышав твое имя с молочных губ, подорвался, накидывая на себя привычное пальто.
— Оставайся здесь.
Переместившись в твою комнату, Огай чуть не споткнулся, услышав твои рыдания, а за ним и непослушная Элис умостилась тенью, подбегая к тебе и обнимая со спины, прихватывая за волосы и тут же легким движением после обьятий их заплетая: Огаю плеваит было, увидит ли его кто, или он как и обычно останется наблюдателем. Маммон подплыл к тебе, присаживаясь около лица и приподнимая его и поглаживая по глазам ладонью: слезы и подтеки магически исчезали.
— Меня хотят выдать замуж... — ты всхлипнула, заходясь рыданиями еще сильнее, а Мори уткнул тебя в свой костюм, приклыдвая головой: девочка уже заплела длинную-длинную косичку и, словно ваша дочь, подкинулась рядом.
— Не бойся, этого не случится.
Маммон представал сейчас в истинном обличии: демон, не ведающий о жалости и добродетиле, гонимый стремлением получить больше душ в свое владенье и одержимый идеей богатства — такой он был. Упиваясь своей сущностью, единственный близкий человек его — Элис, ставшая чуть ли не дочерью и маленькой спутницей дел его, всегда помогавшая не только мудрым советом, но и эмоциальной терпимостью: она никогда не стремилась предать Маммона, за что он был благодарен. Будучи бывшей подвластной Люцифера, она прибыла лишь с целью сдать Маммона с поличным, дабы Господин ее наконец совершил желанную ему месть — не получилось. Элис откинула грех свой.
— Но...почему? — Мори зажал тебя в своих тисках сильнее, но не так, чтобы вдруг начала кружиться голова и тошнило от парфюма, как делал будущий жених.
— Пойдешь за мной в ад?
Думать не пришлось: ты сразу кивнула, прикладывая губы к его кисти руки, распаляя пожар по его телу от горячей плоти и выдавливая из него сладостный смешок: хоть и зол он был, но с тобой рядом счастье обуяло его каждый раз, как только дымка твоих локонов проносилась у его глаз.
Статного нашли ночью, ровно в полночь, по непонятнпй причине смертного, в собственной кровати, по-свойски накрытого пледом, испачканным в крови и чернильной краске, с изрисованными по всему телу символами ярко-красного цвета — символами Маммона.
€~ Мори богат и заботлив: на удивленике, что впринципе не свойственно греховным порокам, он стал замечать за собой сеи добродетели, но лишь дивился — даже у него, как у одного из самых старых людских угрешений, не часто проявлялись положительные качества, если те были. Проявления сеи до настоящего замечала лишь Элис, а вскоре, уже с твоим появлением, и ты: Огай понял, как был одинок. Любимое его занятие, как ни странно, заниматся выбором дарований: хоть тот и может лишь взмахом своей сильной руки принести под твои ноги весь мир, Древний предпочитает добиваться своих целей человеческим путем, а значит — заработать состояние (в его понимании, конечно, "заработать" некоректно, но, ссылаясь на прошлые его заскоки и истинное, давно угасшее любопытство к простой, людской жизни там, наверху, он всегда будет пытаться уподобиться чьему-то смертному образу).
Вельзевул, пред тобой принимая облик молодого юноши-подростка, никогда не обделял тебя вниманием, всегда колдуя для тебя роскошный пир или, если для того вынудили обстоятельства, устраивая вечер у себя в обители. Маммон заметил за собой, что, смотря на ухаживая до сего одиноко Кенджи и его приглядывания, походит собой на Асмодея, к которому был совсем холоден, обожая с тем лишь играть: в роли, сценки, во влюбленных голубков; не важно в кого — Асмодея не любил никто.
Лето на Земле правда волшебнее время, покрытое душноватой пеленой ночного воздуха и наполненное стрекотанием неизвестных в кустах: может, монстров?
— Мори, Мори! — Элис перебралась к нему на колени, отталкиваясь от тебя ногой и как годовалый ребенок ползя к мужчине. Тот неспешно перевернул страницу.
Как только Элис добралась до цели своего назначения: его живота: она тут же уткнулась туда носом, как котенок, и зарылаь с головой в полы его халата, пока ты умело разливала свежезаваренный чай:снаружи, за самим чайным домиком, пролетела кристально-красная бабочка, усевшись на паучью лилию. Ты отставила чайник в сторону. Девочка же все жалась и жалась к Мори, как к единственному спасенью своему, пока тот также по-отцовски гладил ее, вмеркменами зарываясь пятерней в блондинистые локоны. Жидкость обожгла горло, растворяясь теплом во внутренностях.
— А когда вы поженитесь? — громко спросила Элис, поджимая под себя ноги и виляя щиколатками вверх-вниз. Ты поперхнулась. Огай, прокашлявшись от неожиданного глотка кислорода, отложил книшгу в сторону, совсем забыв про закладку на прочитанной странице.
— Скоро, моя девочка, скоро....—Элис восхищенно пискнула, а Маммон, легко ее гладя, лукаво посмотрел на тебя, водящую круги по ободку чаши и пытавшуюся на него не смотреть: он сам, признаться, смущен не был.
€~ Свадьба оказалась роскошной: прекрасные виды на туманные горы, аккуратные тропинки и вишневые сады, кристальные бабочки вместе с адскими птицами ярко-красных оттенков, мастерски сделанные украшения и оформленная по-роскошному беседка вместе с главным залом огромного поместья: тебе все казалось, что люстра вот-вот упадет, отливая светом многочисленных свечей. Клятва была произнесена тяжело: ты хотела плакать от понимания, куда завела тебя жизнь, а Огай просто-напросто счастлив был лишь фактом, что в платье невесты пред ним стоишь ты. Даже Асмодей появился у вас, заставляя Маммона обозлиться и лишь аристократически пройтись по нему взглядом, скрывая свое негодование: Дазая никто не приглашал, но по своей привычке он пришел сам, только услышав из уст Сатаны что-то про свадьбу — свадьбы он просто обожает.
