Плененный принц

– Твой господин кажется добрым, – сказал Эразм.

– Добрым? – повторил Дэймен.

Слово далось не без труда и, когда он вымолвил его, оцарапало горло. Дэймен недоуменно посмотрел на Эразма. Никез ушел за руку с Лораном, бросив коленопреклоненного Эразма и его поводок, забытый рядом на земле. Легкий ветер раздувал светлые кудри юноши и листву, колыхавшуюся над ними, точно навес из черного шелка.

– Он заботится о твоем удовольствии, – пояснил Эразм.

Истинный смысл его слов открылся Дэймену не сразу, и, когда это случилось, единственной возможной реакцией стал смех. Не доброта, а нечто противоположное породило четкие указания Лорана и их неизбежный результат. Но растолковать рабу холодное хитроумие Лорана было невозможно, и Дэймен не стал пытаться.

– Что такое? – спросил Эразм.

– Ничего. Мне хотелось узнать о тебе и о других. Расскажи, как тебе живется вдали от дома? Господа хорошо к тебе относятся? И еще... ты понимаешь их язык?

В ответ на последний вопрос Эразм покачал головой.

– Я... немного владею патрским и северными наречиями. В них есть слова, похожие на вирские. – Эразм неуверенно произнес некоторые из них.

На вирском Эразм говорил довольно сносно, и хмурился Дэймен не поэтому. Из сказанного ему Эразм сумел расшифровать слова «Тихо!», «Не двигайся!» и «На колени!».

– Я произношу неправильно? – Эразм по-своему истолковал выражение его лица.

– Нет, все верно, – заверил Дэймен, хотя тревога и смятение не отпускали. Ему не нравились сами слова. Ему не нравилось двойное бессилие Эразма и других акилосцев из-за неспособности говорить и понимать, что творится вокруг.

– Манеры у тебя... не как у дворцового раба, – нерешительно отметил Эразм.

Это было явно преуменьшением. Ни один акилосец не принял бы Дэймена за постельного раба: и внешность не та, и манеры.

Дэймен задумчиво смотрел на Эразма, пытаясь понять, насколько может быть откровенен.

– В Акилосе я не был рабом. Кастор отправил меня сюда в наказание, – сказал он наконец: об этом врать не имело смысла.

– В наказание, – повторил Эразм. Он потупил взгляд и заметно сник.

Дэймен спросил:

– Тебя ведь готовили во дворце? Сколько времени ты там провел? – Он не понимал, почему не видел этого раба прежде.

Эразм попробовал улыбнуться и прогнать необъяснимое уныние.

– Да. Но я... Главный дворец я толком и не увидел. Я находился в учении, когда смотритель отобрал меня для отправки сюда. Учение в Акилосе было очень строгим. Задумывалось, что... что...

– Что ? – уточнил Дэймен.

Эразм покраснел и чуть слышно ответил:

– Меня готовили для принца, на случай если я ему приглянусь.

– Неужели? – заинтересовался Дэймен.

– Дело в моих волосах. Сейчас не видно, но при дневном свете они почти белокурые.

– Я и сейчас это вижу, – возразил Дэймен, слыша, как одобрение напитывает его собственный голос. В этот миг что-то между ними переменилось. Как будто он сказал ему «Умница».

Эразм отреагировал на его слова, точно цветок, повернувшийся к солнцу. Неважно, что формально они с Дэйменом были ровней – Эразма обучали отзываться на чужую силу, тянуться к ней, покоряться. Поза его неуловимо изменилась, щеки покрыл румянец, глаза опустились долу – не тело, а безмолвная мольба. Ветерок ласково теребил упавший на лоб локон.

Тихим, мягким голосом Эразм произнес:

– Внимания твоего сей раб недостоин.

В Акилосе подчинение возводилось в искусство, и этот раб был настоящим искусником. Сейчас, когда он демонстрировал свое мастерство, становилось ясно: регенту подарили настоящее сокровище. Ужасно и нелепо, что его тягают за шею, точно упрямое животное. Это как колоть орехи искусно настроенной лирой. Сущее кощунство.

Эразму место в Акилосе, где его мастерство станут холить и лелеять. Хотя, пожалуй, ему повезло, что его выбрали для регента; повезло, что его так и не увидел принц Дамианос. Дэймен знал, что стало с его любимыми рабами. Их поубивали.

Он силой оттолкнул воспоминание и вновь обратился к сидящему перед ним рабу.

– А твой господин добр? – спросил Дэймен.

– Сей раб живет ради служения, – отозвался Эразм.

