Глава 71. Как удачно я зашёл
Гостиная Гриффиндора тонула в золоте каминного света.
Локи наблюдал, как Виолетта разыгрывает свой маленький спектакль. Она повисла на руках подруг с видом умирающей героини какой-нибудь трагедии смертных, и медленно брела к лестнице в спальни.
— Лаванда, — пташка произнесла это трагическим шёпотом, но слышала вся гостиная, — тебе мои серьги с аметистами. Ты всегда на них смотрела.
— О, Ви! — Браун немедленно включилась в игру, прижимая руку к сердцу. — Наша бедная, бедная Ви!
— Парвати — заколки. Все три, — Виолетта слабо махнула рукой. — Носи и помни.
— Мы будем помнить! — индианка всхлипнула так убедительно, что заслужила бы аплодисменты на любой сцене. — Каждый день!
— Келла получит мою цепочку с кулоном, — она остановилась, чтобы перевести дух. — Ту, с птицей.
— Я буду хранить её вечно! — чернокожая девочка подхватила её под локоть с другой стороны. — Бедная, несчастная Сорока! Что он с тобой сделал?!
— Тренировал, — простонала Виолетта.
— Зверь! — выдохнули подруги хором.
— Гермиона... — Виолетта обернулась к Грейнджер, которая наблюдала за процессией со смесью веселья и недоверия, — ...тебе мой конспект по Зельям. С пометками. Ты оценишь.
Гермиона фыркнула, но губы дрогнули в улыбке.
— А мне? — хмыкнул Поттер от шахматной доски.
— Тебе — мои соболезнования. Ты следующий на очереди.
— Почему я?!
— Потому что он, — Виолетта указала на Локи, — спит в вашей спальне. Готовься.
Локи сделал глоток чая.
— Драматизируешь. Мы ещё даже не дошли до нормальной тренировки.
Виолетта замерла. Развернулась — так резко, что Лаванда пошатнулась.
— Не дошли?! — её голос взлетел на октаву. — Ты хочешь сказать, что это была разминка?
— Разминка для разминки, если точнее.
— Добейте меня, — пташка опять опала на руки подруг.
Гостиная грохнула смехом. Близнецы Уизли синхронно захлопали. Симус присвистнул.
— Теперь понимаю Малфоя и его слова, что с вами как в театре, — негромко проворчал Поттер под согласные угуканья других.
— Я всё слышу, Гарри! — пригрозила Виолетта, и тот с ухмылкой поднял руки, сдаваясь. — Ладно, живи уж. А я пошла умирать. Если завтра не проснусь — вы знаете, кого винить.
— Запишу на твоём надгробии: «Погибла от нехватки выносливости», — бросил ей вслед Локи.
Она обернулась. Одарила его взглядом, который должен был поджечь, но в котором плясали искры веселья.
И исчезла на лестнице в сопровождении хихикающей свиты.
Локи сделал глоток чая.
Проблема была в том, что это не игра. Не полностью.
Он видел, как Виолетта опиралась на перила — чуть сильнее, чем требовала роль. Её пальцы побелели на плече Лаванды. Под слоем его иллюзии, скрывающей тени под глазами и бледность кожи, она выглядела так, словно её только что вытащили из гроба.
«Остановка сердца», — напомнил он себе.
И вопрос был — что ещё остановилось вместе с ним.
Локи откинулся на спинку дивана, рассеянно скользя взглядом по гостиной.
Её предложение прозвучало на опушке, когда они уже собирались уходить. Второй перенос — восемь часов назад — оставил на ней порез на плече, который она перевязала молча и быстро. Отвратительно привычно. Маховик пульсировал золотом в его ладони, напитанный, готовый к ещё одному прыжку.
— Ещё раз? — спросила Виолетта.
И в её глазах плясал азарт. Тот самый, который он видел, когда она предложила объединить все четыре плана. Тот самый, который делал её опасной — не для других, для себя.
Это был момент, где стоило остановиться.
Локи этого не сделал.
Вместо этого посмотрел на неё — на эту маленькую смертную с глазами, в которых горело пламя восьми прожитых жизней, — и усмехнулся.
— А ты азартна, Виолетта.
— Ты не лучше.
«Нет, — мог бы ответить он. — Я хуже. Я знаю, чем это может закончиться, и всё равно хочу посмотреть, как отреагирует время и мир».
Но не ответил. Потому что ему нравилось ломать её прогнозы. Она ждала, что он остановит, откажет, скажет «нет». И как ожидаемо приятно было видеть её удивление, когда он протянул ей маховик.
— Проверим?
Третий перенос.
Четыре часа дня.
Мир размазался, собрался обратно — и Виолетта захрипела.
Локи помнил это с болезненной чёткостью. Как азарт в её глазах сменился болью. Как зрачки расширились, поглотив радужку. Как её тело изогнулось в агонии, и он едва успел подхватить её, прежде чем она рухнула на землю.
Судороги. Жар, бьющий сквозь кожу. Губы синеют. Пульс под пальцами — слабый, рваный, умирающий.
А потом — ничего.
Её сердце остановилось.
И мир вокруг...
Локи сжал кружку с чаем так, что костяшки побелели.
Он видел это. Чувствовал. На этот раз гораздо чётче, словно время специально замедлилось, чтобы продемонстрировать ему... Как реальность дрогнула, словно отражение в воде, в которую бросили камень. Цвета поблекли, звуки отдалились. Само время заскрипело, готовое рухнуть, схлопнуться, начать сначала.
Стрекоза пролетела мимо её безжизненного лица — и раздвоилась. Утроилась. На мгновение он видел девять стрекоз, пролетающих в этом месте, в этот момент, во всех девяти циклах, наслоившихся друг на друга.
Виолетта была якорем. Якорем времени. Якорем реальности.
И он держал в руках её остывающее тело, чувствуя, как мир расползается по швам.
Локи не помнил, как запустил её сердце. Не помнил заклинаний, жестов, слов. Только удар сейдра, грубый, неаккуратный, недостойный мага его уровня.
Только её хриплый вдох.
И медленное — мучительно медленное — возвращение красок в мир. Возвращение линейно текущего времени.
Локи не боялся. Это слово к нему не применимо. Страх — для тех, кто не контролирует ситуацию, а он всегда контролировал.
Но когда её глаза погасли, когда с угасанием жизни мир стал рушиться...
Что-то внутри дёрнулось.
Резко.
Неправильно.
И когда Виолетта очнулась.
Её взгляд скользнул по его лицу. Пустой. Незнакомый. Она смотрела на него так, словно видела впервые.
«Кто ты такой?»
Когда она надела маску ученицы Пожирательницы — так плавно, так безупречно, — и не узнала его...
