Кровь не требует разрешения

Современность. Где-то в лесу.

Ейдан.

... Тьма дышит медленно.

Словно волны, то отступают, то накатывают снова. Я не знаю, сон ли это, или память, или последняя мысль перед тем, как все погаснет. Но почему-то сейчас я вспоминаю дом. Тот старый дом на окраине, где всегда пахло теплым камином и маминым кофе. Я когда-то приезжал туда каждый месяц. Просто так. На ужин. Это была наша традиция, вот так вот встречаться. Давно... так смешно, что «давно» означает всего несколько лет.
Я вижу себя за рулем. Лето. После дождя. Машина скользит по знакомой дороге, крошечные капли воды еще держатся на лобовом стекле, будто не хотят отпускать. Родные края всегда выглядят одинаково – и это их магия. Поля с обеих сторон — спокойные, мягкие, как уютное одеяло. Деревья низко склоняются над дорогой, словно здороваются. Я тогда всегда открывал окно, чтобы почувствовать воздух — свежий, теплый, с запахом мокрой земли и травы, запахом дома. Я помню, как из-за холма появлялся родительский дом. Свет в окнах всегда ждал меня. Когда я открывал дверь, мать сразу смеялась, говорила, что я приехал слишком худой и ее обязанность меня накормить. Отец поднимался со своего кресла, делал вид, будто не рад, а на самом деле всегда обнимал так крепко, что хрустели ребра. А теперь... мать живет одна в большом тихом доме, где каждый угол напоминает об отце. И мы видимся редко. Слишком редко. Интересно, она бы сейчас тоже так ждала меня в дверях? Сказала бы, что я снова слишком исхудал? Что выгляжу уставшим? Или она сидит в тишине, думая, что я просто занят? Что у меня все в порядке?

Темнота. Опять Она. Я стараюсь вернуться в теплые воспоминания, чтобы не было так больно физически и ментально. Тело меня не слушает. Мне холодно.

... Память тянет меня дальше – в тот вечер. Теплый, простой, обычный. Тогда я не думал, что когда-нибудь буду так по ним скучать. Я захожу на кухню. Стол уже накрыт — мать ждала меня до последнего, потому что знала, что я люблю, когда все готово, блюда теплые и пахнут по-домашнему. На столе ее фирменное блюдо – запеченная курица с розмарином и чесноком. Она делала ее всегда, когда хотела меня обрадовать. Рядом — овощи, обжаренные на сливочном масле с чабрецом, а еще теплый хлеб, такой мягкий, что можно разломать пальцами без ножа. И, конечно, ее сладкий томатный суп – отец всегда шутил, что он спасал ему жизнь во время пасмурных дней. Я сижу за столом, и мать ставит передо мной тарелку, улыбается так, словно мы только что виделись вчера, хотя прошел месяц.

– Ты снова работаешь слишком много, – говорит она, наливая мне супа.

Я смеюсь.
— Мам, я просто... стараюсь не отставать от мира.

– Мир никуда от тебя не убежит, – отвечает она.

Отец, жуя хлеб, фыркает:

– Вот именно. Хотя ты и не слушаешь, но правда в том, что жизнь – это не только работа, сын.

– Кто бы говорил, отец, ты сам всегда поздно в своем ресторане и всегда идешь последний. – ответил я.

Помню, как все трое усмехнулись. Ничего особенного — просто тихий ужин без трудных тем, без споров, без спешки.

– Как там у тебя... это новая коллега? - спрашивает отец.

Я чуть не подавился.

– Папа... она просто коллега.

– Конечно, – протянул он с той своей хитрой улыбкой. – Я тоже «просто коллегу» вон сидящую рядом когда-то встретил.

Мама прыснула со смеху и легонько толкнула его в плечо.

– Не слушай его. Он всегда придумывает романтику там, где ее нет.

– Но она... милая? – не отступает отец.

– Милая, - вздыхаю я. – И талантливая. И энергичная.

