Спасти возлюбленного из книги

«Конец содержался в начале».
— Джордж Оруэлл

Конец июля, 1997 год. Великобритания, Англия. Недалеко от деревни Оттери-Сент-Кэчпоул.

Лето стояло в самом своём пышном разгаре: густая трава, напитанная щедрыми дождями, воздух дрожал от тепла и тянулся ароматами цветов, распустившихся на полях. На горизонте, за округлыми холмами, клубились облака, словно намереваясь заслонить собою весь небосвод, но, так и не решившись, уступали место чистой лазури. Во дворе дома стояли высокие шатры, на ветру хлопали белые полотнища, натянутые для защиты от солнца и возможного дождя. Повсюду мелькали люди — кто-то носил столы и стулья, кто-то развешивал гирлянды, сверкавшие под лучами, словно россыпь утренней росы, кто-то спорил о порядке рассадки гостей. Из дома доносился звонкий смех и перемежающийся с ним строгий голос, отдающий распоряжения, как на военном плацу. На лужайке перед домом воздвигались длинные ряды столов.

— Неплохо, Диггори! — с добродушной усмешкой бросил Чарли, когда столы встали ровными рядами, точно по военной линии.

Седрик, всё ещё держа палочку в руках, поднял глаза и слегка смутился от столь откровенной похвалы. Его губы тронула осторожная улыбка — неуверенная, словно он не считал свой труд заслуживающим особого внимания.

— Ты что, Чарли, забыл? — подал голос Фред, проходя мимо с охапкой стульев, за ним следовал Джордж. — Он же у нас чемпион!

Оба брата, обменявшись лукавым взглядом, прыснули со смеху, словно это слово содержало в себе и шутку, и похвалу одновременно. Их заразительный смех, лёгкий и звонкий, словно серебряный колокольчик, разлетелся над лужайкой и придал всей работе оттенок праздничной небрежности. А Диггори, чуть опустив глаза, не возразил — ни всерьёз, ни в шутку. Лишь улыбка, в которой смешивались скромность и отголосок воспоминаний, задержалась на его лице.

Всё вокруг, казалось, дышало ожиданием грядущего торжества. Сад был наполнен оживлённым шумом: то вспыхивал смех близнецов, то слышался резкий взмах палочки, то кто-то окликал другого, торопясь закончить приготовления. Но внезапно всё это многоголосие оборвалось — с крыльца дома выбежала Джинни. Она была необычайно бледна, её руки сжимали измятый листок пергамента, и голос прозвучал так, будто она едва справлялась с дыханием:

— Вы слышали?.. — слова давались ей с трудом. — Диана… Диана Малфой… Она мертва.

Слово «мертва» эхом пронеслось по саду, ударяя в уши каждого присутствующего. Будто тяжёлый колокол, оно заглушило все звуки, даже стрекотание кузнечиков и далёкий лай собаки. Работы мгновенно прекратились: поднятые в воздухе стулья медленно опустились на землю, пёстрые скатерти безвольно сползли с рук миссис Уизли, а палочка Чарли бессильно поникла. Гарри, словно поражённый, мгновенно застыл, его глаза расширились. Гермиона же прикрыла рот ладонью, и в её взгляде на миг отразился ужас, смешанный с жалостью. Она хоть и не питала к Диане особой симпатии, но за два года совместной службы старостами успела открыть в ней такие качества, которые трудно было не признать. В её памяти всплывали сцены, где в облике Дианы неожиданно проступала не только холодная сдержанность, но и умение быть справедливой, решительной, подчас — неожиданно человечной. Гермиона испытывала к ней, если не привязанность, то, по крайней мере, уважение, и уж точно не ту неприязнь, что вызывал у неё младший брат Дианы. И потому известие о её смерти кольнуло её сердце острее, чем она хотела бы признать. Близнецы — обычно шумные, весёлые, неунывающие — обменялись быстрым, почти растерянным взглядом, в котором читалась ошеломление. И оба невольно посмотрели на Седрика.

Он стоял неподвижно, словно вся жизнь внезапно вырвалась из его груди вместе с воздухом. Его лицо не изменилось сразу, но глаза — ясные и всегда такие живые — потускнели, словно в них разом погас свет. Взгляд его метнулся к Джинни, потом к пергаменту в её руках, и наконец — в пустоту, за спины окружающих, будто там могло быть иное объяснение, иная реальность. На миг казалось, что он даже не дышит. Руки, державшие палочку, дрогнули, и та чуть не выскользнула из пальцев. Он машинально сжал её сильнее, словно единственную опору, что удерживала его на ногах. В груди у него поднималась какая-то волна — не крик и не плач, но невыносимая, удушливая тяжесть, от которой перехватывало дыхание. В ушах у Седрика зазвенело, словно кто-то ударил по тонкой серебряной струне, и мир на миг утратил очертания. Он смотрел — и не видел, стоял — и не чувствовал под собой земли. Но голос Чарли, прозвучавший из-за его плеча, резким рывком вернул его к действительности.

— Постой, Джинни… — хрипло произнёс он, шагнув к ней и нахмурив брови. — Откуда у тебя такие вести?

Рыжеволосая девушка смущённо перемяла листок в руках, опустив глаза, будто теперь сама усомнилась в праве быть глашатаем столь мрачной вести.