В иной день Локи бы поаплодировал. Оценил мастерство. Отметил, как глубоко въелась в неё эта роль, если даже умирающий разум цеплялся за неё как за якорь.
Но не тогда. Не когда в её глазах не было узнавания. Не когда пташка смотрела сквозь него, видя кого-то другого — из другого времени, другой жизни.
Недопустимо.
Не здесь.
Не с ним.
Локи допил остывший чай и поставил кружку на столик. За окном сгущались сумерки. Младшие начали расходиться по спальням.
Её план был блестящим. Действительно блестящим. Четыре схемы, сплетённые в одну. И каждая усиливает другую. Когда они готовились, он препарировал их, разбирал, указывал на слабости — пташка с лёгкость, доказывающей продуманность, парировала его замечания. Итог — хаос, паника, ложные следы, указывающие во все стороны сразу. Пожиратели думают, что освобождают своего. Авроры видят союз, которого боялись. Министерство захлёбывается в ужасе. Аристократы боятся за свою безопасность. Мелкие, но всё же опасные, пешки безжалостно сброшены с доски.
А Барти Крауч-младший получает кинжал в грудь, так и не поняв, что его «спасители» — палачи.
Прекрасная работа, достойная его ученицы.
Локи слегка нахмурился на эту влезшую мысль.
Виолетта не была его ученицей.
Он лишь давал ей необходимый минимум для выполнения задачи. И натаскивал на соответствующий уровень выносливости, чтобы дожила до исполнения своей задачи. Скоро ещё поработает над её защитными навыками, чтобы не пошла искать себе других наставников.
«Ученица», — Локи покрутил это слово в голове и отбросил его.
Даже если брать в расчёт, что мидгардцы из-за своей короткой жизни воистину быстро учатся, в отличие от других народов. А Виолетта ещё и откорректировала своё сознание на поиск и впитывание знаний отовсюду.
Смертные не живут достаточно долго для подобных инвестиций.
Тем более сейчас ему нужно было решить одну проблему. Во время планирования он не стал заострять её внимание на этом. На тот момент он хотел увидеть, сможет ли она воплотить свой хаос.
Тем не менее её план делал его уязвимым.
Министерство магии Англии — трусливое стадо. Локи изучил их достаточно, чтобы понять: столкнувшись с неизвестной угрозой, они ищут не решение, а виноватого. Кого-то, на кого можно указать пальцем, кого можно обвинить, чтобы успокоить общественность.
Иностранец. Опекун ученицы из обычного мира. С неизвестной магией и подготовкой. Не уважающий их идиотские традиции.
Лорд Лоптр Одинсон был слишком удобной мишенью.
Не многие понимали значение его фамилии. Те, кто понимал — старые портреты, пара седых магов с дрожащими руками — предпочитали сливаться со стенами. Молчать. Не привлекать внимания. Не нарушать его инкогнито.
Но министр магии? Фадж был достаточно глуп, чтобы не знать. И достаточно хитёр, чтобы ухватиться за любую возможность сохранить кресло.
Здесь даже не помог бы второй слой его маски — высокое мидгардское происхождение в Скандинавском магическом мире с намёком на асгардские корни. Скорее в этом из-за страха увидят отягчающее.
Поэтому Локи внёс в план Виолетты одну правку.
Пташка предложила отступить на четыре часа назад — максимум, на который, по мнению местных магов, способен маховик.
Он настоял на восьми.
Авроры видели, как «агент Гидры» крутил колёсико. Раз, два, три, четыре — и исчез вместе с сообщниками.
Четыре оборота. Четыре часа. А значит, по их мнению, они перенеслись в полночь. И лорду Одинсону нужно алиби на это время.
Локи бросил взгляд на лестницу в спальни мальчиков.
Поттер всё ещё был здесь — проигрывал очередную партию Уизли, судя по его кислому лицу. Хорошо. У него есть время.
Он оставил на диване своего двойника, читающего книгу, с кружкой чая под рукой, и скользнул в невидимость. Никто не заметил. Никто никогда не замечал, если он не хотел.
Спальня мальчиков четвёртого курса встретила его запахом носков и недоеденных сладостей. Шесть кроватей по кругу, красные балдахины, разбросанные вещи.
Дорожный сундук Поттера стоял у изножья кровати. Незапертый. Без единой активной защитной конструкции.
«Наивный и доверчивый ребёнок», — Локи покачал головой. В его возрасте он уже знал три способа отравить того, кто посмел коснуться к его вещам.
Карта лежала под стопкой учебников. Потёртый пергамент, сложенный вчетверо, пропитанный сейдром.
Локи развернул её, не утруждаясь паролем. Просто потянул за одну из нитей зачарования — и карта послушно раскрылась перед ним.
Хогвартс расстелился на пергаменте: коридоры, лестницы, башни, подземелья. Точки с именами — профессора, студенты, призраки, домовики. Вот Поттер в гостиной. Вот Виолетта — уже в спальне девочек, неподвижная точка на кровати.
Он провёл пальцем по карте, вплетая в неё нить своего сейдра. Тонкую, почти незаметную. Распознавание.
Ожидаемо карта оказалась связана с замком.
Его коснулось любопытство древнее, но по-детски непосредственное. Хогвартс хотел знать.
Кажется, тот, кто создал этот артефакт, смог заинтересовать замок игрой в следилку. И теперь Хогвартсу было интересно присоединится ли он к ней.
Локи послал замку образ: две фигуры, одно имя. Взрослый — лорд Лоптр Одинсон. Ученик — Локи Одинсон. Разные роли. Одна игра. А ещё каждый его двойник, несущий его сейдр, будет носить его имя. А двойники, похожие на Виолетту, — её имя.
Хогвартс обрадовался. Согласился играть так охотно, что это было почти трогательно.
На карте теперь отображались две точки с его именем: одна — в гостиной, на диване; вторая — здесь, в спальне. Обе подписаны «Локи Одинсон».
«Хорошо».
Локи оценивающе посмотрел на пергамент и сделал себе мысленную пометку собрать похожую конструкцию, но не настолько посредственную и унылую.
Он свернул карту, вернул на место, под учебники. Поттер не заметит. Поттер вообще мало что замечает, кроме своих друзей.
— Мигси, — позвал он негромко.
Тихий хлопок и домовик появился перед ним. Большие глаза, оттопыренные уши, а на костюме вышитая «Л».
— Хозяин звал Мигси?
— Незаметно следи за хозяйкой. Вот, положи на её тумбочку.
Локи вытащил волшебную палочку Виолетты из кармана и протянул домовику.
— Но напомни ей, когда проснётся, что ей нельзя использовать магию. И передай, что я вернусь к завтраку.