– Ага, – поднимает он брови.

Я только махнул рукой. Все было так обычно, так безопасно, так смешно.

Я не понимал, что такие ужины не бесконечны. Что однажды отца не станет. Что мать останется в большом доме одна. Что мы с ней разъедемся, у каждого будет своя жизнь, что начнем видеться все реже и реже. Что я буду лежать где-нибудь между мирами...и вспоминать только это.
Или не только это. Вдруг воспоминания начали появляться в моей голове слишком быстро — будто кто-то рвал плёнку моей жизни и бросал мне отдельные кадры, выдранные наугад.

Сначала — садик. Я вижу себя маленьким, в нелепой зелёной куртке, которая была на два размера больше. Воспитательница водит нас хороводом, а я держу девочку по имени Лина за руку — она постоянно спотыкалась, и я почему-то считал, что обязан её удерживать.
Запах клея, пластилина и влажных красок.
И мамино лицо в дверном проёме, когда она приходит за мной — самое тёплое ощущение в мире.
Картинка рвётся.
Школа.
Я бегу по коридору, рюкзак подпрыгивает на спине. Одноклассники кричат, спорят, толкаются.
Вот я пишу первую контрольную по математике.
Вот меня вызывают к доске.
Вот я стою с глупой улыбкой на школьной фотографии — волосы взъерошены ветром, рубашка топорщится.
Подростковый возраст.
Я помню, как впервые влюбился — глупо, отчаянно, безответно.
Помню, как слушал музыку в наушниках, лежа у себя в комнате, и думал, что однажды точно стану кем-то важным.
Помню первую ссору с отцом.
И как мы оба не умели извиняться, поэтому молчали два дня, прежде чем всё вернулось на круги своя.
Студенческие годы.
Кофе, который я пил литрами.
Учёба по ночам.
Друзья, с которыми мы смеялись до слёз.
Я помню, как однажды мы сидели на крыше общежития и смотрели на город — огни, машины, дыхание большого мира.
И я говорил, что хочу изменить что-то. Не знал что именно, но хотел.
Снова рывок.
Первая работа.
Первые ошибки.
Первый успех, незначительный, но такой важный — когда начальник впервые сказал: «Хорошо сделано».
Первые слишком короткие выходные.
Первый раз, когда я понял, что взрослая жизнь — это не только свобода, но и груз на плечах.
Я вижу себя в машине.
Ночь, дождь, трасса.
Музыка тихо играет, и я вдруг понимаю, что стал взрослым.
Что жизнь как будто движется слишком быстро, а я всё бегу и бегу за чем-то, что даже не могу назвать.
И всё это мелькает, как фотографии на сильном ветру — яркие, тёплые, болезненные.
Почему я вспоминаю это сейчас?
Почему именно сейчас, когда моё тело где-то там — холодное, неподвижное, едва живое?
Может, так выглядит граница.
Линия, за которой — пустота.
Я чувствую, что меня тянет обратно... куда-то. Но что-то удерживает. Что-то... или кто-то.

...И вдруг всё обрывается.
Как будто кто-то выключил проектор — и темнота сомкнулась вокруг, плотная, вязкая. Я остаюсь один. Ни картинок. Ни звуков. Только глухой, медленный стук — может быть, моего сердца. Может быть, времени. И в этой тишине что-то вдруг дрогнуло. Сначала я подумал, что это тоже воспоминание.
Шёпот? Сквозняк? Воображение? Но нет.
Это не из прошлого.

— Ейдан...

Голос едва различим — тонет, как будто под толщей воды.
Но я его знаю.

— Ейдан пожалуйста... слышишь меня?

Велиса. Её голос — не спокойный, не уверенный, каким он всегда был. Он дрожит. Он рвётся, словно натянутая струна. Я пытаюсь ответить, но ничего не выходит. Темнота держит меня, сжимает, будто не хочет отпускать.

— Не смей... не смей уходить, ты понял? — это уже громче, резче.