— У меня… у меня есть подруга из Когтеврана, — заговорила она торопливо, запинаясь. — А у неё сестра учится на Слизерине. Так вот… этой сестре написала Пэнси Паркинсон. Я и узнала… так, по цепочке, — она неуверенно приподняла пергамент, словно оправдываясь за то, что принесла его в такой миг. На последних словах её голос заметно потускнел; Джинни поникла, и в её взгляде мелькнуло сожаление — едва ли не раскаяние, что невольно рассеяла радость предсвадебной суеты брату именно в тот момент, когда смех и хлопоты были в самом разгаре.

Седрик ещё стоял, но всё в нём уже падало, рушилось. Слово «мертва» ударило в него, словно убивающее заклятие. В одно мгновение память предательски ожила: её смех под трибунами на поле для квиддича, её рука, легко касавшаяся его ладони; серьёзность её взгляда, когда она спорила с ним; её голос, который всегда звучал так, будто именно он был для неё важнее всего. Всё это разом вспыхнуло и сгорело — и пепел осел внутри. Ему показалось, будто мир вывернулся наизнанку: там, где ещё миг назад была жизнь, краски, ожидание грядущего, осталась лишь зияющая пустота.

Он сделал шаг, другой — но не к ним, не к голосам, что звали его. Ноги сами понесли его прочь. В глазах мутнело, дыхание сбивалось, а сердце гулко билось. Он почти бежал, не разбирая дороги, и каждое движение было словно попыткой оторваться от самого слова, от страшного эха, которое гулко повторялось в голове: «мертва… мертва… мертва».

Позади кричали его имя — но разве это теперь имело значение? Он знал: если остановится, если позволить себе вдохнуть, мир окончательно обрушится. Он сам рухнет.

Гермиона и Гарри переглянулись, но никто не решился кинуться за ним. Его горе было слишком личным, слишком обнажённым, чтобы к нему можно было прикоснуться словами или утешением.

***

В тусклую, выжженную комнату проникал луч солнца, выхватывая из мрака остатки былой жизни. Внутри пахло сыростью и гарью, хотя пламя давно угасло. Обугленные балки потолка нависали, как сломанные кости, готовые рухнуть от одного неосторожного шага. Стены были испещрены трещинами и тёмными пятнами копоти, на которых пыль легла тонким, серым налётом. Пол устилал хрустящий ковёр из обломков и золы, в которых местами угадывались остатки мебели: ножка стола, перекошенный каркас стула, покорёженный железный пружинник от кровати. Всё казалось лишённым цвета — истрёпанным до единой серой гаммы. Солнечный луч, пробиваясь сквозь стекла, высвечивал клубы пыли в воздухе — они медленно кружились, словно это было единственное движение в мёртвой тишине. Некогда красивая и яркая девичья спальня теперь дышала забвением: не тронутая рукой человека, она жила своей собственной памятью о пожаре, и каждый угол напоминал, что здесь однажды было тепло — и что оно обратилось в пепел.

Единственным дыханием жизни в этой комнате оставалась женская фигура — тонкая, почти обессиленная, согбенная под тяжестью собственной скорби. Нарцисса сидела у почерневшего, выжженного стола, поверхность которого была густо припорошена пеплом и мелкой золой. Она крепко прижимала к груди ветхую, когда-то белоснежную пелёнку с кружевными краями — ту самую, что некогда согревала её младенца. На столешнице, словно злое напоминание, лежал расколотый изумрудный кулон, некогда изящно сиявший на шее её девочки, и рядом — смятый лист пергамента, каждое слово которого обрушилось на материнское сердце с невыносимой жестокостью.

Она медленно поднесла пелёнку к лицу, вдохнула её выцветший запах, словно в какой-то тщетной надежде. И тогда глаза её вновь наполнились слезами. Слёзы текли без конца, точно неиссякаемый родник горечи, который уже третью неделю пожирал её душу.

Дверь, вернее то жалкое, что уцелело от неё, протяжно скрипнула, впуская в комнату чужие шаги. Нарцисса не шелохнулась; она всё так же сидела, уткнувшись лицом в пелёнку — единственную реликвию, что ещё хранила живое дыхание её ребёнка. Лишь когда она ощутила осторожное прикосновение к плече, её взгляд медленно поднялся. Перед ней стоял Драко — такой же бледный, с воспалёнными от слёз глазами. В них не было привычного высокомерия; только страх, скорбь и непостижимое сожаление.

— Вас не было на собрании, — произнёс он хрипло, почти шёпотом. — Тёмный Лорд спрашивал о вас.

— «Вас»? — едва заметно дрогнули её губы. — А где твой отец?

— В своём кабинете, — Драко замялся, опустив глаза. — Снова пьёт.