Мигси кивнул, прижал палочку к груди, уши качнулись.
— А если что-то случится — зови меня через иллюзию в замке. На ночь я покину Хогвартс.
— Мигси понял, хозяин. Мигси будет следить.
Ещё один хлопок и домовик исчез.
Локи подошёл к окну. Толкнул раму, и та бесшумно открылась, впуская холодный вечерний воздух.
Мгновение и на подоконнике сидел чёрный ворон с изумрудными глазами. Он расправил крылья и вылетел в темнеющее небо.
Кабинет, ставший его временной базой. Окно оставлено приоткрытым — специально для таких визитов.
Локи скользнул внутрь, приземлился на пол, принял человеческую форму. Мысленная пометка: узнать о заказе на карбонадо. Ему нужен свой вход в дом, не заставляющий бегать по коридорам или летать вокруг замка, чтобы добраться до входа.
Чемодан лежал на полке книжного шкафа, уменьшенный до размера портсигара. И прятался среди книг на случай, если кто-то всё-таки сможет зайти в этот кабинет.
Иногда пташка чрезмерно осторожна.
Хотел бы он посмотреть на того, кто справился бы с его защитой вокруг этого помещения. Локи вернул чемодану нормальный размер, открыл крышку и спустился по лестнице. Он, не задерживаясь, прошёл в мастерскую и сразу к центральному столу, на котором продолжали лежать артефакты времени.
Из кармана он достал маховик. И вновь всмотрелся в него.
Артефакт изменился. Золотой песок внутри спрессовался и уменьшился в объёме. Но ещё и приобрёл отчётливый зеленый оттенок. Стекло помутнело. Механизм больше не гудел от силы — он молчал, истощённый, выпитый досуха. И песок уже тянул силы из окружения, особенно из него.
Локи положил маховик на стол и раскрыл журнал наблюдений.
«Перенос №3. Двенадцать часов.
Плата: клиническая смерть субъекта (предположительно: электрошок, узнать, какой цикл). Восстановление сердечной деятельности — принудительное, внешнее воздействие.
Состояние артефакта после переноса: истощение рунной конструкции, изменение структуры песка, поглощение любой внешней энергии.
Гипотеза: жизненная сила субъекта также является энергией для песка, ускоряющей его восстановление».
Он отложил перьевую ручку и посмотрел на маховик. Требовался его ремонт. Замена песка внутри. Виолетта справится. Когда восстановится.
Локи закрыл журнал и повернулся к другим маховикам, готовым к использованию.
Его рука потянулась к одному из них.
Он остановился.
Соблазн.
Он чувствовал его — острый, манящий, почти физически ощутимый. Решать вопросы с помощью времени было... правильно. Естественно. Как дышать. Как плести иллюзии. Как прятать правду за ложью, а ложь за правдой.
И у него не было сдерживающего фактора. Никаких травм из прошлых циклов. Никакой платы, которую потребует песок. Он мог крутить это колёсико снова и снова, отматывая часы, дни, недели — и мир послушно подчинялся бы, пока у него есть сейдр.
«А ведь так и становятся магами времени», — подумал он, глядя на золотистый блеск артефакта.
Сперва — благородное желание спасти жизнь. Потом — маленькое исправление. Затем — ещё одно. А потом ты уже не можешь остановиться, потому что мир без твоего контроля кажется... несовершенным.
— Иронично.
Локи взял маховик.
Холодный металл лёг в ладонь. Песок внутри мерцал золотом. И никаких намёков на загадочные зелёные потоки энергии, которые точно не были связаны с Иггдрасилем.
Маховик времени следовало оставить здесь, под защитой. Но ему нужна была страховка. Ему нужен был способ выиграть время. Он не мог допустить десятый цикл.
Это было разумно. Логично. Практично.
Это не было зависимостью от Времени. Он сможет остановиться. Не поддастся этому притяжению. Не зайдёт далеко.
«Вся проблема лишь в хрупких мидгардцах».
Локи отпустил артефакт.
Со второго раза.
В свой пространственный карман.
Туда, где лежали метательные ножи, склянки с зельями для Виолетты, парочка целительских камней для него и другие мелочи.
Локи бросил последний взгляд на истощённый артефакт на столе, на чашу с песком, другие маховики. И решительно отвернулся, направившись к выходу.
Его ждала другая проблема. Он допустил ошибку, взяв Виолетту за мерило местных магов. Раздражающую ошибку.
Болото оказалось куда глубже.
Ночные часы в Выручай-Комнате, из-за нытья Хогвартса. Мемуары директоров, старые документы, которые комната охотно предоставила благодаря его статусу — все они показали истинную картину. Деградация. Системная, глубокая, опасная, учитывая надвигающиеся события.
У него всё сильнее создавалось впечатление, что Мидгард упрямо стремился к самоубийству.
До полуночи оставалось достаточно времени. А кое-кого давно следовало навестить.
* * *
Председатель Чжан Вэймин шёл к выходу неспешным шагом человека, который честно отработал свой день и заслужил вечер в кругу семьи. Внуки ждали его к ужину. Младшая, Мэйлинь, обещала показать новый фокус с превращением чайных листьев в бабочек. Старший, Цзянь, хотел обсудить зимнюю стажировку в Отделе международного сотрудничества.
Простые радости. Якорь, который держал его в здравом уме посреди политических бурь.
Фойе Международной Конфедерации Магов, перешедшее на дневной цикл западного полушария планеты, казалось почти уютным. Потолок — сотни метров звёздного неба приглушённо мерцал. Музыка арф с верхних галерей ласкала слух. Сотрудники из восточного полушария расходились по домам, а западная смена заступала на посты.
Вэймин прощался с каждым встречным: кивок охраннику, улыбка секретарю, пара слов коллеге. Семьдесят лет дипломатической карьеры научили его: мелочи имеют значение. Люди запоминают, когда ты помнишь их имена.
— Председатель Вэймин!
Голос раздался прямо перед ним. Молодой, уверенный, с ноткой веселья.
Вэймин поднял глаза, и его бровь дёрнулась. Непроизвольно. Он немедленно взял себя в руки, но секундная заминка не укрылась от собеседника.
Принц Локи, предпочитающий скрывать имя под двухслойным псевдонимом Лоптра Одинсона, стоял перед ним, словно материализовался из воздуха. Высокий, чёрноволосый, с улыбкой настолько обаятельной, что от неё немедленно хотелось проверить, целы ли карманы и не подписал ли он с ним рабский договор. Изумрудно-зелёная рубашка, чёрный сюртук, идеальная осанка человека, который никогда в жизни не сутулился.