Заученная шаблонная фраза не значила ровным счетом ничего. Поведение рабов определялось строжайшими правилами, и, как следствие, недосказанное оказывалось куда важнее сказанного. Скользнув взглядом вниз, Дэймен слегка нахмурился.

Туника у Эразма чуть задралась, обнажив бедро: он вытер ею щеку Дэймена и так не поправил. Перехватив взгляд, Эразм одернул подол, стараясь натянуть его пониже.

– Что с ногой? – спросил Дэймен.

Эразм мертвенно побледнел. Отвечать он не хотел, но, раз спросили напрямую, значит, придется.

– Что случилось?

Стиснув подол туники, Эразм еле слышно произнес:

– Мне стыдно.

– Покажи.

Дрожащие пальцы разжали подол, потом медленно его подняли. Дэймен увидел, что сделали с Эразмом, – увидел, что сделали целых три раза.

– Регент тебя так? Говори как есть.

– Нет. В день прибытия нам устроили проверку на покорность. И я... потерпел поражение.

– Так ты наказан за неудачу?

– Это и была проверка. Мне приказали терпеть молча.

Дэймен уже познал вирскую надменность и вирскую грубость. Познал вирские оскорбления, жалящие укусы плетки и жестокость ринга. Но лишь теперь он испытал гнев.

– Ты не потерпел поражения, – сказал Дэймен. – От тебя требовали невозможного. Ты очень смелый, раз попробовал вытерпеть. Стыдиться нечего.

Стыдятся пусть вирские изверги. Стыд им и позор! Дэймен призовет к ответу каждого из них.

– Расскажи обо всем, что случилось с тобой после отъезда из Акилоса, – попросил он Эразма.

Леденящую кровь историю юноша рассказывал сухо и буднично. Клетки с рабами на корабле держали в подпалубных отсеках. Матросы и надсмотрщики позволяли себе вольности. Одна рабыня обеспокоилась, что не имеет обычных средств по предотвращению беременности, и обратилась к вирскому надсмотрщику. Бедняга не знала, что незаконнорожденных вирцы считают мерзостью. Они запаниковали, что, если регенту достанется рабыня с ублюдочным плодом в чреве? Корабельный лекарь дал бедняге снадобье, вызвавшее лихорадку и рвоту. Для пущей уверенности ее стали бить камнями в живот. Это случилось еще до прибытия в Вир.

В самом Вире основной проблемой стала «беспризорность». В постельные рабы регент никого не взял: занятый государственными делами, он часто уезжал и обслуживался избранными питомцами, которых выбирал сам. Рабов бросили на милость надсмотрщиков и скучающих придворных. Прямо Эразм не сказал, но Дэймен догадался, что с покорными акилосскими рабами обращались как со зверюшками, способными на забавные трюки. Дэймен догадался, что изощренные «проверки», которые рабы выдерживали с трудом, в отдельных случаях были откровенно садистскими. В случае Эразма, например.

Дэймена замутило.

– Наверное, ты жаждешь свободы еще больше, чем я, – сказал он, пристыженный отвагой раба.

– Свободы? – В голосе Эразма впервые послышался страх. – Зачем мне ее жаждать? Я не могу... Я создан для служения господину.

– Ты создан для служения господам лучше, чем эти. Ты заслуживаешь, чтобы тебя ценили по достоинству.

Покрасневший Эразм промолчал.

– Я найду способ помочь, – сказал Дэймен. – Обещаю.

– Хотелось бы... – начал юноша

– Чего?

– Хотелось бы тебе верить, – продолжил Эразм. – Ты говоришь как господин. Но ты такой же раб, как я.

Не успел Дэймен ответить, на дорожках зазвучали шаги, и Эразм снова упал ниц, ожидая появления очередного придворного.

– Где раб регента? – донеслось с дорожки.

– Вон там.

– Вот ты где! – послышалось уже из-за угла, а секундой позже: – Только посмотрите, кого еще выпустили в сад!

То был не придворный. И не изящный, хрупкий злюка Никез. Грубые черты лица, сломанный нос. Пришел Говарт.

Говарт обратился к Дэймену, которого в последний раз видел на ринге в отчаянной схватке за превосходство. Потом без особых церемоний схватил Эразма за ошейник и поволок прочь, как нерадивый хозяин – пса. Но Эразм не пес, а человек – стал отчаянно задыхаться, когда ошейник сдавил ему горло, впившись в чувствительное место над кадыком, на стыке между челюстью и шеей.

– А ну тихо! – Говарт, раздраженный кашлем, влепил Эразму пощечину наотмашь.

Даже не сообразив, что отреагировал, Дэймен почувствовал, как цепь натянулась до предела, и услышал ее скрежет.