На это признание Нарцисса лишь горько усмехнулась. Усмешка её была сухой и безжизненной. Нарцисса долго молчала, глядя в никуда; лишь едва заметное дрожание пальцев, всё крепче сжимавших пелёнку, выдавало, что в её душе закипает буря. Наконец, словно не выдержав тяжести собственного молчания, она заговорила — сперва тихо, затем всё громче, срываясь на хрип:

— Посмотри, Драко… — её голос задрожал, будто треснувшая струна. — Посмотри, до чего мы докатились. Тело моей девочки… моей единственной… где-то там, в холоде, оскверняется чёрт знает кем, а я… я вынуждена была узнать о смерти своего ребёнка не из уст близкого, не прижав её к сердцу в последний раз, а от… от жалкого, мёртвого листка бумаги. — Она подняла смятый пергамент, и пальцы её затряслись. — Вот так. Так я узнала, что больше никогда не услышу её голоса.

Она запнулась, и слёзы вновь нахлынули, расплываясь по её бледному лицу.

— Твой отец… — слова давались с трудом, — он пьёт… пьёт без просыпу, утопает в своём бессилии, как в болоте, и ни разу, слышишь, ни разу не попытался… не сделал ничего, чтобы найти хоть малейший след, хоть что-то, что осталось от неё! Хоть обрывок платья… локон волос… что угодно!

Голос её окончательно сорвался, и она, задыхаясь, прижала пелёнку к груди, словно в этом жалком лоскуте ткани ещё теплится жизнь её ребёнка.

— Я уже три недели вдыхаю этот призрачный запах… и боюсь того дня, когда он исчезнет… когда и от неё не останется ничего, — прошептала Нарцисса, опуская голову.

Она закрыла глаза, и её плечи затряслись в рыданиях — тяжёлых, выматывающих, таких, что словно выжигали всё внутри. Драко стоял рядом, не зная, куда деть руки, и впервые в жизни понял: мир, в котором его мать казалась несокрушимой, рухнул окончательно. Теперь, глядя на неё, он почувствовал, как в груди его сжалось что-то невыносимое. Внутри бушевали ураганы: вина, гнев, бессилие, тоска. Перед его глазами вспыхнули картины, одна за другой: как Диана поправляла ему ворот мантии, когда он ещё был младшекурсником; как, нахмурившись, отчитывала его за что-то, но всегда дарила ему ощущение безопасности. А теперь — пустота. Её голос уже никогда не позовёт его по имени. Её рука не коснётся его плеча. Всё, что осталось — тень в памяти и пепел на обугленном столе.

«Я должен был извиниться…» — с отчаянием мелькнуло в сознании Драко, и от этой мысли в висках зашумело, будто там загрохотало море. Он не выдержал и осторожно, словно опасаясь спугнуть её боль, обнял мать. То было первое проявление сыновней слабости за долгие месяцы, когда он позволил себе стать тем мальчиком, каким был когда-то, а не мрачным юношей, которому слишком рано пришлось повзрослеть. Он прижал её к себе, и с ужасом ощутил, насколько хрупки её плечи, словно сама скорбь истончила плоть, оставив лишь ломкую оболочку. В этом прикосновении было всё — и раскаяние, и мольба, и то безмолвное «прости», которое так и не было произнесено вслух.

***

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Январь

Февраль

Март

Апрель

1 мая, 1998 год. Великобритания, Англия, Нортгемптон.

Шаги, неуверенные и тягостные, отдавались гулким эхом в коридорах, а за ними — протяжный скрип старых половиц, словно сам дом вздыхал вместе с идущим. Эдриан остановился перед дверью, замер, прикоснулся к холодной латунной ручке и, поколебавшись, медленно повернул её. Комната раскрылась перед его взором неподвижною тьмой, полной гнетущей тишины — такой, что начинало звенеть в ушах, будто здесь нет и не было жизни. Он тяжело вдохнул, точно преодолевая невидимое сопротивление, и, подойдя к окну, раздвинул тяжелые шторы. Тусклый, весенний бледный свет пролился внутрь, однако не смог развеять скорбного оцепенения. Эдриан обернулся к кровати — и сердце его болезненно сжалось. Там, в углу, скорчившись, словно оставленный на произвол судьбы ребёнок, сидела девушка. Она обхватила колени тонкими руками и уронила на них голову, пряча лицо. С трудом подавив дрожь, юноша присел рядом и осторожно коснулся её плеча. Под ладонью он ощутил пугающую остроту костей, едва прикрытых измождённой плотью. Диана медленно подняла голову. Её черты, некогда пленительные, теперь носили печать истощения и скорби. Кожа, безжизненно-бледная, напоминала воск; золотистые пряди, когда-то сиявшие в лучах солнца, утратили живой блеск; глаза же — голубые, яркие, исполненные дерзости и света — обратились в серые омуты пустоты. Под ними темнели глубокие круги, губы пересохли, словно потрескавшаяся земля. От былой красоты, казалось, осталась лишь призрачная тень — хрупкий силуэт, который напоминал о прежней Диане Малфой только по имени.

С того дня, когда десять месяцев назад Эдриан, почти отчаянным усилием, вырвал её из пучины мрачной решимости — из той страшной идеи, что ей не следует быть в этом мире, — он более не позволял себе ни единого дня, ни единого часа отводить от неё взор. Его существование, некогда свободное, скитальческое и беспечное, ныне было подчинено лишь одному непреложному закону — хранить её от повторения того шага, что едва не лишил её жизни и его — всякого смысла.