— Как удачно я зашёл, — произнёс принц тоном, не оставлявшим сомнений: «удачно» тут было спланировано до последней секунды. — Вы-то мне и нужны, Председатель.
— Лорд Одинсон, — Вэймин изобразил сдержанную улыбку. Где-то внутри вечер с внуками тихо простонал и умер. — Какая неожиданная встреча.
— Неожиданная? — принц приподнял бровь. — Я бы сказал — своевременная. Вы ведь не торопитесь?
Это не было вопросом. Вэймин знал, как звучат вопросы, и это был не он.
— Я как раз направлялся...
— Домой, разумеется. Но я, видите ли, не ужинал, — Одинсон развернулся и мягко, но неумолимо увлёк его обратно в здание. — Составите мне компанию? В ресторане или у вас?
Вэймин открыл рот, чтобы ответить.
— Да, вы правы, — принц кивнул, словно услышал то, чего он не говорил. — Лучше у вас. Разговор будет... обширным.
Чжан мог бы возразить. Мог бы сослаться на занятость, усталость, семейные обязательства. Мог бы мягко, но твёрдо отказать — он был Председателем, в конце концов, а не мальчиком на побегушках. У него не тот возраст.
Но он слишком хорошо помнил их первую встречу. Помнил, как молодой аристократ с безупречными манерами представился «младшим сыном Одина». Помнил, как старые портреты в зале приёмов застыли от ужаса. Как древний гобелен с генеалогией множества магических родов начал светиться, открывая королевскую ветвь над всеми ними.
Помнил имя, о котором восторженно и в то же время испуганно рассказывали ему библиотекари, ссылаясь на видения медиумов, когда он спросил об Асгарде и королевской семье.
Локи.
Принц Асгарда. Бог обмана, огня и магии. Трикстер. Тот-кого-лучше-не-злить.
А Древняя, чьей аудиенции было практически невозможно добиться, соизволила дать совет — относиться с уважением к асгардцу. Ведь однажды Мидгард вновь откроется и только милость и покровительство Верховного мага Иггдрасиль могли уберечь их от гнева короля Асгарда.
Вэймин улыбнулся чуть шире: на губы легла профессиональная улыбка, отточенная десятилетиями.
— Буду рад составить вам компанию, лорд Одинсон.
Взмах палочкой. Серебристая лиса соткалась в воздухе и повернула изящную морду к хозяину.
— Ужин на двоих в мой кабинет, — произнёс Вэймин. — И вино.
Лиса метнулась прочь, растворяясь в воздухе.
Второй взмах — и второй патронус унёсся к дому, к жене, к внукам с сообщением: «Задержусь. Не жди».
Одинсон наблюдал за этим с видом вежливой заинтересованности.
— Прекрасная работа, — заметил он. — Лиса. Символично для дипломата.
— Символично для того, кто научился выживать среди волков, — Вэймин указал на лифт. — Прошу.
Мэйлинь расстроится. Но бабочки из чайных листьев подождут.
Принц Асгарда — нет.
Лифт поднимал их на верхние этажи. Кабина была просторной, отделанной красным деревом и золотом, с зачарованным окном, показывающим панораму парка и ближайших окрестностей.
Разговор тёк легко — слишком легко.
Принц расспрашивал о мелочах: как прошёл день, как часто происходят собрания всех представителей, правда ли, что в буфете МКМ подают лучший торт «Прага» на континенте, как продвигается подготовка к Турниру Трёх Волшебников со стороны Конфедерации. Даже «удивился» отсутствию возле Хогвартса правоохранительных сил, которые помогли бы с обеспечением безопасности детей. Вэймин отвечал, обещал уточнить вопросы и мысленно делал заметки взгреть организаторов, задавал встречные вопросы, получал уклончивые ответы.
Они оба знали, что это разминка. Прощупывание. Танец, в котором каждый шаг имеет значение.
Кабинет Председателя располагался на последнем этаже — просторное помещение с панорамными окнами. За стеклом плыли туманные вершины Хуаншань — священные горы, которые он помнил с детства. Иллюзия, конечно. Но утешительная.
В соседней комнате располагался обеденный зал для таких приёмов. Круглый стол на восемь персон, приглушённый свет и уютная атмосфера.
Домовики принесли ужин: утка по-пекински, димсамы, рис. Для гостя — что-то северное, элегантно сервированное. И торт «Прага», который принц пожелал оценить.
Они сели друг напротив друга. Вино наполнило бокалы.
— Превосходная утка, — заметил принц. — Ваш повар?
— Императорская школа кулинарии. Три поколения служили моей семье.
— Традиции, — Одинсон кивнул.
Разговор скользил по поверхности. Погода. Архитектура. Кухня. Ничего важного.
Но темы постепенно сходились. Школы. Традиции обучения. Подходы к воспитанию молодых магов.
— Как вы сами учились, Председатель? — спросил принц, поднимая бокал. — Если не секрет.
— Частное образование, — Вэймин откинулся на спинку стула. — Моя семья достаточно обеспечена, чтобы позволить детям лучшее. Персональные наставники, доступ к семейной библиотеке, практика с мастерами различных дисциплин. Стажировки при дворе.
— При дворе?
— Императорском. До революции, — Чжан позволил себе ностальгическую улыбку. — Другие времена. Другой мир.
— А школы в Китае есть?
— Школы дают базу, — он выбирал слова осторожно. — Хорошую базу. Но... ограниченную.
Принц кивнул, не комментируя, лишь задумчиво покрутил бокал в пальцах. Вэймин благоразумно не стал спрашивать в ответ. Ответ наверняка включал бы упоминания о временах, когда Китая ещё не существовало.
Они перешли в кабинет с бокалами в руках, устроились в креслах у камина. Огонь — ненастоящий, но приятно тёплый — отбрасывал пляшущие тени на стены.
— Я хотел бы пригласить несколько человек, — сказал принц Локи, словно эта мысль только что пришла ему в голову. — Тех, кто отвечает за образование в Конфедерации.
Председатель моргнул.
— Сейчас?
— Почему нет? — Одинсон пожал плечами. — Вечер длинный. Вино хорошее. Разговор обещает быть интересным.
«И ты не оставляешь мне выбора», — подумал Вэймин.
Вслух он связался с секретарём.
Первыми прибыли чиновники из отдела образования. Профессор Илона Сабо — седовласая ведьма с острым лицом — вошла с выражением сдержанного недовольства. За ней Аластор Фенвик, её заместитель, грузный маг с пышными усами. Следом — ещё трое: архивариус, специалист по учебным программам, кто-то из комитета по безопасности.
— Председатель, — Сабо кивнула. — Надеюсь, вызов оправдан. Мы не американцы, чтобы работать по их расписанию.
