Операция "Злодей": пособие для начинающих слабаков

После того, как он то напором, то мягкостью вторгся в жизнь того человека, тот иногда проявлял уязвимость и чувствительность. Но каждый раз, когда ему казалось, что он уже может сквозь внешнюю оболочку коснуться настоящих чувств и в душе зарождалась надежда, этот человек неизменно перехватывал его за горло и наносил жестокий удар, разбивая все его радужные иллюзии.

С тех пор как две личности Чу Се начали постепенно сливаться воедино, эта мучительная любовь едва не свела Цзян Яньчи с ума.

То ему казалось, что он ощущает его истинное сердце, и он возносился в рай. То ему казалось, что у того вовсе нет сердца, и он низвергался в ад.

И так повторялось снова и снова, бесконечно, без малейшей надежды на конец. А теперь... Теперь этот человек собирался причинить вред его матери.

"А-Се... отпусти её. Если хочешь что-то сказать, то скажи мне. Всё, чего ты пожелаешь, я исполню. А-Се... Ты хочешь, чтобы я отпустил Сюй Чуньму? Хорошо... я отпущу его, обещаю... Только отпусти мою мать. Она... она замёрзнет насмерть... Она... она..."

Под конец голос его сорвался. Словно он умолял. Если у тебя в душе огонь, направь его на меня.

Его мать и так слишком много страдала в этой жизни. Если бы он мог, он заслонил бы её ото всех ветров и снегопадов, от всех копий и стрел столицы.

Что же происходит сейчас? Почему всё дошло до такого абсурда?

Чу Се смотрел в эти красные, жалкие глаза, и в душе его что-то дрогнуло. Но лицо осталось холодным: "Сюй Чуньму уже покинул столицу... Цзян Яньчи, если в тебе осталась хоть капля совести, вспомни былые военные заслуги рода Сюй и отпусти его."

"Я отпущу его, хорошо, я отпущу."

Цзян Яньчи боялся только, что Чу Се не станет ничего просить. Он смотрел на тонкий, как крыло цикады, нож в его руке, словно боялся, что тот невзначай взмахнёт им и перережет верёвку.

"А-Се, ты ведь говорил, что спас мою мать ради меня... С ней действительно ничего не должно случиться, А-Се, ты что, хочешь меня убить?.."

Губы Чу Се сжались в тонкую линию, чёрные глаза затянуло лёгкой дымкой.

"Разве не ты хочешь убить меня?"

"О чём ты говоришь..."

"Сюй Чуньму — это моя жизнь."

Глаза Цзян Яньчи мгновенно потемнели. Они налились кровью, став острыми и холодными, словно обнажённый клинок.

"Что ты сказал?"

Чу Се слегка кашлянул. Ветер растрепал его волосы, придавая ему ещё более измученный и одинокий вид.

Снег валил всё сильнее. Каменные ступени покрылись прозрачной ледяной коркой, похожей на белый нефрит, отчего лицо Чу Се казалось почти бескровным.

Однако голос его оставался удивительно спокойным. Только лёгкая хрипота, рождённая слабостью, проскальзывала в словах, которые он с трудом выталкивал из пересохшего горла.

"Цзян Яньчи.. Больше всего я сожалею о том, что согласился на брак с тобой."

(П.п. В оригинале используется именно слово 成婚 «заключить брак». Для Чу Се эта фраза означает не сожаление о чувствах как таковых, а признание, что именно согласие на этот брак стало поворотным моментом, после которого он начал принимать решения, противоречащие своему первоначальному плану, и утратил контроль над развитием событий)

Да, именно о браке шла речь. Всё пошло наперекосяк после этого.

Чу Се прожил в этом мире больше десяти лет. И до того самого дня он ни разу не ошибся ни в одной сюжетной линии.

Он действовал старательно, осторожно, продумывая каждую мелочь. Во всём был безупречен.

Но...

В тот день, когда Цзян Яньчи предложил ему брак, он неожиданно согласился.

Словно прорвалась давно сгнившая плотина. После этого события начали развиваться по самому худшему из возможных путей, и остановить их уже было невозможно.

Смерть Цзян Цзинъаня не должна была провалиться. Покушение в горах и лесах не должно было быть отложено.

Фигура Цзян Яньчи качнулась. Он с трудом удержался на ногах и, едва сохраняя равновесие, произнёс:

"Если тебе есть что сказать... давай вернёмся во дворец и спокойно поговорим."

"Во дворец?.."

Он усмехнулся: "Думаешь, у меня ещё есть шанс туда вернуться?"

"Чу Се!"