Она злится. Но в её злости — отчаянная, животная боль.

Я пытаюсь повернуться на звук. Тяжело, как будто моё тело — камень.

— Ты нужен мне... слышишь?

Она запинается.
Голос ломается.
Дыхание сбивается, будто она плачет. Велиса никогда не плачет. Именно поэтому этот звук режет всё внутри. Хочу ответить. Я хочу сказать ей, что слышу. Что я пытаюсь. Что я не хочу уходить. Но вместо голоса получается лишь мысль — тихая, слабая:

Велиса...

Голос Велисы гаснет. Не исчезает — просто уходит куда-то далеко, как будто я падаю глубже, чем она может дотянуться. И я снова один. Но теперь темнота другая. Она движется. Она живая. Я не чувствую тела — только боль.
Не резкую, не яркую, а странную, тянущую, словно меня растягивают в разные стороны.
Как будто кто-то пытается перестроить меня изнутри. Каждую клетку. Каждую мысль. Я хочу вдохнуть — и не могу.
Хочу открыть глаза — но не уверен, что они у меня ещё есть. Мир расползается, трещит, меняется. Голоса? Шорохи? Чьи-то шаги? Я не могу различить, где реальность, а где какой-то чужой сон. И вдруг...

Голод.
Сначала маленький.
Почти незаметный.
Но через секунду — мощный, хищный, обжигающий изнутри.
Как будто пустота в груди вдруг открылась, и оттуда что-то вырвалось, требуя, требуя, требуя...
Мне нужно что-то.
Но я не понимаю что.
То есть... понимаю.
Но не хочу понимать.
Голод становится ярче, резче.
Он выше боли. Выше страха. Выше всего.

Кровь.

Мысль появляется внезапно.
Какая она на вкус?
Что?
Почему я об этом думаю?
Горячая? Тёплая? Сладкая? Густая?
Эта мысль не звучит как моя.
Она чужая, холодная, но сидит внутри — слишком глубоко. Я пытаюсь оттолкнуть её. Закричать. Выкинуть её из головы. Но темнота сжимается вокруг, как сводится капкан.

Почему я должен знать её вкус?

Почему мне кажется, что я уже знаю?

Нет...
Нет, это неправильно.
Это не я.
Это не должно быть мной.
Но голод растёт.
Он заполняет меня целиком — и где-то на границе сознания я начинаю понимать:
И вдруг меня накрывает мысль — тихая, как шёпот в черепе:
Живи. Или умри.
Выбирай.
И если хочешь жить — пей.
И я не знаю...
Это моя мысль?
Или это уже — не я?

Роан.

Я не могу на это смотреть. Кровь с её запястья капает на сухую землю — тонкие алые капли, одна за другой, будто отмеряют время, которого у Ейдана не осталось.
Велиса сидит на коленях, держит его голову у себя на бедре, гладит по волосам так осторожно, будто он может рассыпаться в её руках. Скупая слеза стекает по её щеке. Одна.
Она не плачет — она просто... ломается. По-тихому. И это страшнее крика.
Но Ейдан не двигается.
Уже почти полчаса.
Никаких признаков жизни. Никакой реакции. Ничего.
Я хожу взад-вперёд, сжимаю волосы в руках до боли. Мне кажется, я сейчас с ума сойду.

— Всё, я так не могу, — выдыхаю резко и разворачиваюсь к Найре. — Пойдём. Хоть на метр отсюда.
Мы отходим чуть в сторону, но недалеко — я всё ещё слышу их дыхание.

Найра поднимает брови:
— Роан... она всё равно всё услышит. У неё слух — как у летучей мыши.

— Пусть, — сквозь зубы отвечаю. — Думаешь, она сейчас будет слушать? Она за него держится, как за последнюю надежду. Она ничего не слышит, кроме того, что творится у неё на коленях.