Он всматривался в неё с тревожным упорством, словно в некое хрупкое, бесценное творение, которое угрожает рассыпаться от малейшего прикосновения, — и оттого каждый её вздох, каждое движение отзывались в нём острой болью и вместе с тем немым облегчением. Но тень, в которую превратилось её прежнее сияние, неотступно стояла перед его глазами, и, сколько бы он ни вглядывался в её черты, он не мог примириться с мыслью, что перед ним уже не та Диана, которая ещё недавно смеялась, спорила, дерзила и увлекала за собой.

— Хочешь, я принесу тебе что-нибудь поесть? — почти шёпотом произнёс Эдриан, продолжая осторожно гладить девушку по спине.

— Нет, благодарю, — отозвалась она хрипло, так тихо, что слова её едва не растворились в воздухе. Её взгляд, устремлённый в окно, словно был прикован к тусклому, свинцовому вечернему небу.

Пьюси чуть приоткрыл губы, будто собираясь добавить что-то ещё, но в последний миг будто передумал: слова застряли в горле.

— Тогда… если вдруг тебе что-нибудь понадобится или захочешь спуститься — я буду внизу, в гостиной, — сказал он негромко, не в силах скрыть надлом в голосе.

Он поднялся, и, сжав руки в кулаки, вышел из комнаты, оставив дверь открытой — как тонкую, хрупкую надежду на то, что она последует за ним.

Спустя два часа, когда небосвод сгустился и в нём забрезжили первые робкие звёзды, Эдриан вновь поднялся по скрипучей лестнице. На сей раз он застал Диану погружённой в тяжёлый, неестественный сон. Последние полгода казалось, что она жила почти исключительно во сне — будто стремилась бежать от неумолимой действительности и тем ускорить бег времени. По крайней мере, так полагал Эдриан. Он не ведал, какие беспощадные кошмары обступали её в той зыбкой тьме, в которую она уходила день за днём.

Парень подошёл ближе, и тихое движение его рук укрыло худое тело одеялом. На миг он задержался, осторожно разглаживая пряди её поблёкших волос. Его ладонь покоилась на её макушке, точно он пытался удержать её хрупкое существование в этом мире. Взгляд его — полный жалости и тихого отчаяния, но вместе с тем несгибаемой преданности и мучительной, обжигающей, как шипы, любви — не отрывался от её спящего лица. Наконец он слегка качнул головой, будто смиряясь с тем, что его чувства и забота бессильны перед её внутренними безднами, и, склонившись, коснулся губами её холодного лба. Сделав несколько осторожных шагов, Эдриан покинул комнату, оставив дверь приоткрытой.

***

2 мая, 1998 год.

Холод и забвение, к которым она, казалось, уже привыкла, вновь сомкнули вокруг неё свой мёртвый покров. Когда же Диана открыла глаза, перед ней проступил зыбкий силуэт девочки — ещё прозрачней, ещё бледней, чем прежде.

— Сегодня ты увидишь последнее воспоминание. Самое важное, — произнесла она, и голос её, всегда звучавший резким, теперь обрёл странную мягкость, тревожащую сердце.

В миг у Дианы закружилась голова; мир, точно сорвавшийся с оси, разом ушёл из-под ног, и она ощутила падение в бездну. Яркая вспышка ослепила её, и, очнувшись, она почувствовала твёрдую поверхность под ступнями. Перед ней, в знакомом сумраке, проступила библиотека Малфой-Мэнора. У одной из высоких полок стояла девочка — золотистые волосы собраны белой лентой, голубое платье придавало ей почти праздничный вид. Маленькая Диана тянулась к книге, и, приложив немало усилий, наконец ухватила её. Но, потянув, услышала протяжный скрип: массивная полка подалась в сторону, обнажив узкий тёмный проход. Девочка, испуганно отшатнувшись, медлила, но затем шагнула в темноту. Диана, вместе с неуловимой тенью «настоящей» сущности своего тела, последовала за ней.

Железная дверь, знакомая Диане по давнему сну, возвышалась впереди. Маленькие ручки толкнули её, и та нехотя распахнулась, впустив их в комнату, где на каждом пыльном столе, на каждой полке дремали книги, древние и изъеденные временем. Девочка зажгла свечу — тусклый огонь закачался и выхватил из мрака страницы, от которых веяло чем-то бесконечно зловещим. В дальнем углу, среди беспорядочной груды, она наткнулась на кожаный чёрный блокнот. Это была не книга, а личные записи — строки, написанные рукой живого человека. Диана, склонившись, прочла заголовок — «Заклинание заселения души». Её сердце пропустило удар, и она опустила глаза ниже по строкам. Но не успела: голос Нарциссы, зовущий дочь, прорезал пространство. Девочка захлопнула блокнот, вернула его на место и, пройдя сквозь Диану, исчезла. Тогда настоящая Диана подняла прозрачную руку и указала на полку.

— Это были записи безумца. Несколько веков назад он пытался спасти свою умирающую дочь. Он нашёл другую девочку, тоже при смерти, и сотворил заклинание, переносящее душу. Надеялся, что жизнь дочери продлится.

— И… у него получилось?.. — выдохнула Диана, её голос дрожал, а пальцы судорожно сжали подол платья.