Прошло уже более пяти часов, и все уже, даже Левиафан, отведали сильной настойки, потому, все же имея демонические силы, не пьянели, но были достаточно расслабленны в дружелюбной и богатой обстановке с золотым убранством: Асмодей вновь приставао к какой-то совершенно незнакомой никому служанке, Люцифер вместе со своей помощницей тихо сидели в сторонке, пока Кое общалась с Левиафаном об успехах Кеки, а тот, Акутагава, прожигал Ацущи взглядом — зависть. Мори, пока никто не видел, подхватил тебя под руку и тихо вывел из помещения, вскоре, удостоверившись, что никто вас не услышал, перейдя на бег и с ветром несясь по закоулкам: ты, поддерживая платье, не отставала, ведомая его рукой. Маммон вывел тебя на небольшую поляну, окруженную со всех сторон каменными заборами с выгравированными рисунками.
— Наконец-то мы одни...
Огай положил руку тебе на плечо, подхватывая тебя под ладонь правой руки: ты хотела было что-то сказать, но мужчина приложил палец к твоим губам, перед этим отпуская плечо и тут же снова сжимая его. Издали послышалась незнакомая, зазывающая музыка, и Мори повел тебя в неведомом танце, закручивая на местах и полностью руководя процессом: мелодия затихла, а Огай зачем-то обнял тебя: зачем?
— Ты не представляешь, как я сильно люблю тебя, □.... Любил и любить буду.
€~ Эйс — его давний помощник, в большей степени именно руководящий финансами, учетом совершения людьми их греха, число которых просто не сосчитать, являющийся официальным представителем и, по сути, всеми двумя руками Маммона, как и прозвали его в адском народе: но так ли это? Эйс издавна уподобался двум грехам:не только алчность пожирала его сердце, но и зависть, черная-черная зависть заставляло по ночам его не спать, по комнате ходя кругами и прокручивая между пальц фамильный ножик с заточенным острием:что, если? Эйс тут же отгонял эти мысли, понимая, что никогда в жизни не сравниться он с кем-то столь могущественным, как самый древний, почти прародительный их грех — Алчность.
Элис в последнее время по твоим наблюдением стала странней:отстраненная, она при одном упоминании Вельзевула сбегала, переводя тему, бегая глазами по пространству и накручивая на голове прядт светлых волос — говорить причину она не хотела. При одном виде еды ее тошнило, словно девочку-подростка, и она тут же тянуласт за стаканом с водой или соком, желая поскорее запить горечь и желчь: ела она лишь в малых количествах, заставляя тебя как мачеху беспокоиться за нее. Девочка же отвечала, что то в порядке вещей и смысла переживать нет. Кенджи, прибывши на круг Жадности, застал ту у самой беседки, округлявшейся в саду у речки. Ты пришла чуть позже и тут же увидела ту самую первобытную ненависть, злость дикарей, обитающих в пещерах: Элис, сжавшись, сидела у самого края бордюра, чувствуя на шее своей нечеловеческие пальцы Миядзавы: вам о многом придется поговорить.
Уныние. Ацущи/Бельфегор.
° Завалившись в квартиру, ты плюхнулась на кровать, стягивая с себя шапку и еле-как старые, потертые от ходьбы кроссовки, что в твоем случае было совсем странно: гулять ты не любила: но им уже было совсем более пяти лет, потому логичны были их неровности. Крепления скрипнули, не выдерживая своей старости и за собой неухаживанием: банки из-под сладких напитков покатились по полу, стукаясь друг об друга и давя на твои уши. С трудом найдя на прикроватной тумбе таблетку, ты закинула ее под язык и, найдя наконец что-то, чем можно было запить лечение, проглотила. Сон пришел сразу: нарушил его оглушительный звонок. Шатаясь, ты встала с кровати, поправив кое-как свои волосы и свитер, тут же открывая дверь, даже в глазок не смотря: район был криминальный, но тебе, по сути, было все равно.
За дверью стоял молодой парень твоего возраста с накиданной на себя черной толстовкой и закрывающей пол-лица одноразовой маской, ношенной явно ни раз.
— Здравствуйте? — Ты не знала, как реагировать на такого рода приходы, потому лишь медленно спросила-поздоровалась, не замечая у парня каких-либо острых предметов на свое счастье.
— Соль есть?
Ты вздохнула, сбегав на кухню за щепоткой, перед этим, конечно, закрыв дверь и предупредив обо всем гостя, и уже через две минуты вышла на открытый коридор, отдавая тому вещество прямо в руки. Парень зачем-то пощерудил соль и, поблагодарив лишь кивком головы, удалился. Ты со спокойной душой пошла спать, пред тем закрывая дверь на все замки. Поднявшись, как обычно, к шести вечера: всю ночь играла ты в приставку: ты, накинув на себя первоепопавшееся и завящая волосы в хвост так, чтобы не было видно их немытость, спустилась к самому нижнему этажу, выходя из дверей и улавливая впереди автомат с напитками. Приняв несколько монет, уже через несколько секунд в твоих руках покоилась банка с газировкой. Шипение раздалось по округе: ты, оперевшись о стену и потягивая сладость, не заметила рядом с собой человека, так тебе знакомого. Он тронул тебя за плечо, а ты вскинулась, чуть не выронив покупку: незнакомец схватил баночку, не разлив и капли.
— Ты... Снова что-то нужно?
— Нет-нет. — Он отдал тебе баночку, более разговорчивый сегодня, чем в раз прошлый. — Просто...захотелось пройтись, и заметил тебя.
— Может, это судьба?
Неизвестный пожал плечами, слегка улыбаясь незамысловатой шутке.
— Меня..Ацущи зовут.
— □.
Ты даже по необыкновению протянула руку, закрпляя такое странное знакомство с человеком, смутно тебя напоминавшим.
Знакомство завязалось неожиданно и также неожиданно продолжилось: каждый день вы пересекались, вскоре ставши даже друзьямич чуть ли не лучшими: друзей у тебя, как и у него, не было впринципе, потому вы быстро сблизились, ставши друг другу довольно близки: ты, обычно не звонившая матери, рассказала даже об этом, а та намекнула на более крепкий союз — ты ответила усмешкой по сторону черного экрана.