– Отпусти его.

– Отпустить, говоришь? – спросил Говарт, для пущей выразительности тряхнув Эразма за ошейник. Приказ вести себя тихо Эразм понял; от кратковременной нехватки воздуха на глаза у него навернулись слезы, но он молчал. – Это вряд ли. Мне велено вернуть его во дворец. Про то, что по дороге нельзя чуток позабавиться, никто не говорил.

– Хочешь устроить второй тур боя? Только сделай шаг! – процедил Дэймен. Говарта он побил бы с огромным удовольствием.

– Да я лучше милка твоего трахну, – сказал Говарт. – Сдается мне, что меня знатного лишили траха. – Говарт задрал Эразму тунику, обнажив изгибы бедер. Эразм не сопротивлялся, когда Говарт пинком раздвинул ему ноги и заставил поднять руки. Он позволил Говарту поставить себя в удобную ему позу и замер, неловко изогнувшись в пояснице.

Осознание, что Говарт возьмет Эразма прямо у него на глазах, казалось Дэймену чистой фантастикой, совсем как недавняя сцена с Анселем. Быть не может, что это случится, что вирцы настолько погрязли в разврате, что наемник волен насиловать королевского раба практически на глазах у всего двора. В пределах слышимости оказался только равнодушный страж. Покрасневший от унижения Эразм отвернулся от Дэймена, не желая смотреть ему в лицо.

– Такое ощущение... – Говарт снова использовал эту фразу, – что господин твой наебал нас обоих. Кого следует оттрахать, так это его. Хотя в темноте все белобрысые на одно лицо. Этот даже лучше, – заверил Говарт. – В того фригидного сученыша член лучше не совать – вмиг отморозишь. А этому вон нравится. – Говарт поработал рукой под задранной туникой Эразма, и тот охнул. Дэймен дернулся – на сей раз скрежет металла красноречиво намекал, что перила вот-вот не выдержат.

Резкий звук привлек внимание стража.

– В чем дело?

– Ему не по нраву, что я трахаю его дружка, – ответил Говарт. Эразм, застывший в унизительно-откровенной позе, казалось, беззвучно рыдал.

– Так трахни его в другом месте, – посоветовал страж. Говарт улыбнулся и сильно толкнул Эразма в поясницу.

– Всенепременно! – пообещал он и погнал Эразма прочь от беседки. Вскоре они исчезли из виду, и у Дэймена не было никакой возможности их остановить.

Ночь сменилась утром. Садовые развлечения завершились. Страж отвел Дэймена обратно во дворец – вымытого, умащенного, закованного в цепи, бессильного.

Предположения Лорана относительно реакции стражей – и слуг, и всех так или иначе к нему приближенных – оказались до неприятного точными. Конфликт принца с регентом был воспринят с гневом и враждебностью. Хрупкие отношения, которые Дэймен только наладил, испортились в один миг.

Худшего времени для такой перемены нельзя было и придумать. Сейчас через слуг и стражу Дэймен мог бы получать вести или хоть как-то влиять на обращение с рабами.

О собственной свободе он даже не задумывался – тревога и чувство ответственности занимали его мысли целиком. Сбежать значило бы поступить эгоистично и предать своих людей. Дэймен не мог на такое пойти, не мог, если других при этом придется бросить на произвол судьбы. Однако и как-то улучшить их положение он был не способен.

Эразм оказался прав: обещать Дэймен обещал, а помочь был не в силах.

Тем временем ситуация во дворце менялась. По приказу регента принц лишился части владений и доступа к доходам от недвижимого имущества. Как следствие, Лоран существенно сократил численность своей свиты и урезал расходы. Ветер перемен закружил и Дэймена – его переселили из королевского гарема в крыло дворца, принадлежащее Лорану.

Легче не стало. В новой комнате были стражи таким же числом, такая же постель, такие же шелка и подушки, такое же кольцо в полу (но это, похоже, вставили недавно). Даже ограниченный в средствах, Лоран не собирался экономить на охране своего акилосского пленника. К большому сожалению.

Из обрывков подслушанных разговоров Дэймен узнал, что патрская делегация прибыла обсудить возможности торговли с Виром. Патры граничили с Акилосом, имели схожие традиции и исторически с Виром не союзничали. Новость о переговорах встревожила Дэймена. Явилась ли делегация, чтобы просто обсудить торговлю, или это признак серьезных перемен на политической арене?

Выяснить намерения патрского посла Дэймену удалось не лучше, чем помочь акилосским рабам. То есть не удалось совершенно.

Он наверняка мог что-то сделать.

Он не мог сделать ничего.