— Да. Только вот спасена была чужая душа. А собственная дочь исчезла навсегда. Тогда он окончательно лишился рассудка: понял, что тело живо, но в нём чужачка. В конце концов, он изгнал и другую душу. Похоронил мёртвое тело дочери, а вскоре сам покончил с собой.

Слова обрушивались на Диану, как камни. Всё её существование — чужая прихоть, ошибка чьего-то безумия. В ушах зазвенело, мир закачался. Так значит, всё началось с никому неведомого заклинания? Но почему именно она — Джейн Браун из иного мира? Девчонка словно предугадала её мысль:

— Перед тем, как ты спросишь, скажу — я переписала заклинание на листок и прочла его. В саду, сидя на скамье. Тогда я и понятия не имела, чем оно может обернуться.

Сад. Сердце Дианы болезненно сжалось. Всё — начало и конец — возвращалось туда, в ту первую секунду её чужой жизни.

— Но… почему я?.. — её голос оборвался, будто оборванная нить. — Я ведь даже не из этого мира.

— Я не знаю, — девочка пожала плечами. — Но я знаю другое. Это наша последняя встреча.

Она подняла руку и ткнула пальцем в солнечное сплетение Дианы.

— Твоя душа уже почти полностью вобрала мою. Я исчезну. Но часть меня теперь навсегда останется в тебе. Прощай, Джейн.

Диана не успела ответить. Мир вокруг рухнул, разлетелся осколками. Тьма поглотила её.

Она очнулась, резко вдохнув, вся в холодном поту. Тело дрожало, как от лихорадки. Казалось, сама реальность отвернулась от неё, и теперь Диана — лишь пустая оболочка, в которую некогда вселилась чужая душа. Ей стало невыносимо страшно: ведь всё её прошлое, её любовь, её слёзы — всё это могло быть не её. И эта мысль стала страшнее смерти. Внутри всё бурлило; мысли, одна острой стрелой за другой, прокладывали себе путь в сердце, и каждая из них была холодна, неумолима и чужда. "Кто я?" — этот вопрос, простой и ужасный, надрывался в ней, как голос, который рвётся из груди у безнадёжно умирающего. Она пыталась ухватить за проблеск — имя, цвет волос, тот звук смеха, привычный жест — и в ответ находила лишь размытые контуры, как отпечаток на запотевшем стекле: очертания, но без содержания. Лица тех, что должны были быть родней всех родственных лиц, размывались, ускользали. Голос матери — тёплый, строгий, учивший считать и шутить за столом — не возвращался; за ним лишь пустота, в которой эхом отбивались чужие слова. Память, казалось, предала её: не потому, что исчезли факты, а потому, что исчезла та тонкая жила, по которой настоящее питалось прошлым. Воспоминание о садовой скамье, о том дне, когда она прочла то злосчастное заклинание, было одновременно и ясным, и чужим. Внезапно в груди вспыхнуло нечто — не только страх, не только отчаяние, а неясная, горькая ответственность. Если я — не та, кем должна быть по рождению, значит ли это, что всё, что я любила, было иллюзией? И если иллюзия — чья вина? Она вспомнила Седрика: его голос, глаза, те немногие смехи, что не погасли вместе с остальными звёздами. Любовь к нему — была ли она ложью? Или, вопреки всему, любить умеет и чужая душа в чужом теле? Эти мысли жгли и калечили, но вместе с тем давали странный, едва уловимый якорь: если память рвётся и тайна вросла в плоть, то есть факты, которых не отнять. Его рука на её голове, тот вечер в больничной палате, письмо от Ребекки, сожжённый блокнот в пламени — всё это лежало, холодно и твердо, вне эфемерной игры воспоминаний. Она могла спорить с судьбой, отрицать происхождение своих чувств, но не могла стереть тепло прикосновений, не могла вычеркнуть биение сердца при имени Седрик. И потому, устав от бесконечной ломки, Диана сделала иной выбор: не примириться, но договориться с собой. Она позволяла себе признать: кто бы ни вселился в это тело, сейчас оно реагирует, любит, страдает и отвечает за свои поступки.

Диана медленно поднялась, вдохнула глубже и, опершись ладонями на подоконник, уставилась в серое небо. Сад. Заклинание. Скамейка. Она видит этот миг снова, как пульсирующую рану: слова, сорвавшиеся с уст маленькой девочки, изменили её жизнь навсегда. Но если всё это — ошибка, если её душа и тело скреплены чужим безумием, то где конец? Где обратная сторона медали? В груди всё сжималось — не от страха, а от тягостной, почти физической усталости. Она не могла больше жить в тумане. Лучше горькая правда, чем бесконечная ложь. Мысли стали яснее, будто ледяная вода обожгла виски. Все следы, все нити вели туда, где всё началось. В дом, который был её домом и одновременно чужим. Малфой-Мэнор. Там ещё могла храниться истина. Там, возможно, лежал и ключ к обратному пути — если он вообще существовал. Страх поднялся, но в этот раз он уже не ломал её. Он лишь подтверждал: да, шаг будет труден. Но именно потому его необходимо сделать.

«Пусть всё встанет на свои места», — подумала она, и впервые за долгое время её дыхание стало ровным. Дышать стало намного легче.

