Маска

Корция Децима проснулась на рассвете от топота ног рабов. Слуги носились по периметру императорских покоев и разноголосо верещали.

Девушка заворчала было сонно, но потом вспомнила задание Экспиравита и подпрыгнула на кровати: Форто! Что подмешал ему Экспиравит вдобавок к ее снотворному?

Выбравшись из кровати, будущая жена будущего императора напустила на себя обеспокоенный вид и направилась в покои регента. Не доходя нескольких шагов до его двери, Корция Децима наткнулась на очередного выбежавшего из кубикулы Форто раба и отшатнулась, заткнув нос пальцами.

- Что... что случилось? - прогнусавила она.

Раб, тащивший какую-то свернутую комком тряпку, поклонился и страдальчески скосил глаза на тряпку, стараясь держать ее подальше от себя.

- Госпожа, господину Форто очень плохо, очень-очень плохо, ему так плохо, что...

- Я поняла, - поспешно прервала его Корция Децима, пятясь назад и стараясь пореже вдыхать, - лекаря уже позвали?

- Да, госпожа, - мелко закивал раб, - он внутри.

- Хорошо... - девушка отступила еще на шажок, - тогда... пожалуй... я не буду ему мешать.

Развернувшись на пятках, Корция Децима сквозняком пронеслась по анфиладе и захлопнула дверь в свою кубикулу. Сползая по двери спиной, она зажала рот руками, чтобы не расхохотаться. Ей нельзя! Она же все-таки невеста! Ей приличествует страдать вместе с будущим мужем и проявлять беспокойство о его здоровье. Она обязана плакать и заламывать руки, услышав про дурное самочувствие жениха.

- Бедняга, - всхлипывала от смеха Корция Децима, - подумать только... спал до утра... спал и ...

Уткнувшись лицом в колени, девушка затряслась в беззвучном смехе. Рабыни, испуганно обступившие ее, решили, впрочем, что молодая госпожа безутешна.

***

Крацио не был в Сенате десять долгих лет.

Когда туника с пурпурной каймой еще покрывала его плечи, наследник почти каждый день присутствовал на заседаниях, соревнуясь в риторике с пламенными трибунами и признанными ораторами. Тогда юноше нравилось внимание сенаторов, но теперь, ожидая своей очереди, он понял, как сильно заблуждался: его внимательно слушали вовсе не из-за непревзойденного уровня ораторского искусства, а всего лишь из-за статуса. Насколько бы хороши ни были риторы, выступающие сегодня перед Сенатом, они не заслуживали и трети того внимания, которое помнил Крацио.

Мужчина усмехнулся краем рта. На его лице, перечеркнутом кривым шрамом, эта усмешка показалась особенно скептической.

Да, мир выглядит теперь для него совсем иначе.

С тех пор, как он оказался по ту сторону жизни, для него изменилось все. Он перестал верить в мощь и могущество своей империи, он перестал думать, что военный поход - это просто шахматная партия, позволяющая одному игроку победить другого. Пока Крацио жил под именем Озэра среди завоеванных их империей народов, он ощущал себя не просто родившимся заново, а заново научившимся видеть и думать. В реальном, настоящем мире, не ограниченном пределами дворца и военного лагеря, все оказалось совсем не так, как рассказывали ему наставники, отец, сенаторы и полководцы. Однако... поступив на службу переводчиком к императорскому наместнику Иудеи в надежде помочь ему лучше понять и исправить сложившуюся ситуацию, Озэр-Крацио осознал четко и ясно: никто не хочет, чтобы что-то изменилось. Никто не хочет знать правду. Никому она не нужна, эта самая правда. У наместника есть удобный и понятный приказ императора, который позволяет жить привычной жизнью и не задумываться над бесконечными "почему". Никто не захочет менять течение своей давно устоявшейся жизни в знакомом и понятном мире, под надежной защитой центурионов, просто ради какой-то правды. Что там, за пределами оцепления стражи, на самом деле - да какая разница?... Наместника это волнует меньше всего. Он обязан подавлять восстания и взимать налоги; его не волнует, отчего люди выходят бунтовать, как и не волнует, где обнищавшие, измотанные бесконечной сменой власти люди возьмут зерно или деньги для императорской казны. Озэр, служа простым секретарем и переводчиком, не раз пытался, переводя речи и документы обращающихся за справедливостью к наместнику, добавить от себя весомые, логичные аргументы, чтобы убедить, достучаться до сердца или хотя бы разума чиновника... но наместник Иудеи не отличался ни мягким сердцем, ни острым умом. Он был просто хорошим солдатом, тот наместник, и умел отдавать приказы да выстраивать легионы для защиты от врага. Глядя на него, Крацио-Озэр с сожалением думал о том, что потерял жизнь ради помощи этому человеку... Да, Крацио-Озэр именно так и думал: потерял свою жизнь. Он выжил, но прежнего Крацио больше не было; еще тогда, через месяц после ранения, ничего не помня про себя настоящего, он слышал, как оплакивали Крацио, как жестоко казнили бунтовщиков, мстя за смерть наследника... кто такой этот Крацио, если о нем так скорбят, думал тогда Озэр, опустив голову и стараясь затеряться в толпе горожан, согнанных на площадь для публичной казни мятежников. Кто он такой, и почему его жизнь стоит нескольких десятков или даже сотен других жизней? Да, легион Крацио шел на помощь наместнику, но был атакован - что ж, такое бывает, наследнику просто не повезло; Крацио был оплакан и отмщен. Зачем делать из него героя, ценой своей жизни спасшего того, кто, воспользовавшись сражением мятежников с легионом Крацио, сбежал из дворца? Крацио не был героем, он вовсе не специально отвлекал внимание от наместника - ему просто не повезло, вот и все...