— Организация, насколько мне известно, работает круглосуточно, — заметил принц Локи. — И угрозы не сверяются с часовыми поясами.
Сабо окинула его оценивающим взглядом.
— Лорд Одинсон. Чем обязаны?
— Образованием, — он улыбнулся. — Точнее — его отсутствием.
Вэймин наблюдал, как принц мягко, почти незаметно берёт управление разговором. Вопрос здесь, замечание там. Уточнение, которое заставляет собеседника задуматься.
Через полчаса поставленный между креслами стол оказался завален пергаментами.
Принц Локи потребовал сравнительный анализ учебных программ. Текущих — и столетней давности. Двухсотлетней. Пятисотлетней. Архивариус, сначала недовольный поздним вызовом, теперь метался с помощниками между библиотекой и кабинетом, принося всё новые документы.
— Вот, — принц развернул очередной свиток. — Хогвартс, пятнадцатый век. Список дисциплин. Не все обязательны, но если был дар и предрасположенность, то их помогали раскрыть.
Сорок семь позиций. Вэймин пробежал глазами первые строки и почувствовал, как холодеет в груди.
Магия крови. Некромантия. Демонология. Магия жизни. Музыкальная магия. Женская магия. Боевая магия. Ритуалистика. Алхимия. Анимагия. Древние языки. Магия стихий. Зачарование. Плетение магии. Пространственная магия...
«Пространственная магия была полноценной дисциплиной? Почему урезали до нескольких уроков на Заклинаниях?»
Пальцы на пергаменте сжались чуть сильнее, чем следовало.
— А теперь — современная программа, — принц положил рядом другой документ, список на котором уместился лишь на половине листа.
— Некоторые дисциплины были запрещены по веским причинам, — Сабо выпрямилась. — Некромантия и демонология, например...
— Где вы найдёте специалистов по демонам, когда откроется портал? — перебил принц. — Кто будет упокаивать нежить, если некромантия под запретом?
В комнате на мгновение стало тише.
Даже те, кто не участвовал в разговоре, перестали листать пергаменты.
— Есть некроманты в сообществах, которые не подчиняются МКМ...
Принц медленно повернулся к Фенвику, который уже покрылся красными пятнами.
— Повторите. Ваша безопасность зависит от чужих специалистов?
Вэймин видел, как меняются лица чиновников. Сначала — возмущение. Потом — растерянность. Наконец — понимание, что их аргументы рассыпаются один за другим.
Одинсон не спорил. Он препарировал. С хирургической точностью вскрывал противоречия, обнажал слабости, показывал абсурдность запретов, которые десятилетиями казались разумными. И, судя по едва заметной усмешке, получал от этого искреннее удовольствие.
— Пригласите директоров, — велел принц, когда стол уже тонул в документах. — Из крупнейших школ вашей Конфедерации. Послушаем мнение тех, кто действительно работает с образованием детей.
Вэймин не стал спорить.
Директора прибывали один за другим, но далеко не все.
Первым прибыл Дамблдор с достоинством человека, для которого ночные вызовы — привычная часть жизни. Длинная борода, полумесяцы очков, мантия глубокого синего цвета с серебряными звёздами.
Вэймин тяжело посмотрел на старого друга. На месте Председателя должен был сидеть и обливаться потом под взглядом принца именно Дамблдор, а не он. Выборы были в этом году, но Альбус снял свою кандидатуру из-за проблем со здоровьем. А Вэймин теперь должен был вести тонкую игру с Верховным магом, скрывающимся под скандинавскими титулами.
— Чжан. Лорд Одинсон, господа и дамы, — Дамблдор кивнул всем, занимая кресло у камина. — Я заинтригован. Но теперь, признаюсь, немного обеспокоен.
— Обеспокоены? — принц Локи приподнял бровь.
— Вы не производите впечатления человека, который тревожит занятых людей без веской причины.
— Это комплимент?
— Это наблюдение.
За ним — мадам Максим, величественная и недовольная: её явно вытащили с какого-то приёма, судя по вечернему платью.
Каркаров появился хмурый и настороженный, как человек, привыкший ждать подвоха.
Потом потянулись другие: директор Ильверморни — сухощавая женщина с цепким взглядом. Представитель Колдовстворца — хмурая ведьма с посохом и с военной выправкой. Старейшина Уагаду — высокий африканец в традиционных одеждах. Глава Махотокоро — крошечная японка, древняя, как острова.
Их ввели в курс проблемы. Показали документы, сравнения, списки.
И Вэймин наблюдал, как меняется атмосфера.
Директора понимали. Они видели это изнутри: ограничения, запреты и, конечно же, бюрократию. Они годами бились о стену, которую чиновники МКМ и Министерства называли «стандартами безопасности». Стену, которую Председатель до этого даже не видел.
А теперь кто-то — кто-то с достаточной властью и достаточным безразличием к последствиям — говорил вслух то, что они думали.
— Магия крови — одно из направлений целительства, — говорила Максим. — В Шармбатоне даже упоминание на уроках вызывает скандалы. Родители пишут жалобы.
— В Уагаду мы сохранили элементалистику, — африканец качал головой. — Но в таком урезанном виде, что толку мало. Ученики знают теорию, но не могут применить.
— Колдовстворец изучает тёмные искусства, — процедила русская ведьма. — Под таким надзором, что проще не изучать вовсе.
— МАКУСА запретила половину дисциплин после Салема, — директор Ильверморни сцепила пальцы. — Мы до сих пор не преподаём легилименцию. После того, как её использовали на... Сами понимаете.
— Понимаю, — принц кивнул. — Вы боитесь инструмента, потому что кто-то однажды использовал его во зло. Логично. Давайте запретим и огонь — им тоже можно сжечь человека.
Он всмотрелся в их лица.
— И чего вы добились этим страхом? — голос Одинсона был негромким, но каждое слово падало в тишину. — Поколения магов, которые не умеют защищаться. Которые при виде настоящей угрозы будут бежать, потому что вы не научили их стоять.
Принц не дал себя перебить и продолжил:
— Традиция запрещать знания — это не традиция. Вы и так привязали свою магию к палочкам и посохам, без которых вы бессильны. Вы боитесь магии в ваших руках и венах! Это трусость, растянутая во времени.
Фенвик вскинулся:
— Некоторые знания опасны!
— Всё опасно. Кухонный нож можно использовать для убийства. Запретим ножи?
— Это демагогия!
— Это логика. Та самая, которой вы разучились пользоваться.
Сабо не вскочила. Не повысила голос. Она просто выпрямилась в кресле — и в этом движении было что-то такое, что разговоры стихли сами.