***

Шаги её отдавались гулким, почти неуловимым эхом под мраморными сводами. Малфой-Мэнор, некогда блистающий холодным великолепием, теперь казался вымершим, утратившим ту строгость и величие. Всё вокруг дышало запустением: стены были влажны, воздух — тяжёл и сыр.

Диана, низко укрыв лицо капюшоном, шла вперёд уверенной поступью. Она знала эти коридоры — слишком хорошо знала, чтобы сбиться с пути. Каждый поворот, каждый узор на стенах был знаком, но в этой знакомости сквозило чужое, отчуждённое. Всё казалось не домом, но декорацией, обветшавшей и лишённой прежнего блеска. Наконец она оказалась в библиотеке. Огромное помещение встретило её запахом пыли и затхлости. Тяжёлые шторы были плотно сомкнуты, не пропуская ни единого луча; книги, некогда ожившие от прикосновения рук, теперь молчали в глухом оцепенении, покрытые серым саваном забвения. Диана провела пальцами по корешкам томов и остановилась у той самой книги. Воспоминание ожило с пугающей ясностью. Недолго думая, она потянула том на себя, и в воздухе протяжно заскрипели скрытые механизмы. Сердце её не дрогнуло: в ней не было ни страха, ни колебаний. Открывшийся проход зиял мраком, но девушка шагнула туда без промедления. Палочка в её руке вспыхнула тусклым светом, осветив узкий коридор, ведущий к тяжёлой железной двери. Дверь поддалась не сразу, с натугой и скрежетом. Диана невольно подумала: как же детским рукам удалось однажды справиться с этой преградой? Но мысль быстро растворилась, едва в нос ударил тяжёлый запах сырости, плесени и старого, давно не тронутого временем и людьми воздуха. Полки сгибались под тяжестью ветхих фолиантов, от малейшего движения сыпалась пыль. Но Диана знала, что ищет. Её взгляд сразу упал на знакомый чёрный блокнот, который во сне ещё сохранял видимость целостности, а теперь выглядел почти разъеденным временем. Она с осторожностью раскрыла его. Страницы оказались исписаны мелким, неровным почерком, полным отчаяния и какой-то болезненной скрупулёзности. Мужчина, некогда державший перо, будто хотел увековечить каждое своё дыхание, каждый шаг своей одержимости. Записи были подробны, излишне подробны, словно сама их дотошность являлась последним средством удержать рассудок. Лист за листом, всё глубже погружаясь в чужую тьму, Диана чувствовала, как её дыхание становится неровным. И вот — заголовок. «Заклинание заселения души». Сердце ударило в груди так гулко, что ей показалось: этот звук должен был отразиться от холодных каменных стен. Она читала, и с каждой строкой её взгляд мрачнел. Слова жгли сознание, вычерчивали перед ней картину не только безумия, но и чёрствой человеческой жестокости. Её губы крепче сжимались, пальцы дрожали. Казалось, сама книга источала скверну, будто чернила впитали в себя чужую боль и отчаяние. Минуты тянулись как вечность. Наконец, закрыв блокнот, Диана положила его на стол, задержав ладонь на истёртой коже обложки. Её глаза сузились, и, подняв палочку, она произнесла твёрдо, с холодной ясностью:

— Инсендио.

Пламя жадно охватило страницы. Блокнот зашипел, словно живое существо, но через мгновение от него остался лишь дымящийся прах. Диана смотрела на огонь, и в её взгляде не было ни капли сожаления. Она знала: подобная мерзость не должна больше увидеть света. Никто и никогда не должен повторить этот опыт, касающийся самой сущности души. Да, она жила лишь потому, что чужая рука когда-то решилась прочесть то самое заклинание. Да, судьба подарила ей второй шанс, ценой чьей-то жизни. Но если бы у неё был выбор — если бы она знала заранее — она отвергла бы подобное чудо. Чужая жизнь не может быть обёрнута в красивую бумагу и вручена, как подарок. Её собственное существование вдруг показалось ей и благословением, и проклятием одновременно. И, произнося про себя эти мысли, Диана впервые ощутила странное — будто груз, давивший всё это время, начал медленно отступать.

Хлопок трансгрессии постепенно растворился в воздухе. Тишину нарушил лишь взволнованный голос Эдриана:

— Ты куда-то выходила? Почему ничего не сказала?

В его словах звучала не столько укоризна, сколько тревога, скрытая за поспешностью.

— Ничего серьёзного, — тихо, но твёрдо произнесла Диана, бросив на него короткий, почти невесомый взгляд. — Всего лишь маленькая прогулка.

Она неспешно сняла с плеч мантию, подошла ближе и, будто желая успокоить, взяла его за руку.

— Спасибо тебе. За то, что всё ещё рядом, за то, что печёшься обо мне, — на её губах проступила мягкая улыбка, неожиданная и тем более пронзительная.

Эдриан, не готовый к такому откровению, замер в лёгком оцепенении, поражённый не столько словами, сколько её внезапной теплотой.

— А теперь… — продолжила она, чуть отстранившись, — будь добр, выйди и закрой за собой дверь. Я хочу отдохнуть.

— Всё точно в порядке? — с сомнением переспросил он, пристально всматриваясь в её лицо, будто надеясь уловить тень лжи.

— Точно, — коротко кивнула Диана.