То имя - да и звание "героя" - постепенно забыли, но Озэр то и дело возвращался мыслями к наследнику Крацио. Почему-то звучание этого имени, как и язык, на котором его произносили, казались Озэру знакомыми. Кто я, спрашивал он вечерами у старика Бара, где ты нашел меня, отец? Почему я знаю язык этих солдат, почему так хорошо понимаю их и даже думаю на их языке?

Память возвращалась к Озэру постепенно, но больше называться Крацио он не хотел. Да, тот мальчик-наследник не знал, что происходит на самом деле, но чья была в том вина? Разве он хотел знать? Нет, Крацио верил на слово тем, кто его окружал - не слишком-то хорошее качество для будущего императора... но будущего императора больше не было, его объявили погибшим героем.

Озэр решил, что отныне его все это не касается. Когда память вернулась к нему, он просто захотел обратно, домой, в свою империю, к привычным оливковым деревьям, храмам, фонтанам и паркам, запаху апельсиновых рощ и родному языку... и вернулся. Пусть спустя десять лет, пусть как раб, но вернулся - чтобы в первом же маленьком городке у порта встретиться лицом к лицу со своим прошлым. Прошлым того мальчика-Крацио, бездумно шагнувшего в самый центр ненужного ему пожара сражений. Нынешний Озэр-Крацио так бы уже не поступил... а как бы он поступил? Нынешний Озэр-Крацио вдруг получил возможность попробовать все начать сначала. Исправить. Для этого нужно "ожить"? Что ж, Крацио готов. Его брат, Ликасто, маленький цветочек, как нежно называли его в детстве, не смог бы сражаться ни с Форто, ни с другими подобными ему. А вот Крацио готов рискнуть. Бояться ему больше нечего, как нечего и терять. Он вернется - и попробует все исправить. Он знает теперь, что нужно делать. Он, Крацио, законный наследник престола, все изменит.

Озэр-Крацио так задумался, что едва не пропустил название своего дела; спохватившись, поднялся, неспешно оправил тунику... Рабам не полагалось носить тогу, и Крацио ощутил себя здесь, среди мраморных статуй и колонн сената, раздетым. Но такие мелочи не должны были помешать ему выйти на трибуну и произнести свое требование так, чтобы его голос узнали. Услышали. Заметили. И поверили...

И Крацио вышел, ощущая на себе десятки глаз.

Сейчас он был для них просто рабом, доверенным лицом сына патриция в судебном иске.

Крацио выпрямился, обвел глазами сидящих на скамьях сенаторов. Скучающие, сытые, ленивые лица. Кто-то разговаривает между собой, кто-то выжидательно, но без особого интереса смотрит на него. Ни на одном лице не мелькнула тень узнавания. Ни одни глаза не всмотрелись в него повнимательнее.

Озэр-Крацио, дождавшись, пока цензор произнесет необходимую формулу приветствия, откашлялся и заговорил. Его голос, так давно не звучавший под этими сводами, поплыл, резонируя с мрамором колонн и ступеней, наполнился силой, окреп и заполнил собой все пространство - так же, как раньше, когда он, юный наследник, выступал перед Сенатом с тренировочными речами.

- Я утверждаю, что Гноциан мне по его торжественному обещанию должен... и я спрашиваю: даст или оспорит...