Найра прикусывает губу, но не спорит.
Я ощущаю, как паника снова поднимается в груди.
Горлом проходит тяжёлый комок.
— Что дальше, а? — шепчу, но слова всё равно звучат слишком громко. — ЧТО, МАТЬ ЕГО, БУДЕТ ДАЛЬШЕ? В современном мире почти никто не обращает людей. ЭТО НЕ НОРМА! Это опасно! Он проснётся — и снесёт к чертям полгорода! Я не собираюсь нянчиться с новообращённым вампиром! Я не—

— Ты самовлюблённый мудак, — перебивает Найра холодно, даже не моргнув. — Который думает только о себе.

— Я? — я чуть не смеюсь. — Да я пытаюсь понять, как нам НЕ УБИТЬ половину Лондона, когда он проснётся голодным как чёрт!

— И что? — она подходит ближе, смотрит в глаза. — Ты думаешь, Велиса ему доверит тебя? Да ты первый в списке тех, кого он будет ненавидеть, если проснётся в неадеквате.

— Спасибо, очень обнадёжило, — усмехаюсь нервно.

— Нянькой будет она, — спокойно продолжает Найра, будто констатируя очевидный факт. — И если ты не заметил, уже начался процесс превращения, так что назад пути нет. Всё будет нормально.

— Нормально? — я рычу почти шёпотом. — Он человек, Найра. Был человеком. А теперь... кто он будет?

Она кладёт мне руку на плечо.
— Тем, кого спасла Велиса. И тем, кого она не оставит.

— А если она не справится? — выдыхаю, впервые почти без злости.

— Тогда справимся мы, — мягко отвечает она. — Вместе. Что-нибудь придумаем.

Я смотрю на них двоих — Велиса всё ещё держит его голову, её пальцы на его шее, её кровь на его губах, её дыхание сбивается. Эта картина — сжимает мне горло сильнее любых слов. Я понятия не имею, чем всё это закончится. Но знаю одно — назад дороги точно нет.

— Если он проснётся неадекватным, — шиплю я, стискивая кулаки так, что хрустят костяшки, — это будет на твоей совести, Найра. Ты хоть понимаешь, ЧТО вообще происходит?

— Понимаю, — отвечает она спокойно, даже слишком. — Понимаю лучше тебя.

— Да ну? — усмехаюсь горько. — И что же ты понимаешь?

— Что ты боишься.

Я замираю.

— Боишься, что не справишься. Боишься ответственности. Боишься, что Ейдан станет ей еще ближе. Боишься изменений. Ты всегда всё контролировал, Роан. А теперь — не можешь.

Она попала. Прямо в цель.

— И что? — выдавливаю я.

— А то, что это не про тебя. — Голос её мягкий, но твёрдый. — Это про него. Про то, что он может выжить. Про то, что она пытается спасти.

Я веду рукой по лицу, чувствую, как пальцы дрожат.

— А если он выберет смерть? — тихо спрашиваю я.

— Он уже выбрал жизнь, — отвечает Найра и кивает в сторону Велисы. — Его выбор — там.

Я оборачиваюсь.
Велиса всё так же сидит на земле, бледная, истощённая, с кровью на руках.
Она тихо что-то мурлычет, почти песню, гладя его по щеке. Её плечи дрожат. Волосы прилипли к лицу. Пальцы сжаты в мольбе. Она выглядит... сломленной.

— Если он проснётся... не собой, — я сглатываю, — что мы будем делать?

— Не «мы», — тихо поправляет Найра. — Велиса.

— Да хватит уже! — я не выдерживаю. — Она сейчас не в состоянии даже думать! Ты видишь её? Она она держит его как проклятого младенца.

Найра смотрит на меня спокойно, слишком спокойно:

— Ты ревнуешь?

— Что?! — я чуть не подавился воздухом. — Я ревную?! Да я —

— Ты боишься, Роан, — она говорит это без издёвки, без насмешки, просто как факт. — Больше, чем признаёшь. И не за него. За неё.