Он медлил, губы его подрагивали от недосказанных слов, но в конце концов подчинился её просьбе: вышел и тихо притворил за собой дверь. Её слух уловил гулкие шаги, удаляющиеся вниз по лестнице, и только тогда она позволила себе облегчённо выдохнуть. Из кармана мантии Диана извлекла узкий клочок бумаги — вырванную страницу из сожжённого блокнота. Она присела на кровать, задержав взгляд на буквах, и подняла глаза к потолку. По её щеке медленно скатилась одинокая слеза. Она тут же стёрла её, будто боясь выдать слабость, и позволила себе робкую, почти детскую улыбку — в памяти вспыхнули образы прошлого, воспоминания, подаренные ей вместе с именем Дианы Малфой. Закрыв глаза, девушка едва слышно прошептала заклинание — раз, другой, третий, словно пытаясь придать словам не магическую силу, но силу собственного решения. Когда же она открыла глаза, страница, дрогнув в её пальцах, вспыхнула и исчезла, обращаясь в пепел. И в тот миг Диана ощутила, что вместе с огнём, пожравшим клочок бумаги, исчезает и часть её собственного ужаса, столь долго державшего её в плену. Казалось, не только пепел осыпался с её ладоней, но и оковы, что сковывали сердце все эти годы. В груди зарождалось странное чувство — одновременно страх и облегчение, как если бы человек услышал собственный приговор и впервые обрёл покой от бесконечного ожидания.

Она ясно понимала: впереди — путь, от которого нет возврата. Но вместе с тем впервые за долгое время её сознание не терзалось сомнениями. Всё должно вернуться к своему первоистоку. Всё должно завершиться там, где некогда началось.

***

2 мая, 1998 год. Хогвартс, Шотландия, Великобритания.

Везде царила разруха: рушились стены, воздух был наполнен криками и вспышками заклятий. Каждый миг казался последним. Седрик, отбиваясь от напора врагов, заметил, как к нему скользят фигуры в чёрных плащах. Холод дементоров проникал в самую душу, и он, сжав палочку, выкрикнул:

— Экспекто патронум!

Но вместо ожидаемого оленя из кончика палочки вырвался лишь серебристый дым, тут же рассеявшийся в воздухе. Дементоры потянулись к нему, и на секунду отчаяние сковало сердце. Вдруг пространство озарил яркий свет — из темноты вырвалась серебристая кошка, грациозная и быстрая. Она с силой метнулась на дементоров, обращая их в бегство. Диггори, тяжело дыша, повернулся и увидел профессора Макгонагалл, твёрдо держащую палочку и с непоколебимой решимостью во взгляде.

«Даже это я потерял… даже силу защитить себя. Всё уходит. Всё, что было моим, исчезает», — мелькнуло в его сознании.

Он вспомнил — десять месяцев назад его жизнь оборвалась вместе с её жизнью. С тех пор в сердце зияла дыра. Он больше не знал, каково это — смеяться, радоваться, дышать полной грудью. Мир стал серым и чужим, и Седрик лишь носил тень самого себя. Каждое утро он просыпался в ожидании конца и каждый вечер ложился, чувствуя, что внутри него умирает всё живое. Смысл исчез. Вместе с ней исчез весь мир. Но вдруг — среди хаоса, среди криков и разрухи — он заметил её. В толпе пронеслась фигура в чёрной мантии, из-под капюшона блеснули золотистые волосы. Его сердце будто ударилось о рёбра.

«Диана?»

Всё вокруг поплыло. Время замедлилось. Крики и раскаты заклятий растворились в гулком шуме в его ушах. Мир сузился до одного-единственного образа — её силуэта, её волос, её невозможного присутствия здесь. Он потянулся к этому видению, как к свету, которого ждал всю свою жизнь. Он сделал шаг, словно хотел крикнуть, протянуть руку — но не успел. Зелёная вспышка разорвала пространство. Заклинание ударило прямо в грудь. Он не успел ни закричать, ни закрыться. Его тело отшатнулось и выгнулось, прежде чем повалиться наземь. Он падал медленно, бесконечно. И в этот миг вся его жизнь сжалась в одной мысли, одном имени, одном шёпоте сердца:

«Диана…»

Удар о землю прозвучал глухо, будто мир поставил последнюю точку. Глаза его потускнели и дыхание оборвалось. Всё вокруг продолжало рушиться, заклинания летели, люди кричали, но он уже не слышал. Для него всё кончилось. Среди обломков, в крови и пыли, лежал юноша, в котором когда-то было больше жизни и света, чем в сотнях других. А теперь он лишь холодная оболочка. Кто-то подбежал, выкрикнул его имя, склонился над ним, но было поздно. Всё было бессмысленно. Его сердце уже замолкло. И ничего более для него не имело смысла.

***

Послышался глухой стук, и вслед за ним воцарилась напряжённая тишина, словно сам воздух в доме затаил дыхание. Эдриан медленно, почти не дыша, открыл дверь и осторожно заглянул внутрь.

— Опять уснула, не укрывшись… — шепнул он, стараясь придать голосу обычную лёгкость, но слова звучали натянуто и фальшиво.