Озэр произносил типовые фразы своего иска, внимательно осматривая сенаторов. Он и сам слышал, что голос его звучит почти так же, как и десять лет назад - разве что стал немного глубже, обрел силу, но интонации, паузы, тембр - все было так же, как раньше. Озэр заметил, как постепенно смолкли сенаторы, как повернулись к нему те, кто сначала не смотрел в его сторону, как сначала на одном лице, а затем на втором, третьем, десятом появилось какое-то сомнение, испуг, удивление... Озэр продолжал говорить. Вчера они с братом специально составили длинную речь, наполненную теми же оборотами и формулировками, которыми оперировал Крацио раньше; к тому моменту, как раб Озэр, поручитель сына патриция Латуса, закончил, на него смотрели уже все сенаторы старше сорока. Молодые патриции, никогда не видевшие выступающего первого наследника, озирались, не совсем понимая настороженно замолчавших старших; цензор Корций Титус, не заставший Крацио десять лет назад, напряженно выпрямился, тоже заметив внимание сената к ничем не примечательному рабу с шрамом поперек лица.

- Пусть поручитель назовет свое имя, - спохватился цензор, прерывая затянувшееся молчание.

Раб склонил голову и словно бы замешкался.

- Но это же... Крацио? - вдруг раздался откуда-то из середины центральной секции голос пожилого патриция.

- Это Крацио, - поддержал его второй голос.

- Крацио, - ответил им третий, старческий, надтреснутый голос, - клянусь богами, это наследник Крацио!

Корций Титус впервые в жизни понял, что означает фраза "онеметь от ужаса". Он, конечно, помнил рассказы о блистательном старшем наследнике Крацио, пропавшем на поле боя; помнил, как восхищались старейшины в сенате ораторским мастерством молодого наследника, как сожалеюще качали головами, говоря, что равного ему ритора уже никогда не будет, а речи этого юноши не забудутся никогда и по праву войдут в анналы; и теперь.... они действительно его узнали? Может ли такое быть? Может ли раб оказаться наследником Крацио? Не потому ли Экспиравит заставил Корция Титуса взять это дело? Выходит, Экспиравит хотел именно этого - чтобы в рабе узнали Крацио, а вовсе не из-за клиента, которому нужно было выиграть гражданский иск?

Цензор Сената с трудом сглотнул и собирался было повторить свой вопрос, но раб на трибуне поднял руку, призывая к тишине - и ему повиновались. Уважаемые патриции, сенаторы, заседающие по двадцать и тридцать лет - все послушно смолкли, подчинившись жесту раба.

- Десять лет назад, в Иудее, я получил имя Озэра, - снова раздался мягкий, но уверенный голос раба со шрамом, - до этого меня звали Крацио Аматус Амедео. Благодарю почтенных отцов за то, что они узнали меня.

- Крацио из рода Юниев!

- Как Вам удалось выжить, наследник?

- Отчего Вы одеты, как раб, наследник Крацио?...

Вопросы сыпались отовсюду, но Озэр-Крацио не спешил отвечать. Он стоял на трибуне, выпрямившись, высоко вскинув кудрявую голову, и смотрел прямо в лицо побелевшему цензору Корцию Титусу. Именно цензор должен был сейчас сказать свое последнее слово - "принимаю" или "отвергаю". По сути, речь шла уже не о земельном споре, не о вещном иске, не о сервитуте, нет. "Принимаю" цензора Сената будет теперь относиться к заявлению раба о том, что его зовут Крацио... Под спокойным взглядом раба Корцию Титусу стало совсем не по себе; он почему-то вспомнил, как вчера ему скрутило живот от холодной улыбки Экспиравита, и с тоской подумал: это конец. Если я скажу "отвергаю", меня убьет Экспиравит. Если отвечу "принимаю", меня прикончит Форто. Я в любом случае труп. Что мне делать? Может быть, все-таки попробовать поиграть на стороне тех, кто сильнее? А сильнее сейчас совершенно точно этот раб с тенью Экспиравита за спиной; даже если я отвечу "отвергаю", это будет глупо, ведь Крацио узнали все старейшины Сената, и с такими достойными уважения свидетелями он выиграет дело о восстановлении имени в любом случае, что бы я ни говорил. Кажется, регенту Форто и в самом деле пришел конец... Добившись изгнания Ликасто, регент никак не рассчитывал, что вернется тот, кого давно считали погибшим - старший брат, законный наследник престола, не такой наивный и слабый, как младший Ликасто, а взрослый, опытный и закаленный в боях. Судя по появлению Экспиравита, Крацио заодно с Ликасто, а значит, эта троица не успокоится, пока не отомстит Форто за все прегрешения... нужно ли сейчас поддерживать Форто, дни которого, очевидно, сочтены?

- Принимаю, - уверенно ответил цензор Корций Титус и повторил, кивая рабу и глядя на него так же смело, - Принимаю.