— Хей, Ацущи-кун, может никуда не пойдем? — Ты закинула на него ногу, чуть ближе прижимаясь, но не похотливо: по-детски.
— А ты так хочешь? — невинно спросил он, поворачиваясь слегка боком, чтобы точно тебя видеть: приставка занимала до того все его внимание.
— Хочу.
Он откинул игровой прибор в сторону, медленно моргая веками и погружаясь в размышления. Накаджима, что до того не удивительно, часто придавался не только лени: это ты заметила сразу, когда тот, не желая идти в магазин около дома просто вышел к соседней квартире, что для него даже было достижением: чаще он не выходил вовсе даже по острой нужде; но и унынию. Тот, часто в его минуты тишины предавался гонениям себя и воспоминания, ядом вгрызавшимися в самое сердце и заставляющие иногда плакать: Ацущи того не любит.
— Надо убраться...
— Надо.
Вы переглянулись.
— Я не буду.
— Я тоже.
Вы засмеялись, размаренные уютной атмосферой привычного вечера в холодной квартире: батареи вы включили всего лишь один раз и даже не закрутили обратно. Ты потянулась, а спустя минут десять, когда голова уже стала тяжелей, а во рту появился тот самый привкус, Ацущи резко, громко заявил:
— У тебя было счастливое детство?
Ты, потерев лицо ладонями, чтобы не заснуть во время разговора, ответила, но веки вскоре снова налились:
— Я думаю...да?
— Завидую.
— Ты...Почему?
Ты зевнула, потягиваясь в спине и поудобней устраиваясь на плече Ацущи.
— Пытки. — Голос его был слишком отчужденным, чужим, с отголосками чьего-то эха и непонятного чувства присутствия кого-то потустороннего: так чувствовала ты себя тогда, когда ходила в детстве с бабушкой в святыню.
— Что...?
Ты хотела уже приоткрыть глаза, но Накаджима закрыл их легким движением пальцев и побольше укутал в плед, поворачиваясь так, чтобы тебе было удобно спать на довольно маленькой, предназначенной для одного человека кровати: он засунул твои ладошки под свою толстовку, а твою натянул по уши, накидывая на голову капюшон, поправляя волосы. Он был словно отец.
— Спи.
Ты повиновалась.
° Пред более близким знакомством состоялся разговор, который вас и сблизил, а посему напомнил о странных, далеких таящихся в душе чувствах, будто из глубоко, безотцовского детства.
— Слушай, а чем ты увлекаешься? — внезпно спросил Накаджима, сидя на кухне и переключая каналы: документалка про животных сменилась каким-то интервью, а затем реалити с какими-то агрессивными девушками, похожих на парней.
— Эм... Люблю в игры играть, спать...есть..?
Ты перекатилась на другой бок, наконец поставив надоевшую деталь между других идеально ровно, пока Накаджима, оставив в покое не интересующий его телевизор, вставал и направлялся на кухню:на удивление, сейчас он переборол свою лень, удивляя тем тебя полностью.
— А ты никогда не думала заняться в жизни чем-то более существенным? — Ты усмехнулась, ставя тетрис на паузу и убирая нависшую на лоб челку.
— А сам-то?
Ацуши повел плечом, прекрасно зная сам:он ничем не лучше был в своей земной жизни, но то было и есть — его истинная сущность и носимый грех, о которых ты ничего не знаешь. Милейшой души девушка, как говорила ваша мать, из-за которой он и вернулся туда, куда вовсе не хотел:не только из-за природных особенностей, но и из-за тяжелых воспоминаний, связанных с твоей семьей, тесно переплетающейся с ним же:в Аду же, слава всем отверженным, никто об этом не знал и не подозревал; даже, как и Элис Мори, его близкая помощница Кека, о связи такой не ведает. Изменился он сильно.
— Я желаю тебе лишь лучшего, □-тян.
— Тян? — Ты улыбнулась. — Смешной ты...
Он впервые напомнил отца.
° Ацущи легко улыбался тебе тогда, когда ты, казалось, умирала не только изнутри, но и снаружи: дни становились тяжелее, ночи темнее, воздух плотнее — физические показатели находились все еще в абсолютной норме, никаких вредных привычек, кроме лени, не имелось, но ты яснее и яснее ощущала — близок твой конец. Ты чаще и чаще ловила внезапные приступы непонятного страха, вызванного паническими атаками и постоянным волнением не только за свою сохранность, но и за Накаджиму, который реже стал появляться в твоей жизни: не звонил, а квартира была наглухо закрыта. Казалось, что надоела.
— Ауч! — всхлипнула ты, сильно вывернув ноготь о массивный бордюр: бутылка, пробуемая впервые, чуть не разбилась о поверхность. Ты наконец уселась на небольшой набережной, где в такое ранее время, когда солнце лишь просыпается, никого не было: абсолютная тишина. По подбородку потекла крупная капля темного напитка, заливаясь под одежду и вызывая неприятно леденящее чувство: зимы в Японии довольно холодные.
— □... брось.. — Ацущи, на удивление, имел твердость характера, потому без промедлений сумел выказать тебе свое желание: не браться за бутылку.
— Кто ты такой, чтобы указывать мне?
Тишина.
— Никто.
— Верно, Ацущи. Полностью верно. — Алкоголь заставил смеяться над собственным положением: положением смертника.
— Я тот, кого у тебя никогда не было. Хватит. — Ты махнула на то рукой. — Мне больно. — Вот и то закрытое под его уставшей личиной ядро, тебе не нужное. — Тебе уютно умирать?
— А жить тяжело и неуютно, хе-хе. — Накаджима даже не пытался отнять наркотик: смысла нет. Потерянного не спасти.
— Что скажет твоя мать?
Та тема, способная вывести тебя из равновесия за секунду: мама была лучшим человеком твоей жизни, потому трогать ее запрещено любому.
— Заткнись...