Цзян Яньчи невольно нахмурился, голос его чуть повысился, отчего боль в животе отдалась острее. Он прижал ладонь к ране, которая, казалось, вот-вот снова разойдётся, затем заставил себя говорить мягче:

"Я же говорил, что мы можем договориться... Неужели каждое твоё желание должно достигаться только через обман и угрозы? Почему ты не можешь..."

"Что я могу?"

Чу Се перебил: "Ты лишил семью Сюй военной власти. Ты лишил меня должности чжанъиня. Цзян Яньчи... Что ещё мне остаётся?"

"А-Се, не говори сейчас о другом. Спусти мою мать! Она действительно замёрзнет насмерть!" произнёс Цзян Яньчи, не желая больше спорить, только искренне умоляя.

"Пусть замёрзнет."

Чу Се краем глаза взглянул на Чжао Линьцюя, в груди клокотал гнев, и слова его были острее ножа, раня сердце тех, кто внизу: "В любом случае, ты никогда не оставлял нам выхода."

Нам...

Цзян Яньчи стиснул зубы.

Он всегда знал, что Чу Се не боится смерти. Если бы речь шла только о его собственной жизни, он никогда не дошёл бы до такого отчаяния.

Этот приступ... все ради одного-единственного человека.

В конце концов, всё это было ради Сюй Чуньму.

Поскольку он обманул его, удержал Сюй Чуньму и не выполнил его желание передать триста тысяч войск тому, кто носил фамилию Сюй, теперь он вымещал свой гнев, подвесив Дуань Сэ на холодной стене на целых два часа в суровую зиму.

Как он может быть таким жестоким? Как он может так поступать с ним? Да, он всегда действовал именно так.

Если бы тогда Цзян Яньчи не лишил его власти, если бы не нанёс удар по Сюй Чуньму...

Он даже не представлял, до какого безумия мог бы дойти Чу Се.

Он был словно камнем, который невозможно согреть, сколько бы тепла ему ни отдавали.

Внешне Цзян Янчи оставался невозмутимым. Только голос охрип, и он снова и снова умолял тихо, надрывно: "А-Се... Ты говорил, что спасение Дуань Сэ это сохранение последней капли доброты в моём сердце..."

Чжао Линьцюй был его родным дядей. Цзян Яньчи уже взошёл на престол. А сам он стал клинком народа Юэ. Тем самым клинком, который однажды без малейшей жалости тысячу раз истерзает Сюй Чуньму.

"Доброта? Ты до сих пор в неё веришь?"

Чу Се усмехнулся: "Я уже сотню раз говорил, что не люблю тебя. Но ты упрямо не желал этому верить. Так почему же сейчас вдруг поверил? Все эти слова были лишь ложью, чтобы тебя успокоить. Неужели ты действительно решил, что я люблю тебя? Что я хоть чего-то жду от тебя?"

Бледные, тонкие губы приоткрылись, и слова, подобные яду, слетали с них, не оставляя и следа сомнения.

"Мудрый правитель? Ха! Человек вроде тебя может быть мудрым правителем?"

Чу Се высокомерно сжал челюсти, нарастающее раздражение из глубин своего сердца. Его глаза были полны дерзости:

"Сюй И был прав. Ты и твой дедушка — люди одного сорта: жестокие, жаждущие крови и притворяющиеся безобидными... Ты хочешь быть хорошим императором? Подумай о том, сколько людей ты убил с момента восшествия на трон."

Действительно, Цзян Яньчи. Как ты стал таким императором?

"Ты убил Сюй И, убил Нинъюань-вана, убил Цзян Цзинъаня. Ты навёл гунов на западные земли, развязал пограничную войну, убил отца, чтобы взойти на престол. А теперь хочешь убить ещё и Сюй Чуньму... Если ты убьёшь его, кто тогда защитит для тебя эти бескрайние земли?"

Он заметил, как из раны на поясе Цзян Яньчи вновь начала сочиться свежая кровь. И замолчал.

Как будто слой инея образовался в его сердце, Цзян Яньчи никогда не знал, что Чу Се видит его таким образом.

Он говорил, что надеется, что он станет хорошим императором. Говорил, что если получится, то хочет, чтобы его не поглотила власть, и он станет по-настоящему мудрым правителем.

Неужели и это были лишь пустые слова?

Он всегда думал, что для Чу Се именно он был особенным человеком.

Достаточно терпеливый и хитрый, чтобы тягаться с этим коварным лисом в умственных баталиях и даже торговаться с ним, чтобы разглядеть мимолётную нежность под безупречно жестокой маской.

Он думал, что если в этом мире и есть кто-то, кто сможет подойти к нему с чистым сердцем, выдержать укусы острых зубов и царапины когтей Чу Се и, в конце концов, крепко прижать его к себе, то это будет он.

Но он ошибался. Особенным был не он.

Это был Сюй Чуньму.