Расписываться в собственном бессилии было ужасно. За все время пленения Дэймен никогда не считал себя рабом – в худшем случае примерял такую роль. Мытарства свои он воспринимал как несерьезные помехи, потому как верил: это временное положение, и побег не за горами. Он не разуверился в этом до сих пор.

Дэймен хотел обрести свободу. Хотел вернуться домой. Хотел попасть в столицу, во дворец, возвышающийся на мраморных колоннах, и посмотреть на зелень и синеву гор и океана. Дэймен хотел встретиться со своим братом Кастором и спросить, как мужчина мужчину, почему он совершил то, что совершил. Но жизнь в Акилосе продолжалась и без принца Дамианоса, а этим рабам помочь было некому.

Да и какой же он принц, если не постарается защитить тех, кто слабее его?

В зарешеченные окна комнаты упали последние лучи заходящего солнца.

Когда вошел Радель, Дэймен попросил устроить ему аудиенцию с принцем.

Радель с нескрываемым удовольствием отказал. По его словам, принц не станет якшаться с продажным акилосским рабом. У него найдутся дела достойнее, например сегодняшнее пиршество в честь патрского посла. К столу подадут восемнадцать блюд, а талантливейшие питомцы выступят с танцами, играми, представлениями-забавами. Знакомый с патрской культурой, Дэймен мог только предполагать, как отреагирует делегация на изощренные вирские развлечения. Тем не менее он молча слушал, как Радель расписывает великолепие сервировки, сами блюда и вина – тутовое, фруктовое, цветочное. Дэймен был недостоин присутствовать на пиру. Дэймен был недостоин даже объедков со стола. Отповедь получилась впечатляющая – Радель ушел довольный.

Дэймен стал ждать, понимая, что Радель обязан передать просьбу.

Никаких иллюзий относительно своей значимости для Лорана Дэймен не питал. Однако роль, которую он непреднамеренно играл в борьбе за власть между Лораном и его дядей, означала как минимум то, что просьбу об аудиенции не проигнорируют. Точнее, наверное , не проигнорируют. Он устроился поудобнее, зная, что Лоран заставит его ждать. День-два, подумал он, не дольше.

Так он рассудил. А потому с наступлением ночи уснул.

Проснувшись среди мятых подушек и сбившихся шелковых простыней, он ощутил на себе холодный пристальный взгляд голубых глаз Лорана.

Слуги разожгли факелы и уже уходили. Дэймен шевельнулся и резко встал – простыни, согретые теплом его тела, комом сбились к подушкам. Лоран не обратил на это ни малейшего внимания. Дэймен припомнил, что принц уже не впервые будит его своим появлением.

К рассвету было ближе, чем к закату. Лоран явился в полном парадном облачении – вероятно, после трапезы из восемнадцати блюд и последующих вечерних развлечений. На сей раз не пьяным.

А ведь Дэймен рассчитывал на долгое, мучительное ожидание. Цепь, скользнувшая по подушкам, слегка натянулась, стесняя его движения. Дэймен подумал о том, что должен сделать и почему.

Он медленно встал на колени, наклонил голову и опустил глаза в пол. На миг воцарилась такая тишина, что Дэймен расслышал треск горящих факелов.

– Что-то новенькое, – заметил Лоран.

– У меня есть просьба, – признался Дэймен.

– У него есть просьба, – повторил Лоран, четко произнеся каждое слово.

Легкого пути Дэймен не ждал. Легко не получилось бы с кем угодно, не только с этим холодным, неприятным принцем.

– Взамен вы кое-что получите, – пообещал Дэймен и стиснул зубы: Лоран медленно вышагивал вокруг него, словно хотел лишь осмотреть со всех сторон. С преувеличенной резвостью Лоран перескочил через лежащую на полу цепь – мол, осмотр законен.

– Неужели ты настолько глуп, что пытаешься со мной торговаться? Что такое ты можешь мне предложить, что я бы захотел?

– Повиновение, – ответил Дэймен.

Он почувствовал, что Лоран отреагировал: едва уловимый интерес определенно присутствовал. О том, что он предлагает и какой ценой выполнит обещание, Дэймен старался не задумываться. Проблемы он будет решать по мере их поступления.

– Вы хотите, чтобы я повиновался вам. Я повинуюсь. Хотите, чтобы прилюдно заслужил наказание, которое вам не позволил назначить дядя? Я согласен участвовать в любой вашей затее. Хотите – брошусь на меч. В обмен на одну услугу.

– Попробую угадать. Ты хочешь, чтобы я снял с тебя цепи. Или уменьшил стражу. Или переселил тебя в комнату, где окна и двери не зарешечены. Не выйдет, даже не пытайся.