Шипение твое разнеслось по пристани: никто, кроме грешника, того не слышал. Ветер утих.
— Болезнь не лечится, Ацущи... — Настало время откровений, случавшееся у большинства пьющих или только начинающих людей: алкоголь — враг мой.
— Не бойся. Я буду заботиться о тебе в любой жизни.
Ты, выпив уже всю бутылку за те недолгие минуты, сглотнув подступавшее к горлу содержимое внутренностей, спросила, тихо и не задаваясь:
— В любой...жизни?
Слова давались тяжело, не шли, а так хотелось выразить все чувства: выпитое до сего успокоительное отлично помогло сохранять присущее хладнокровие.
— Пошли домой. Я тебя обмою.
Ты, неаккуратно и по-медвежьи ступая, встала вслед за парнем, расправляясь в плечах, подобно неинтелегентной девушке и упрямо начиная движение с размытой в мозгу картиной мира: Накаджима, закинув стекляшку в мусорник, подхватил тебя под талию и увел в обитальню.
Прошло более двух месяцев: с Ацущи вы общались уже реже, а ты, как не старалась, не могла перестать: запивала все ты алкоголем, и уже, кажется, физическое здоровье твое сильно пошатнулось после нескольких месяцев беспрерывного распитья. Ты снова пришла на набережную, где пришло к вам начало конца.
— Снова ты... — Кошачьи шаги за собой дали понять, что то Накаджима, непонятно куда в своей жизни спешивший, снова заприметил тебя: пришла сюда ты только второй раз в жизни, и в обои встречалась с бывшим близким.
— Какое совпаденье...Сегодня, как видишь, без бутылки.
Он молчал, просто усевшись рядом, не освещенный даже далеким фонарем. Луна казалось сейчас настолько красивой, что можно было бы умереть.
— Ацущи, не рассказывала, но я правда умираю. Как физически, так и морально. И знаешь...Я готова. Прости за все, что делала и делаю. Ты стал мне близок.
— Ты не умрешь: такого просто быть не может! За что извиняешься? У нас еще будет время наверстать....
— Я выпила восемьдесят семь таблеток парацетомола. Не знаю даже, как сюда дошла.
Ацущи замер, не справляясь с дыханием.
— Ты...что?
— Прости. Сердце замедляется.
Было ли в том «Прости» хоть капля сожаления, плескавшегося в глазах твоих? Явно нет: разум уже отмирал.
Молчание.
— Я заберу тебя в свое царствование, любимая дочь...Прощаю тебя во веки веков.
° «Непонятен твой мир,
А мир ли-то твой?
Что знаю о нем я, не знаешь ли ты?
О, милый мой батюшка,
Пресвятых пресиподней правитель,
Путь укажи мне средь серого дня,
Сквозь бурю веди: пройду здесь лишь я,
Противны и мерзки они: не считаешь ли ты:
А кажется все, что лишняя - я.
Пройдут здесь лишь те,
Что, судьбы дарованье,
Мудры и чисты, недостойно для Рая.
Отец мой — Всевышний»
Не успела ты поставить точку, как дверь открылась, и в покои влетел вихрь неугомонной копны: твоя мать. Непонятно когда успевшая спуститься до греховни, она встретила тебя тогда, когда ты, только прикрыв на секунду глаза, открыла их уже в горящем пеплище.
— Собирайся!
— Что уже слу-...
Матушка приставила палец к губам, одевая самостоятельно и уже через десять минут, полностью приготовив, бежком спускаясь в резиденцию.
— Предстанешь пред всей адской аристократией! Не позорь своего отца, будь добра. — Будучи доброй женщиной, сейчас она казалось странно напуганной и отстраненной: на то предсказывало сильное волнение и страх пред высшими существами, когда сама она есть лишь смертная женщина, когда-то благославленная Левиафаном на вынашивание его дочери.
Не хотелось идти от слов совсем и вовсе: пришлось. Врата, отворенные услужливыми рабеньками, предъявили мир роскоши: ты, представ в ослепляющим мгновении перед заинтересованными Князьями, быстро ретировалась, использовав первую представшую пред тобой возможность. Отец не возражал, понимая тонкую девичью организацию; вот ты уже на балкончике, выходящем к центру Ада. Слышались звуки скрипки, на которые ты старательно не обращала внимание, порешав, что демон, занявший твое по праву место, сам ретируется, зная свой по сравнению с твоим статус. Над пространством сидел человек молодой, не принимавший истинность, тем самым отличая себя от своих собратьев: со светлыми на концах локонами и в аккуратной, исшитой рюшами рубашке под костюмом тьмы.
— Красиво.
— Странно, что вы не спросили о моей личности.
— Это первый вопрос, который вам задают?
Неизвестный качнул головой в согласии.
— Занимательно.
Ты похвалила:
— Игра занимательная, но типичная.
Тот, прокашлявшись, отвернулся, с некой обидой подбирая свой инструмент и растворяя тот в материи.
— Не понимаю, как вы можете в этом разбираться.
— Смертная?
— Да.
Из коридора послышался зазывающий голос твоего отца после того, как вы с минуты простояли молча, рассматривая глубину глаз: его серые напоминали о пасмурном небе счастия. Ты, подобрав шлейф, уходила уже, когда услышала вдогонку лишь слабое:
— Акутагава.
Кажется, он смущался, говоря свое имя.
° Бельфегор в теле Ацущи именно тот, кто поддерживалбы любое твое увлечение, будь то написание стихов, живопись, калиграфия, музыкальное исскуство или даже самое простое и ребяческое плетение бисером. Он тот самый, кто, обладая ленивостью и вкупе с тем легкой жадностью характера, готов хоть в Рай пойти, лишь бы заставить тебя улыбаться или получить то самое сокровенное, что мечталось лишь в сновидениях. Любимое его времяпровождение — вечер, наполненный зимней прохладой, свежестью и студенными водами: на удивление, он любит зиму. Как известно, лень является двигателем прогресса, потому Накаджима, имея довольно легкий характер, обожает создавать что-то со своими близкими людьми или даже наставником, который, пропадая постоянно на Земле, не так часто может его навещать.