— Прага, — сказала она. — Тысяча шестьсот двенадцатый год. Демонолог третьего ранга потерял контроль над сущностью, которую вызвал для «защиты города». Четыреста семьдесят три человека. Из них сто двенадцать — маги. Я могу продолжить. Скандинавия, тысяча семьсот восемьдесят четвёртый. Некромант, убеждённый в собственном мастерстве, открыл канал, который не сумел закрыть. Эпидемия нежити накрыла три провинции. Её подавляли восемь лет.
Она сделала паузу. Обвела взглядом стол.
— Эти запреты писали не трусы, лорд Одинсон. Их писали люди, которые видели. Которые хоронили. Которые потом не могли спать. Вы называете это традицией невежества — я называю это памятью. Разница, как мне кажется, существенная.
Принц слушал с выражением мага, который даёт противнику договорить из вежливости, не из уважения.
— Память, — повторил он. — Значит, в тысяча шестьсот двенадцатом демонолог третьего ранга потерял контроль. И ваш вывод — запретить демонологию. Не улучшить подготовку. Не ввести стандарты допуска. Не создать систему надзора. Запретить.
Он наклонился вперёд.
— Профессор Сабо. В тысяча семьсот восемьдесят третьем году простые смертные запустили первый воздушный шар. Он упал и сгорел. Вы знаете, что они сделали? Построили второй.
Маги переглянулись.
— Ваша «память» — это не мудрость. Это рефлекс. Разница тоже, как мне кажется, существенная.
Вэймин видел, как чиновники сжимаются под этим напором. Как директора — сначала осторожно, потом всё увереннее — присоединяются к критике.
Дамблдор поднял руку, привлекая внимание.
— Лорд Одинсон прав, — его голос был тихим, но весомым. — Я борюсь с этой системой полвека. Но реформы — не война. Их нельзя выиграть одним ударом.
Принц повернулся к нему. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Расскажите, директор. Что именно вы пытались изменить?
И Дамблдор рассказал.
О предложениях, которые тонули в бюрократии. О компромиссах, выхолащивающих реформы до бессмысленности. О страхе — страхе чиновников, родителей, министерств — страхе любых перемен. И если он проталкивал предложение в МКМ, то его не пропускали уже в Министерстве магии Англии.
Максим присоединилась, повествуя о борьбе за дисциплины ментальной магии, в изучении которых так нуждаются ученики её школы. Каркаров, нехотя, но честно рассказал о его попытках вернуть боевую магию.
— В Махотокоро мы сохранили искусство боевых чар, — голос главы японской школы был тихим, но каждое слово падало как капля в пустой колодец. — Но только для старших курсов. И только в теории. Практика... запрещена после инцидента сорок третьего года.
— Какого именно? — уточнил Одинсон.
Старая японка улыбнулась тонко и без тепла.
— Того, о котором договорились не помнить.
Африканец говорил о том, что сохранили, и о том, что потеряли. Американец — о Салеме и его тени, которая легла на поколения.
Принц Локи слушал. Направлял. Задавал вопросы, которые заставляли говорить дальше.
А потом неожиданно подметил:
— И во всём этом я слышу, как вы делите детей на сорта. Делите магов на сорта. И называете это системой.
Тишина.
— Не отрицайте. Старые семьи — с библиотеками, с частными наставниками, с доступом к знаниям. Даже если они запретны, но сохранены в их тайных хранилищах. И самомнением, которое совершенно не подкреплено реальной силой. И все остальные — грязнокровки, не так ли? Те, кому положены лишь крохи с их стола.
— Термин «маглорождённые» более уважительный, — начал кто-то из чиновников, нервно поправляя мантию. — «Грязнокровки» — это оскорбление.
Принц Локи тихо, с удовольствием рассмеялся. Этот звук заставил чиновника вздрогнуть.
— Уважительный? — Одинсон чуть склонил голову, разглядывая его как забавное насекомое. — «Магл» в вашем языке означает «простак». Ваше «маглорождённые» — это всё то же оскорбление, просто завёрнутое в лицемерную вежливость. Вы презираете их ничуть не меньше, просто делаете это более изящно. А это, разумеется, куда хуже.
Чиновник открыл рот. Закрыл.
— Дети с магией — это дар, — принц говорил теперь тише, но каждое слово падало как молот. — Будущее вашего вида. Но вы их давите, сковываете, не даёте раскрыть крылья. А когда налетают стервятники — спасаете только своих птенцов. Тех, кто пришёл из обычного мира... Вы просто отворачиваетесь, когда их рвут.
Вэймин смотрел на лица вокруг. На лицах директоров согласие, горечь и разгорающаяся надежда. Чиновники же были растеряны и обижены, но в их движениях читался страх.
Сабо снова взяла слово — на этот раз быстрее, с лёгким раздражением в голосе, которое она не успела спрятать.
— Вы говорите о равенстве, лорд Одинсон. Красиво говорите. Но позвольте вас спросить: что произойдёт, если мы завтра откроем доступ к некромантии, демонологии, магии крови? Кто первым получит лучших учителей? — она не ждала ответа. — Старые семьи. Те, у кого есть библиотеки, связи, деньги на частных наставников. Маглорождённые получат право знать, что эти дисциплины существуют — и не получат ничего больше. Мы хотя бы выравниваем поле. Единая программа — единый старт.
Помощник рядом с ней закивал.
— Ограничения защищают тех, кто без них окажется ещё слабее, — добавил он.
Принц посмотрел на помощника так, что тот мгновенно нашёл что-то интересное в своих записях.
— Единый старт, — Одинсон произнёс это с интонацией человека, который разбирает на части красивую, но неработающую конструкцию. — Единый старт на низком уровне — это не равенство. Это совместная слабость.
Он встал, прошёл вдоль камина.
— Старые семьи уже имеют доступ. Прямо сейчас. Пока мы здесь сидим. В их библиотеках стоят книги по некромантии, демонологии, ритуалистике — с закладками и пометками на полях. Запреты МКМ их не касаются. Они касаются только тех, у кого нет библиотек.
Он остановился напротив Сабо.
— Вы не выравниваете поле, профессор. Вы строите красивый забор вокруг пустого участка. И называете это справедливостью.
Побелевшие пальцы на подлокотнике. Пауза чуть длиннее нужного.
— Вы рассуждаете как человек, которому не приходилось нести ответственность за последствия, — произнесла она наконец, тихо и жёстко. — Реформы легко предлагать. Их последствия расхлёбывают другие.
Вэймин мог признать, что это был хороший ход. Вот только на губах принца Локи зазмеилась улыбка.