Я замолкаю.
Потому что эта мысль — слишком близко, слишком больно, слишком честно. Я отворачиваюсь.

— Я просто... не хочу, чтобы она... — слова застревают в горле.

— ...снова потеряла кого-то, — заканчивает за меня Найра.

Да.
Именно это я и боялся произнести. Мы стоим в тишине.
Только ветер шумит в кронах, холодный, сырой. Пахнет кровью.

— Роан, — тихо говорит Найра. — Он выживет. Я чувствую. Она его уже держит. Связь установилась.

— Да? — я поднимаю брови. — А у меня ощущение, что он...

И в этот момент воздух меняется. Резко, как порыв хищного ветра. Я сразу понимаю — это не ветер.
Это что-то иное. Как будто в лесу вспыхнул невидимый импульс, пробежал по земле, по корням, по нашим телам.

— Ты это чувствуешь? — шепчет Найра.

— Да, — отвечаю я, — кажется ты права он выжил и пока не поздно пора убираться отсюда.

Пауза.

И я добавляю глухо:
— И пока не поздно — пора убираться отсюда.

Мы почти одновременно смотрим в сторону Велисы. Она всё ещё держит его голову, но теперь её пальцы дрожат.
Она чувствует это тоже — как под её ладонью что-то меняется. Как будто внутри него зажигается новая жизнь. И это не человеческая жизнь.

— Велиса, — тихо говорю я, она дергается, словно во сне.

— Нам нужно уходить, — добавляет Найра мягче. — Быстро.

— Куда? — шепчет она, голос тонкий, сломанный. — Что... что с ним будет? Он... он меня слышит? Он живой?

— Да, — отвечаю я. — Но проснётся он... не совсем тем, кем был. И лучше, чтобы это произошло не в лесу, где нас может найти первый попавшийся грибник.

Найра кивает:

— Забираем его к себе. Там безопаснее. Там стены. Там... никто не заметит, если он будет... ну... нестабильным.

Велиса резко поднимает на нас глаза — в них паника, чистая, почти детская.

— Я не могу... — она трясет головой. — Как я объясню на работе что его нет? Владелец ресторана исчез — как я это объясню?!

Теперь уже Найра подходит ближе, кладет руки на плечи Велисы:

— Ты напишешь заявление об уходе. Сейчас. На месте.

— Ч-что? — Велиса моргает, будто её ударили словом.

— Напишешь, — повторяет Найра спокойно. — А потом пойдёшь к любому сотруднику, которому он доверял. Объяснишь, что Ейдан срочно уехал... ну... по семейным обстоятельствам. В другую страну. Неважно куда.

Я вмешиваюсь:
— И добавишь, что он поручил тебе закрыть все вопросы и передать заявление. Они не будут вникать — люди никогда не вникают, когда речь идёт о семейных драмах.

Велиса кусает губу, взгляд бегает, она всё ещё пытается найти хоть какой-то другой вариант.
— Директор... — шепчет она. — Он... вроде как доверенное лицо. Я плохо его знаю, но Ейдан... он говорил, что с ним можно говорить. Я видела его всего пару раз, но... другого выхода нет, да?

— Нет, — говорю я прямо. — Или делаешь так, или завтра ты объясняешь полиции, почему владелец ресторана исчез. А через потом — почему исчезла ты.

Найра мягко подталкивает её:

— Мы вблизи города. У нас есть несколько часов до рассвета. Ты успеешь. — А мы отнесём Ейдана. Пару минут — и мы будем дома.

— Ты всё сделаешь правильно. Ты всегда делаешь. — продолжаю я.

Велиса закрывает глаза на секунду.
Глубокий вдох.
Тихий выдох.
Она борется с собой, не желает его оставлять ни на миг, но понимает всю ответственность. Что у людей всегда дофига вопросов.

— Хорошо.

Она проводит пальцами по волосам Ейдана, тихо шепчет:

— Я вернусь... пожалуйста, подожди...

И передаёт его в наши руки.