° Накаджима простит измену в лююом ее виде: потому, зная о некоторых твоих потаенных желаниях в отношении совершенно немыслимых демонов, ничего особого не предпринял, решив дать тебе свободу выбора и действия: все же, даже если ты его дочь, он хотел бы быть любимым с твоей стороны. Подозревая о чем-то, случившемся в тот самый вечер приема верхушки, он, дознав информацию у подступников Зависти некоторвми интересными способами, решил лишь наблюдать за развитием событий: готовится к вашей свадьбе он не собирался, но уничтожать зарождавшуюся связт не желал.
Зависть. Акутагава/Левиафан.
☆》Акутагава не мог спокойно жить, помня тот вечер и опадающие ресницы: Левиафан, любящий бывать в одиночестве, по итогу в нем не оставался, думая о том, как встретиться еще хотя бы раз с дочерью Бельфегора. И такой шанс выдался: под самым глупым предлогом, Рюноске смог наконец приехать на круг Лени, все-таки взяв с собой некоторых помощников, более близких и доверенных. Тебя он не видел: просиживалась ты либо в комнате, либо в садах именно в то время, когда Акутагава занят был работой или уроками: играет он до черной зависти. Встретилась ты лишь однажды с ним, когда у тебя завязалась беседа с Кое, подручной Рюноске и по совместительству его давней наставницей: наблюдая за опадающими листьями, вы обе, засмотревшись, не заметили, как чуть не столкнулись, отсановившись только стоя уже близко-близко. Познакомившись и обсудив, на удивление, много различных тем, вы поняли, что даже в какой-то степени сходитесь: Акутагава же в это время решил найти Озаки, чтобы та помогла ему с управой над некоторыми непослушниками. Заслышав твой голос, парень остановился, в волнении сжимая ожерелье на своей груди в области груди и в спешке поправляя свой костюм для более подобающего пред тобой вида.
— Озаки.
Названная, услышав зов Господина, откланялась тебе, степенно следуя за своим путеводителем. Тот легко, почтительно кивнул тебе, получая такой же ответ: Рюноске ликовал.
Вскоре вам довелось общаться более: Ацущи занялся полным укреплением внутреннего устройства, потому ты чаще оставалась одна, не находя еще интересного собеседника, кроме Акутагавы. Навязываться, правда, не хотелось, но ты постепенно начала проводить с ним больше времени, что он заметил и понял, но не протестовал:наоборот, карты сложились на руку. Рюноске даже начал играть тебе на скрипке: стоя на балкончике, заводил он мелодию, никому не адрессованную, но при том обращенную тебе: ты, стоя на балконе чуть ниже, с благоговением смотрела за его выточенными движениями, восхищаясь. Однажды Акутагава решил сыграть тебе лично: в просторных покоях своих, он обустроил все так, что похоже это было больше на романтическую, нежели дружескую атмосферу: ты, решив на то закрыть глаза, прислушивалась к скачкам нот, отмечая великолепное мастерство Левиафана. Никто не знал, что в ту самую минуту сквозь щелочку наблюдала за вами женщина-демон.
— Господин, не думаю, что это правильное решение.
Именно так сказала единожды Кое, когда Рюноске, отдыхая после деловой встречи, элегантно уместился на софах, написывая кому-то огромное письмо.
— Какое именно, Озаки?
— Связь с □. Ей не по статусу.
Акутагава, прикусив бледгую, худую губу, повел плечом, выдыхая нервно и отрывисто, ставя точку на пергаменте. Он выпрямился в спине еще больще, показывая тем сущность свою и заставляя Кое слегка дрогнуть: несмотря на властный характер ее, она боялась смерти в небытие, что сулила ей весь ужас и неимоверную боль от рук одного из самых жестоких Князей.
— Это мой выбор.
Кое решила уйти: и для своей сохранности, и для того, чтобы не докучать Акутагаве своим навязчивым присутствием.
— Я просто...желаю тебе счастье.
Она удалилась, сопровождаемая сожалеюшим взглядом Рюноске:у него тяжелый характер.
Спустя несколько месяцев ты резко, даже сама того не заметив, начала сближаться со странным демоном, как оказалось, служником Асмодея: тот, будучи в человеческом облике, обладал неимоверной внешней красотой и игривым, подходящим многим литературным соблазнителям кокетливым характером: вкупе с тем, ты была особа не сильно влюбличвая, но под действиями неизвестных чар: вполне возможно, применяемых самим демоном: поддалась интересу и подружилась с Мерихемом. Акутагава ревновал, и то было явно видно. Вернувшись после довольно сладкой ночи в покои Кое, с которой тебе надо было обговорить убранство следущей церемонии, ты застала лишь пустоту и непонятные всхлюпывания и рванные вздохи, гневливые и обрывистые: решение проверить было твоей самой главной ошибкой. Рюноске, жестоко расправившись с Мерихемом, по-немного отделял те части мышечной каши, которые только сохранились от долгого убиения демона.
Ты вскрикнула, пытаясь выбежать из покоев: Акутагава, то предугадавший, перекрыл все выходы, заперев тебя в коконе собственной магии. Тело так и осталось лежать, а ты, притянутая за тело невидимыми нитями, оказалось в сильных руках Рюноске, который не собирался тебя отпускать.
— Ты...За что...?
Ребра хрустнули, а шея убиенного выгнулась в последней агонии.
— Ты моя.
☆》— Ничем хорошим это не закончится, не закончится.... — приговаривала Озаки, ходя из угла в угол и подбирая ту самую подходящую партию: нужно было срочно выдать тебя замуж за кого-то влиятельного, сравнимого по силе с Рюноске: желательно, за одного из холостых князей или вовсе сына Люцифера.
Какой месяц жила ты в угодьях Зависти: жила, подобно прошлой адской жизни, ни в чем не отказывая и себе, и своей кошке, но все равно находящаяст под пристальным взором Левиафана. Пришло время избавиться от тебя; так думала Кое, не готовая еще нести ответственность за вспыльчивого наследника Зависти.