— Справедливо, — сказал Одинсон ровно. — Поэтому я и предлагаю рабочую группу. С конкретными людьми, конкретными сроками и конкретной ответственностью, — взял он паузу. — Вы войдёте в неё, профессор. Ваша «память» нам понадобится. Чтобы мы знали, каких именно ошибок не повторять.
Сабо открыла рот. Закрыла.
Это было приглашение, от которого невозможно отказаться, не признав, что ты просто боишься.
— Это потребует времени! — возмутился один из чиновников.
— Которого у вас нет.
Голос принца стал жёстче.
— Четверо пропавших детей. И это только те, о ком мы знаем! Чёрная метка над стадионом. Слухи о возвращении тёмных сил. Вы думаете, мир будет ждать?
Он осмотрел их лица.
А потом произнёс слова, от которых у Вэймина похолодело внутри.
— Мир не будет ждать. У вас уже нет времени! Всё, это лишь мелочи. Детские игры. Настоящая угроза — впереди.
Принц Локи вновь прошёлся вдоль камина. Огонь отбрасывал на его лицо резкие тени.
— Скажите мне, — его голос, неожиданно, стал почти мягким, — кто-нибудь из вас слышал о Конвергенции?
Повисло густое молчание, наполненное переглядыванием.
— Очаровательно, — едко прокомментировал Одинсон.
— Мы были бы благодарны, если бы вы просветили нас, — мягко заговорил Дамблдор. — Если судить по значению слова, это что-то связанное с неким «сближением»?
Принц Локи повернулся к нему.
— Верно, — склонил голову он к плечу, а затем выпрямился, встав перед камином, сложив руки за спиной. — Конвергенция — это сближение миров. Космическое событие, которое происходит каждые пять тысяч лет.
Вэймин выпрямился в кресле. Описание отозвалось в памяти чем-то смутно знакомым — и от этого стало только хуже.
— Миры выстраиваются в ряд, как ваш парад планет, — продолжал Одинсон. — В результате магического резонанса, грань между ними истончается. Открываются порталы. Разломы прорезают ткань пространства.
— Когда? — осторожно спросил Председатель.
— Через десятилетие — может, два — эти разломы станут достаточно большими, чтобы пропустить гостей.
Одинсон неприятно усмехнулся, смотря на них.
— Например, придут муспелы. Это огненные великаны, если вы не знали. Могут прийти ледяные великаны — йотуны. Представители Альвхейма. Такие, как например, фейри Неблагого двора — те самые, о которых вы рассказываете детям страшные сказки.
Кто-то нервно хихикнул. Принц не обратил внимания.
— Драугры из Хельхейма. Умертвия, которые восстают, потому что дыхание смерти пропитывает воздух.
Кто-то тихо выругался. Почти неслышно. Но в тишине это прозвучало громче крика.
— Вымораживающие холода Нифльхейма. Жар Муспельхейма, способный выжечь континент. Не говоря уже о фауне иных миров.
Он обвёл их взглядом.
— Как вы собираетесь их остановить? Кто будет упокаивать нежить, если вы запретили некромантию? Кто изгонит демонов, а муспелов можно именно так классифицировать, если демонология — под запретом? Кто сдержит разломы и стихии, пока они не нарушат экосистему планеты? Кто-то из вас ещё помнит, как держать меч против фейри? Есть ли вообще у вас мечи?
Тишина звенела.
И никто не перебивал.
— Вы боитесь, что кто-то призовёт демона, — голос принца стал холоднее. — Они сами придут. Через несколько лет. А вы не готовы.
Вэймин вытер пот со лба.
— Это... это реальное событие? — его голос прозвучал глухо. — Вы говорите о реальной угрозе?
— Песнь Конвергенции уже пронзает потоки пространства. Разломы появляются. Малые, пока. Но они растут. И это процесс только нарастает.
И Вэймин понял.
Через один из таких разломов в их мир и пришёл сын Одина.
И Конвергенция, вероятно, полностью разрушит защиту Земли.
И тогда на них обрушится ещё и гнев Асгарда.
Принц Локи иронично заметил:
— Изучите хроники пятитысячелетней давности, если сомневаетесь. Такие потрясения всегда остаются в записях народов.
Чжан тяжело сглотнул, чувствуя, как внутри расползается липкий холод. Его старший внук сейчас выбирал престижную стажировку в МКМ. Младшая только-только делала первые шаги в магии.
Десять или двадцать лет... Эта беда придёт, когда его Мэйлинь ещё будет так юна. Только начнёт свой взрослый путь. Как он мог её защитить, если даже в его семейной библиотеке нет ничего про описанных существ. Ведь ледяные великаны — всего лишь миф. Демоны — забытая в веках угроза.
А Асгард их не защитит, ведь они сами нарушили древние обеты и закрылись от царства богов.
«О чём только думало древнее собрание?»
Председатель застыл под взглядом принца Локи.
— Древняя не говорила, — негромко заметил Вэймин. — Не предупреждала нас о такой угрозе.
Не говорила. Но дала совет, как избежать гнева Одина. Подчеркнула, что им нужно покровительство Верховного мага.
Взгляд Чжана остановился на принце Локи, в глазах которого застыло что-то пугающее.
— Древняя, — медленно повторил Одинсон. — Колдунья Камар-Таджа. Хранительница Санктумов. Высший маг Мидгарда.
Вэймин кивнул.
— Она... никогда не упоминала о Конвергенции.
— Тогда мне придётся вновь поговорить с ней, — голос принца стал ледяным, — о неготовности магов выполнять свой долг. О том, что они даже не знают о своём долге.
Он повернулся к собравшимся.
— Для чего существуют маги? — спросил он, всматриваясь в их лица, и дал ответ: — Для защиты мира, пригодного для жизни. Планеты. Для этого вам дан этот дар. Не для того, чтобы прятаться за стенами запретов и трястись от страха перед собственной силой. У вас нет времени на размышления. Либо вы действуете сейчас — либо в скором времени станете историей.
Дамблдор медленно кивнул и, разумеется, видя возможность, сразу ухватился за неё.
— Раз уж Конфедерация готова нас поддержать. То я готов возглавить рабочую группу по пересмотру программы Хогвартса.
— Шармбатон присоединится, — Максим выпрямилась. — Мои преподаватели давно просят расширить курс практической магии.
— Дурмстранг, — Каркаров скривился, но кивнул. — Хотя бы потому, что я устал объяснять, почему наши выпускники сильнее, но боятся это показать.
Один за другим директора присоединялись. Даже чиновники — подавленные, растерянные — не возражали.
Почти все.
Сабо молчала, но её пальцы побелели на подлокотнике. Вэймин знал этот взгляд — она запоминала. И будет сопротивляться потом, когда принц уйдёт, через бумаги, процедуры, бесконечные согласования.