Этот коварный ядовитый лис полюбил самого чистого белоснежного кролика.

Он надел маску, чтобы приблизиться к нему, ради того, чтобы добыть для Сюй Чуньму славу и положение, чтобы тому жилось лучше в северных землях.

Он притворился мёртвым, чтобы сбежать из столицы, вернувшись на Север с Сюй Чуньму.

Он вернулся в столицу, чтобы спасти семью Сюй Чуньму.

Теперь он безрассудно держал в заложниках мать нынешнего императора, пренебрегая собственной жизнью и смертью, лишь бы найти выход для Сюй Чуньму.

Теперь, оглядываясь назад, он понимал: их встреча, знакомство, понимание, союз... и даже то, что они называли любовью и взаимными обещаниями. Всё было из-за Сюй Чуньму.

Он думал, что Чу Се вообще не знает, что такое любовь, и пытался научить его любить.

Но оказалось, что это он сам не понимал Чу Се.

"Чу Се, ты действительно... действительно."

Его тонкие губы слегка приоткрылись, но он не смог произнести целое предложение. Ни угрозы, ни хитрые соблазны, ни мягкие лести не помогли. Он испробовал всё это, но так и не смог завоевать сердце этого человека.

Сколько раз ему ещё предстоит доказывать себе эту мучительную, выдирающую кости истину: когда Чу Се причиняет ему боль, его ничуть не мучают сомнения? Он мог терпеть боль снова и снова, но не мог позволить себе потерять мать.

В глазах Цзян Яньчи словно появилась трещина. Будто кружащиеся в небе снежинки разбивались о спокойный, холодный взгляд человека, стоявшего перед ним. Сжимая руку в кулак, он глубоко вонзил ногти в ладонь, оставляя кровавые следы:

"Я понял. Ты победил. Я предлагаю тебе последнюю сделку. Отпусти мою мать. Я отпущу Сюй Чуньму и отпущу тебя..."

Чу Се был ошарашен.

Цзян Яньчи поднял глаза, взгляд его был чужим, ледяным, с оттенком уступчивого смирения: "В этой борьбе с тобой всегда проигрываю я. Ты прав это я сам, по своей воле полюбил тебя, и мне же за это и расплачиваться... Чу Се, отпусти мою мать, и я отпущу тебя."

Кап-кап.

Чу Се опустил голову, глядя на влажность на тыльной стороне своей руки, затем поднял взгляд к туманному небу, явно не предвещающему дождя.

Цзян Яньчи слабо усмехнулся, делая последние шаги по лестнице: "Я понимаю: если продолжать так цепляться друг за друга, в этом нет никакого смысла. Я всё обдумал. Лучше уж отпустить тебя."

Он взошёл на стену, прикрыл рану на боку, зажимая сочащуюся кровь, и заговорил мягко, вкрадчиво: "Сначала отпусти мою мать, хорошо?"

Чу Се провёл по мокрому лицу и долго не мог прийти в себя.

Только когда Цзян Яньчи ступил на последнюю ступеньку, он опомнился и резко крикнул: "Стой."

Цзян Яньчи послушно остановился. Заметив влагу на лице Чу Се, он на мгновение оцепенел, а затем горько улыбнулся.

"Почему плачешь? Тебе незачем передо мной притворяться."

Лицо Чу Се было бледнее, чем он сам мог представить, в нём не осталось ни искры жизни, словно у человека, уже стоящего одной ногой в могиле. Взгляд рассеянный, под глазами тёмные круги. Только кончик его носа покраснел от холода.

Иней и снег украшали его ресницы.

Наверняка это произошло из-за беспокойства о Сюй Чуньму в последние дни, предположил он.

Цзян Яньчи, криво усмехнувшись непонятной улыбкой, направился к той самой верёвке. Голос его был тих, словно он боялся спугнуть Чу Се: "В конце концов, в чем виновата моя мать? Даже если ты хочешь наказать меня за то, что я его ранил, двух часов её висения должно быть достаточно."

"Ты не просто ранил его. Ты хотел казнить его через тысячу порезов! Ты хотел его убить!"

Чу Се словно вспомнил опасность того дня и резко осудил: "Я уже говорил: даже если весь мир восстанет против тебя, Сюй Чуньму не будет. Но ты всё равно хочешь его убить..."

Глаза Цзян Яньчи, чёрные как ночь, медленно потускнели, длинные ресницы скрыли глубокую тьму под ними.

Он стоял немного в стороне, и бдительность Чу Се ослабла. Когда же он понял, что вокруг стало слишком тихо, было уже слишком поздно.

Позади послышался звон клинков, и Чу Се бросился к Дуань Сэ, пытаясь прижать лезвие к веревке, чтобы хоть как-то сохранить контроль над ситуацией.