Все прозналось: проводила время ты с Мерихемом, но не приносило это управляющей желанного результата: существо, получая за свою работу богатства, не снившиеся самому Маммону, был вполне доволен и плевал на действенность своей работы: Кое же была полностью недовольна. Акутагава добралчя до партии: и что ей пришлось делать? Женщина молчала.
— Ты специально.
То, что услышала названная в день после совершения неудобного случая от властителя своего:она вся сжалась, готовая уже к смерти. Решившись принять судьбу достойно, она вскинула голову, задирая носиком, но не достаточно высокомерно, чтобы тем оскорбить своего вспыльчивого Господина: научился тому у Чуи.
— Ни в коем разе, Господин.
— Во всех разах, Рабыня.
Кое сжала в руках тесно катану-зонтик, прикрывая им свою голову и опуская глаза в пол: ковер кажется слишком уж кровавым. Акутагава знал, что случится, если он сделает то, что задумал, и что будет, если об этом прознает весь Ад: потеряет он и уважение, и влияние, и силу, нарабтываемые долгими годами после ухода с поста предыдущего управителя грехом сим. Рюночке не страшился и был уже готов: не боялся нарушить клятву, данную перед святынею, дабы только уберечь тех, кто дорог. Вот он — плен.
— Боишься того, что сама говоришь? Смешно. И жалко. Управься для начала с языком, а потом действуй им в мою сторону.
Кое не выдержала.
— Ты не понимаешь, что творишь! Знаешь хоть, что будет с Адом, если ты заключишь такой союз, не имея в нем никакой выгоды? Ты предаешь в первую очередь истинный грех, а в последнюю себя. Я давала тебе время подумать, но ты, похоже, вовсе не боишься уничтожить Империю своего отц-
— Молчать. — Рассемон врезался в стену. — Не той, кто сама не познала любви, учить меня ей. — За больное. — Я прекрасно знаю последствия, и не страшусь ни разу: гори оно все огнем, она будет моей.
— Гори ты огнем!
Озаки уходила уже, бросивши напоследок такую редкую от нее фразу:
— Отец все узнает. Лично от меня: спасения не будет.
Жизнь Кое окончена: и то очевидно.
☆》Гин оказалась самой обаятельной демонессой в мире, как тебе показалось, даже в Раю нет той, кто ее затмила бы: мила и добра, она, словно нимфетка Набокова, дарила тебе свет, невиданный еще в земной жизни: активная, она вытаскивала тебя из четврех стен, всегда находя, чем заняться, но, видя только усталость или хоть какой-то признак прежней болезни, тут же оставляла в покое, отдавая в личное попечение. Ровно также и для Акутагавы, она — любимая сестра, всегда бывавшая рядом и именно помогшая ему взайти и взять управление в свои руки: Гин часто рассказывала тебе о Рюноске, делясь самыми невообрвзимыми фактами и тем самым вас сближая, иногда рассказывая о тебе брату и со счастьем замечая в его глазах заинтересованность — он любит.
☆》 Рюноске очень приближен к искусству, в особенности музыкальному, потому нередкостью заметить его за каким-нибудь, даже древним, инструментом, напевающего либо слишком детскую, либо слишком взрослую мелодию, сопровождаемую побрякиванием инструментала: часто он даже создает себе аккомпанимент, состоящий из маленьких, созданных на один раз демоньков, которые на подсознательном уровне обучены всему людскому умению владения инструментом. Касательно его отношений с Ацущи, можно сказать одно: Накаджима, являясь старшим в иерархии, всегда превосходил Акутагаву на одну ступень, тем самым вызывая у него исповедальный грех: Акутагава даже позже унаследовал свое законное место, унижая себя изнутри знанием, что Накаджима выиграл даже в старшинстве. Ты сблизила их, способствуя Рюноске откинуть прежние пожирающие чувства и помогая ему отпустить: отпустить всю зависть.
☆》Кое исчезла: не написав тебе и весточки, не сообщив никому о себе, не прийдя к высшему Князю Зависти: ничего не указывало даже на след ее парфюма в твоей постели, где часто вы засыпали вместе, словно матерь и дочерь. Ты плакала: плакала долго и мучительно, запираясь от Акутагавы на все замки и не позволяя с собой видется: желала ты лишь снова ощутить Озаки подле себя, ставшей тебе второй матью. Рюноске все знал: как же не знать о том, к чему руку приложил сам?
Ночь убаюкивала: все спали, а ты, считая бесчисленные на адском небе созвездия, мечтала: мечтала, как найдешь Кое целой и невридимой в ее комнате, просто застрвшей в каком-нибудь саду. Не будет такого:ты знала. На камне послышались характерные цоканья, вовзвещавшие о приходе Рюноске:только его ты ждала, но так надеялась, что это окажется высокая красноволосая женщина. Он улегся рядом, подминая под себя твою руку довольно медленно: нерешительны были его движения, а глаза выражали прежний страх за близость. Хотелось обнять его, но обижена ты была на всю жизнь.
— Дай палец.
— Что?
Ты отвернулась от созерцания плато, ощущая на фаланге холод.
— Кольцо.
Ты всмотрелась повнимательнее, высматривая почему-то знакомые символы, когда-то тобой видимые.
— Чье он-....
— Звезды сегодня слишком красивые.
Акутагава мастерски перевел тему, но ты поняла — это кольцо Озаки.
Гордыня. Рампо/Люцифер.