Он приблизился к постели и склонился над девушкой, чтобы поправить одеяло. Но вдруг что-то едва уловимое, неосязаемое, но настораживающее кольнуло его сердце. Ему показалось странным её неподвижное положение, то, как безвольно раскинулись руки, как мёртвым грузом упали золотистые пряди на подушку. Словно вся привычная мягкость её сна вдруг обратилась в каменное оцепенение. Эдриан медлил. Потом дрожащей рукой коснулся кончиками пальцев её щеки. И тотчас отпрянул — кожа оказалась холодна, как мрамор, чужда живому теплу. Кровь ударила в виски, сердце с силой рванулось в грудной клетке.

— Диана?.. — сорвалось с его губ еле слышным шёпотом, больше похожим на молитву.

Он склонился ниже, прислушался, надеясь уловить хоть малейший вздох, но в ответ было лишь гнетущее молчание. Голос его стал надрывным:

— Диана! Диана!

Ответа не было. Ни слабого движения, ни звука — лишь бездонная тишина, от которой стыл воздух. Он осторожно, с трепетом и неверием, поднял её голову и положил себе на колени. На миг показалось, что она сейчас откроет глаза, улыбнётся своей едва заметной, кроткой улыбкой. Но ресницы оставались неподвижны, губы плотно сомкнуты, и холод распространялся по его рукам, от которых он тщетно ждал тепла.

— Диана… — прошептал он снова, уже едва слышно, будто боялся разрушить собственную иллюзию. — Ты ведь просто спишь, правда? Просто заснула… Ты устала. Я знаю… Ты любила засыпать вот так, не укрывшись… Проснись, Диана. Слышишь? — его голос срывался, становясь то резким, то безнадёжно тихим. — Пожалуйста… ещё раз… просто скажи моё имя…

Слёзы потекли непрерывным потоком. Он гладил её волосы, целовал её лоб, прижимал сильнее, будто хотел согреть и вытянуть её обратно в жизнь. Плечи его заходили ходуном, дыхание сбивалось, и он, не в силах совладать с отчаянием, крепче обнял её бездыханное тело. Он шептал её имя снова и снова, отчаянно, с упрямым неверием, будто каждый новый раз мог стать заклинанием, пробуждающим её. Но комната оставалась глуха. И в эту минуту весь мир для него сжался до одного ужасающего факта: она больше никогда не откликнется. Никогда не посмотрит на него своими ясными глазами, не произнесёт тихих слов, в которых всегда таилось нечто большее, чем звук. Его объятия стали отчаянной колыбелью для той, чьё сердце уже не билось. Он словно хотел укрыть её собой от всего — от холода, от пустоты, от неминуемой окончательности. Но не было больше силы, способной противостоять этому вечному молчанию. И в этом молчании разрушился весь его мир.

***

Июнь, 1998 год.

Лето в том году началось странным и неподобающе серым. Низкие облака, словно застывшие своды, скрывали небесную лазурь, а вечерний ветер, игравший полами мантии, приносил с собой прохладу, не свойственную июню. Небо уже окрасилось густыми сумерками, а Эдриан всё ещё стоял у могил. Две — рядом, но такие разные. Одна — с достойным надгробием, аккуратно воздвигнутым, с цветами у подножия. Другая — лишь обугленная, чёрная земля, словно сама память отказывалась хранить след её существования. Таков был её последний каприз, последняя просьба — чтобы ничто, даже камень, не удерживало её имени. Чтобы стереть сам факт того, что некогда жила на свете Диана Малфой. Он исполнил и вторую просьбу. Пронёсшись по пустым коридорам Малфой-Мэнора, он сжёг её портреты, фотографии, письма и записи — всё, что могло свидетельствовать о её земном пребывании. Ему дрожащими руками достался тот самый клочок бумаги, оставленный на подушке, где был изложен список того, что нужно уничтожить. И он выполнил — до последней строчки, с отчаянием, с верностью, с неумолимой болью.

И в тот день вместе с вестями о падении Волан-де-Морта пришли и другие — о гибели чемпиона Хогвартса, Седрика Диггори. И Эдриан, дрожащими губами произнося её имя, принял единственное решение, которое показалось ему хоть сколько-нибудь справедливым: если уж Диане суждено было исчезнуть из мира, то пусть хотя бы после смерти она будет рядом с тем, кого, быть может, любила больше всех. Пусть их покой соединится там, где земные разделения уже не имеют власти. Теперь единственным, что осталось от Дианы, была память. Невечная, хрупкая, обречённая на забвение — ведь и люди, что носили её в сердце, рано или поздно забудут, уйдут. Но, быть может, именно в этом и заключалась её последняя воля: чтобы её жизнь, полная боли и чужих решений, растворилась в тишине, словно никогда и не была прожита.

Эдриан стоял меж двух могил, и в какой-то миг его сердце охватило ясное, безжалостное осознание: теперь он и впрямь остался один. Совсем один. Те, ради кого он жил, кто наполнял его дни смыслом, ушли в неизвестность, оставив его одного против мира, которому уже не было до него дела. Никогда прежде тишина не казалась ему такой оглушающей. Никогда ветер не звучал таким холодным и равнодушным. И в этой страшной, горькой простоте мир словно начинал возвращаться к своему порядку, к кругу, который неизменно замыкается. Так, как оно и должно было быть.