Дэймен подавил вспышку гнева: сейчас куда важнее четко изложить свою просьбу.

– Мне кажется, что с рабами на попечении у вашего дяди дурно обращаются. Помогите им – и требуйте от меня что хотите.

– С рабами? – чуть помедлив, спросил Лоран. Потом вспомнил о надменности и, нарочито растягивая слова, уточнил: – Я должен верить, что ты печешься об их благополучии? Да и чем им было лучше в Акилосе? Не мое, а твое дикое общество сделало их рабами. В жизни не подумал бы, что из человека можно выбить волю, а вот вы справились, поздравляю. От твоего сострадания несет липой.

– Один из надсмотрщиков каленым железом проверял раба на покорность – закричит он или стерпит, как велено. Не знаю, принято ли такое у вас, но в Акилосе порядочные люди рабов не пытают. От них добиваются беспрекословного подчинения, но это своего рода договор: рабы отказываются от свободы ради содержания в хороших условиях. А издеваться над безответным – разве это не чудовищно? Прошу вас, – продолжал Дэймен. – Эти рабы не такие, как я. Они не воины, а невинные существа. Они никого не убивали. И будут служить вам верой и правдой, так же как и я, если вы им поможете.

Повисла долгая пауза. Лоран заметно изменился в лице. Потом наконец проговорил:

– Ты переоцениваешь мое влияние на дядю.

Дэймен попробовал возразить, но Лоран его перебил:

– Нет, я... – Он чуть заметно свел золотистые брови, будто столкнулся с какой-то бессмыслицей. – Ты впрямь готов пожертвовать гордостью ради благополучия горстки рабов? – Лоран смотрел на Дэймена, как в тот день на ринге: словно искал решение неожиданной проблемы. – Почему?

Гнев и досада вырвались из оков.

– Потому что я сижу здесь в клетке и никак иначе помочь им не могу. – Дэймен слышал, как его голос звенит от злости, и пытался ее сдержать, но получалось плохо; дыхание сбилось.

Лоран пристально на него смотрел. Золотистые брови нахмурились чуть сильнее. Мгновение спустя он подал знак стражу у двери и велел привести Раделя. Тот явился без промедления.

– В эту комнату кто-то заходил?

– Только ваши слуги, ваше высочество. Как вы и приказывали.

– Кто конкретно?

Радель перечислил имена. Лоран сказал:

– Я хочу потолковать со стражами, которые надзирали за этим рабом в саду.

– Я лично за ними пошлю, – пообещал Радель и удалился исполнять приказ.

– Вы думаете, это обман, – проговорил Дэймен и по испытующему взгляду принца понял, что не ошибся. Горький смех вырвался сам собой.

– Тебя что-то веселит? – спросил Лоран.

– Какая мне выгода?.. – Дэймен осекся. – Я не знаю, как вас убедить. Вы ничего не делаете без дюжины мотивов. Вы даже дяде своему лжете. Не страна, а сплошное коварство и обман.

– А в Акилосе, стало быть, предательства нет? То, что наследник умирает в одну ночь с королем, – чистое совпадение, невероятно удобное Кастору? – вкрадчиво спросил Лоран. – Ты должен пол целовать, когда просишь меня об одолжении.

Ну разумеется, Лоран приплел Кастора. Два сапога пара. Дэймен заставил себя вспомнить, почему он здесь оказался.

– Простите меня, – выдавил он. – Я сказал не подумав.

– Если все это ложь... – начал Лоран. – Если я выясню, что ты пособничаешь дядиным шпионам...

– Не пособничаю, – сказал Дэймен.

Стража будили чуть дольше, чем Раделя, который, похоже, не спал никогда. Хотя пришли они довольно быстро, причем страж – одетый в ливрею и бодрый, а не обернутый простыней и зевающий, как можно было ожидать.

– Я хочу знать, кто разговаривал с этим рабом в ночь, когда ты надзирал за ним в парке, – потребовал Лоран. – О Никезе и Ван мне известно.

– Больше никто с ним не разговаривал, – отозвался страж, а потом – у Дэймена аж под ложечкой засосало – добавил: – Нет, погодите...

– Ну?

– После вашего ухода в беседку заглянул Говарт, – сообщил страж.

Лоран повернулся к Дэймену, голубые глаза холодные как лед.

– Нет, – сказал Дэймен. Он понял: Лоран заподозрил очередные дядины происки. – Все не так, как вы думаете.

Однако было уже поздно.

– Заткните ему рот, – велел Лоран. – Постарайтесь не оставлять новых следов. Он и так уже причинил мне немало неприятностей.