■~Кто же знал, что даже после жизни страдания продолжаются: пуская и не в привычном Дантовском Аду, но точно в месте, где никто не захотел бы оказаться: подобие людской жизни, да только вот тут нет поддержки вовсе, а важны лишь способности: не имея и гроша за душой, тут точно невозмоэно добиться хотя бы бедности или выжить более, чем день. Попав сюда, ты сразу же начала строить посмертную карьеру, выживаая, как могла, бегая с работы на работу, нередко работая то проституткой, то кем-то наподобии. Получив в очередной раз несчастные копейки, ты тут же пошла тратить их в паб: он, словно из Средневековья, ярко пробуждал в тебе воспоминания из жизни, заставляя заказывать по каждоиу походу туда иногда и по десять стаканов подряд. Однажды произошла интересная встреча: бедняк со звонким голосом сразу же начал претендовать на твое место, на что ты просто вылила на него эль, при этом покрывая и мать, и отца, и всех его родственников:демоны, населяющие подобное место, не обратили на то никакого внимания, привыкшие к случаям и намного похуже. Бедняк, прикусив губу, оскорбленный до глубины души, ушел, оставляя за собой непонятное чувство.
— Я не буду этого делать! Фу, фу, фу! — зарыдала ты, когда перед тобой возник чан, наполненный водой, а за ним и стопкп грязного, казалось, никогда не стиранного, белья.
Рампо: оказалось, он и был тем самым бедняком, обожая переодеваться в разных сословий демонов и играть со своими рабами: в отместку за твою грубость и незнание правителя круга, на который ты же и попала, забрал тебя к себе: не как принцессу, кого-то почитаемого, кто вскружил ему голову, или хотя бы как ученицу:он заставил тебя работать уборщицей. Никто не спрашивал тебя, хочешь ты того или нет: просто забрали посреди улицы, когда никто из проходящих мимо и не пискнул: тебе показалось, что тебя точно убьют, даже если и не Рампо, то точно какой-нибудь местный мафиози. Думалось: какое такое демону, как Люцифер, дело до обычной смертной? Непонятно, но ты зацепила его дерзостью и заставило пошатнуться такое огромное эго: Эдогава просто обиделся.
— Я тебе сказала, либо стираешь белье, либо весь дворец будешь мне языком вылизывать!
Настоятельница взаправду была демоном: злым, беспощадным и требовательным, словно старые преподаватель, обиженный на свою несостоявшуюся жизнь. Женщина постоянно твердила тебе, что ты должна благодарить Люцифера за проявленную милость, ведь работать кем-бы то ни было у него — то, чем можно по праву гордиться. Но считается ли похищение и удержание в неволе милостью? Явно нет.
— Да я его...
С шипением ненависти ты все же взялась за, как ты их назвала, тряпки, закидывая каждую в тазик с мутноватой водой и с чательностью обмывая, пока завистница стояла над тобой: ее ведь не взял к себе на работу сам Люцифер, а ей самой пришлось всего добиваться;причина ее зависти вполне понятна, а гордость за себя еще больше. Так и проходили твои дни в скудном убранстве жилого крыла уборщиц, пока все остальные слуги, удостоенные лучшей работы, жили припеваючи в отдельном особняке на территории вотчины Рампо, купаясь в роскоши, золоте и тепле. Твои помощницы-коллеги постоянно задирали нос, не желая с тобой общаться, отговариваясь, что ты нечестно или даже через постель получила это место: змеи.
■~ Ты постоянно замечала за собой слежку: каждый шаг твой был будто известен Господину, которого было мерзко так называть, и он тут же час появлялся там, куда ты только-только хотела пойти, находя новые темы для издевательств и мастерски задевая за живое: родители, семья, бывшие немногочисленнве друзья и даже твой внешний вид: все, казалосб, вызывало в нем насмешку над твоим существованием. Один раз таки, он, забыв, похоже, о всех манерах и базовом этикете, потянул тебя за волосы, хотев совсем легонько, но заставив тебя чуть ли не плакать:совсем маленькая для Рампо, для тебя эта сила была огромной и казалось, что голова вот-вот слетит с плеч.
— В-вы....
Ты захлебывалась, рыдала, а Эдогава, не понимая своих действий и причину твоих рыданий, сначала пальцем потыкал тебя в плечо, а потом, когда до него дошло, обхватил тебя за плечи сзади, слегка поднимая над воздухом и, закинув на свое плечо, изменил пространство вокруг: цветущий сад, не затронутый невзгодами внешнего мира.
— Извини.
Первое, что ты услышала от Эдогавы, было именно это простое, короткое слово: но то, что оно значило тогда, являлось намного большим, чем просто брошенное вскользь слово.
— Вы...извиняетесь....?
— Да, и, знаешь ли, мне это далось очень-очень тяжело! Могла бы хоть похвалить!
Ты похвалила.
— Ой, да я знаю, знаю, хе-хе! — Рампо закашлялся в кулак, покраснев. — И, когда тебе будет плохо, или я...буду тебя обижать, кхм, можешь приходить сюда в любое время. Скажи «Падший», и, если правда захочешь, сможешь сюда переместиться.
— Спасибо...
Это слово далось тебе также тяжело, как и Эдогаве: гордость брала верх.
Ты, вскоре, в благодарность, начала по-настоящему исполнять свою должность горничной, убирая, временами даже стирая, от чего тебе становилось плохо, но приходилось, дабы, по-твоему мнению, отплатить долг перед Правителем: то, что он подарил тебе целое подпрастранство, значило очень и очень многое, до чего Йосано додумалась и тут же начала поддразнивать Рампо, который всеми силами закрывался от нее, прикрывая лицо береткой. Твои коллеги: такие же девушки-демоны, иногда и парни, что странно: заметили твою сопричастность к работе и даже отпуск собственной гордости; то ли они радовались новой рабочей силе, то ли боялись ангелов.
■~ Рампо влюбляется: это понятно уже всем и давно, но тот яростно отвергает любой разговор на эту тему или даже намек с чьей-либо стороны на собственные чувства: непозволительно говорить такое ему прямо в лицо или даже о том думать. Ты же плевать хотела на чьи-то россказни, оставаясь такой же неприступной и холодной, как и раньше, закатывая глаза на даже присутствие Эдогавы в своем поле зрения: он, обижаясь, уходил,по пути вскрикивая что-то о неблагодарных.
— Люцифер, успокойся уже... — это говорила ему каждый день Лилит в обличие Йосано, как только заслышивала хоть что-нибудь, касающееся тебя. Признаться честно, она была рада за Рампо всей душой, но подозревая о возможной и скорее явной невзаимности этих чувств, хотела пожелать Люци лишь удачи и сил отказаться как можно быстрее от дамы сердца, которых у него были считанные количества.
— Я не могу! Этот Бельфегор.... — Акико закатила глаза, понимая, что они вновь вернулись к истокам: ненавистного Кенджи Эдогава обсуждал со всех сторон, как только речь заходила о тебе.
— Бельфегор, конечно, раздражает, но ты можешь же поступить по-другому...И нет, я не дам тебе самому придумывать план, иначе ты его просто убьешь.
Рампо пожал плечами, отвечая согласием на данное предположение.
— Влюби □ в себя, и дело с концом. Уверена, Миядзава просто ищет новую жертву, вот и все.
Люцифер после этого разговора сразу же решился действовать: больше времени рядом, хоть и прикрыто это все лишь покровительским интересом и раздражением невыполнения обязанностей, которые ты выполняла, между прочим исправно; то он подойдет посмотреть на степень вымотости, то проведет пальцем по поверхности, оценивая количество пыли, то перевернет что-нибудь вниз головой, чтобы посмотреть на конец предмета, рассматривая каждую неровно вычищенную детальку. Раздражало сильно, но даже такое внимание заставляло слегка задуматься о том, кто есть вы на самом деле: относился он к тебе благосклонее других, и, по-видимому, это что-то да значило, раз уж сам демон Гордости, Великий среди других, не брезговал трогать тебя и дажн разговаривать. Йосано, хихикая в сторонке, начала также присматриваться к тебе, нередко заводя беседы на отвлеченные темы и оценивая тебя, как возможную будущую подругу-невестку.
■~ Самое странное, пожалуй, что ты могла представить в своей жизни, так это то, что в один тихий вечер перед тобой предстанет Архангел. Молчали оба: он осматривал тебя, сканируя личность, а ты, пораженная увиденным, думала о том, сколько еще проживешь с такой жизнью.
— Я пришел за тобой, Раба Божья □. — Он легко засмеялся, заправляя волнистую прядь белого цвета за ухо: принял облик человека, чтобы действенней воздействовать на тебя. — Ты искупила свой грех, и можешь идти со мной. В Райские сады.
За дверью послышался шорох.
— Вы...Я же попала в ад и совсем не изменилась. Я такая же...
Вышний тыкнул длинным пальчиком тебе прямо в грудную область, чуть ниже самой впалость между ключиц.
— Ты изменилась здесь. Внутри.
Шорох усилился, и послышалось слегка недовольное дыхание неизвестного: его, казалось, слышала только ты.
— Ох, я, конечно...Принимаю ваше предложение...
—Как прекрасно, девочка! Я Гавриил. — Он протянул руку, которую ты тут же поцеловала: начинается Новая жизнь для тебя. Тут следящий не выдержал и зашел, тут же принимая свой истинный облик высокого, красивого молодого человека, похожего в большей степени на ангела. Люцифер.
— Как приятно порой встречать старых друзей, Гаври, — хихикал Рампоч подхватив тебя за плечи и притянув к себе: острые когти тут же впились в твои плечи, оставляя за собой жидкое продолжение, заставляя тебя слегка сжаться. — Исчезни.
Гавриил был значительно слабее, чем старший брат, потому исчез сразу же, но, захваченный одной из рук Рампо, ему пришлось остаться, чтобы на мгновение услышать лишь это:
— Про нее скажи, чтобы больше не трогали. Останется со мной.
Гавриил кивнул в знак согласия, предпочитая удалиться, не оставив за собой и следа: с детства он усвоил, что с Люцифером лучше никогда в своей жизни не сорриться: иначе этой жизни не будет. Ты уже хотела возразить, до глубины души задетая тем, что тебе придется оставаться в этой затхлом Аду. Эдогава приложил палец к твоим губам, заранее зная твой ответ на свое предложение:
— Правь со мной.
■~ Рампо редко, в своей адской жизни, приходит на какие-то важные мероприятия: будь то церемония чьего-то посвящения в демонические ряды; что не является особо важной, но, если это демон собственного круга, то почему бы не прийти; или же созыв всех семи правителей для обсуждения какой-либо стратегии по поводу Божьих рядов или обсуждение нависающих проблем и борьб за территории. Эдогава считает себя слишком занятым, чтобы приходить на подобное:хоть он и днями напролет занимается, по сути, ничем, только днями напролет поедая сладкое и штурмуя свой мозг невероятными идеями;ты давно с этим свыклась, выполняя лучше свои обязанности перед народом, выступая за заместителя Люцифера и поднимая свое почтение в глазах населения: то искренне благодарно тебе за улучшение своей жизни, и, главное, за простую любовь к ним.
■~ На удивление, даже у такого демона как Люцифер, есть настоящие, не стремящиеся к его собственным власте и статусу, друзья: Бельфегор и Левиафан. Что странно, несмотря на их прежнюю вражду с Левиафаном за первенство в аду, Эдогава смог забыть про это, опустив все прошлое и предшутствующее настоящее: он переустпил через свою гордость. С Бельфегором же все до жути просто: являясь союзником Асмодея, Рампо довольно быстро узнал о таком существе, как Ацущи, жившего тогда под крылом Дазая и им же воспитывавшийся: Левиафан подпитывался чистой завистью, видя только то, как Осаму почитал своего воспитанника. Рампо с присущей ему таинственностью следил за развитием событий, решая действовать с обоих сторон, чтобы посмотреть на плоды своих же стараний: но, сам того не заметив, он сблизился и с Завистью, и с Ленью, став их звеном примерения.
Нередки их встречи втроем: обычно их устраивает Ацущи под видом какого-то важного обсуждения, чтобы никто, кроме них самих, о дружеской связи подобного рода не узнал: все же, им не нужны проблемы. Со становлением тобою кем-то важным в жизни Рампо, и Акутагава, и в особенности достаточно милоподобный Ацущи, начали проявлять к тебе уважение, не достаточное для Князя земель, но сносное для бывшего никого.