И тем не менее он смотрел на происходящее с чувством, которое ему не понравилось, как только он его опознал.
Принц Локи за один вечер сделал то, чего другие люди не могли добиться годами. Заставил директоров говорить. Заставил чиновников слушать. Превратил неформальный ужин в начало реформы.
«Или в начало чего-то другого, — подумал Вэймин. — С богами никогда не знаешь».
— Предлагаю встретиться через неделю, — сказал Одинсон. — В следующее воскресенье. К тому времени каждый подготовит конкретные предложения. Не общие слова — конкретику. Какие дисциплины вернуть. Где найти преподавателей. Обсудим методику преподавания: у каждой дисциплины свои особенности.
— Неделя — короткий срок, — возразил кто-то.
— Дети пропадают сейчас. Угрозы растут сейчас. У вас нет роскоши долгих раздумий. Неделя — уже много.
Вэймин устало потёр переносицу. Всё ещё были те, кто не видел нависшую угрозу. Даже в лице стоявшего перед ними принца.
Но не прошло и пяти минут, как сын Одина уже получил согласие всех присутствующих. И разумеется, он на этом не остановился.
— В продолжение вопроса о безопасности и о «сортах» детей, — принц повернулся к Дамблдору. — Моя воспитанница упоминала, что на третьем курсе ей выдали маховик времени. Для посещения дополнительных занятий.
Дамблдор кивнул:
— Мисс Морроу — исключительно одарённая ученица. Она справилась превосходно.
— Не спорю. У Виолетты талант к обучению. Мой брат сейчас занимается ею, и он впечатлён. Но это не отвечает на вопрос: почему? Она справилась, — принц Локи повторил с нажимом. — А сколько не справились? Сколько детей потерялись во времени, стёрли себя из реальности?
Тишина стала ощутимой.
— Это... — один из чиновников облизнул губы. — Это конфиденциальная информация.
— Были случаи, — перебил Одинсон. — Я вижу это по вашим лицам. Были. И вы всё равно продолжаете выдавать эти артефакты детям.
— Маховики необходимо заряжать, — вырвалось у второго чиновника.
И осёкся под взглядом Вэймина.
Но было поздно.
Принц Локи подался вперёд. Его магия — до этого момента сдержанная, почти незаметная — шевельнулась. Воздух в комнате стал тяжелее.
— Заряжать, — повторил он медленно. — Объясните.
— Лорд Одинсон... — начал Вэймин, пытаясь подобрать правильные слова.
— У моей воспитанницы был этот артефакт, — голос Одинсона стал тихим, но от этой тишины по спине бежали мурашки. — Она носила его целый учебный год. Я хочу знать, чем именно она рисковала. И, возможно, всё ещё рискует.
«Или скорее вы взяли эту девочку в воспитанницы именно поэтому?» — предположил Чжан.
Чиновники смотрели на Председателя. Вэймин понимал: они ждут, что он откажет. Сошлётся на секретность. Закроет тему.
Но Земле нужна была поддержка принца Локи. Статус первородного мага — официальное обозначение для пришельцев из девяти миров — уже даровал широкий доступ к информации. Но история с песком времени была закрыта гораздо более суровыми ограничениями.
Вэймин всмотрелся в лица присутствующих и внезапно осознал, что здесь и сейчас в его кабинете находилась половина тех, кто хранил это страшное знание в этом веке.
«Одинсон здесь за информацией. А не из-за реформы, ради которой собрал их всех. И он уже очень близок».
Холод охватил его изнутри.
Только опыт десятилетий дипломатической службы позволил ему взять себя в руки.
— Лорд Одинсон имеет допуск, — негромко, но уверенно произнёс Вэймин.
Все повернулись к нему.
— Но...
— Статус первородного мага, — Председатель встретил взгляд своих сотрудников, — даёт доступ к информации высшего уровня. Согласно договорам, подписанным... задолго до основания МКМ.
Вэймин мрачно смотрел, как побелел всё понявший Фенвик, испуганно уставившийся на принца и беззвучно повторивший «Одинсон».
— Тем не менее, я должен просить покинуть нас тех, кто не давал клятвы, — велел Председатель.
Через пять минут остались лишь старшее руководство отдела образования и директора европейских школ, которые были посвящены из-за необходимости проводить подобную практику с артефактами времени. Директора других школ благоразумно предпочли удалиться, ведь Одинсон спрашивал лишь про маховики времени, а не про другие конструкции.
— Рассказывайте, — принц Локи откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу. — Я слушаю.
Дамблдор снял очки. Протёр стёкла. Его лицо выражало усталость человека, который слишком многое видел.
— Мы не можем рассказать многое из-за клятв, прошедших века. И это долгая история, лорд Одинсон.
— У нас есть время.
Старый директор вздохнул.
— Когда-то существовал артефакт, — начал он. — Один. Могущественный. Глобально влиявший на время. Он представлял... соблазн. И угрозу. Огромную угрозу.
— Его разрушили, — добавил Вэймин. — Результатом стал песок времени.
Одинсон кивнул. Его лицо было непроницаемым, но что-то в глазах... понимание?
— Логично. Разделить силу, чтобы никто не владел ею целиком. Я видел подобные решения.
— Но песок... — Дамблдор покачал головой. — Песок в чистом виде был почти так же опасен. Он поглощал магию, истощал магические источники. Пытался собраться обратно. Восстановить изначальную форму.
— Стремление к целостности, — Одинсон кивнул снова. — Фрагменты мощного артефакта всегда тянутся друг к другу.
— Именно. Поэтому магические сообщества разделили песок между собой. Каждое взяло равную долю. В Европе из него создали маховики времени — конструкции, которые сдерживают песок. Не позволяют ему тянуть магию извне. И опять же разделили их уже между странами Европы.
— Но?
— Но если маховик не используется... — Дамблдор замолчал.
— Песок начинает разрушать саму конструкцию, — закончил Вэймин. — Выпивает заложенную для безопасной работы энергию. Иссушает сам маховик. Старит металл. Рано или поздно артефакт разрушается, и песок вырывается на свободу. Начинает тянуть энергию из всего вокруг. Стремится к другим частям себя, устраивая временные парадоксы.
Одинсон молчал. Его пальцы постукивали по подлокотнику — единственный признак того, что он думает.
— И поэтому вы выдаёте маховики детям, — сказал он наконец. — Чтобы они использовались. Чтобы песок получал энергию, а конструкция заряжалась.
— Не просто детям, — заметила мадам Максим и поморщилась. — Подросткам после малого совершеннолетия. И используют они их в местах с высокой концентрацией магической энергии — таких как Шармбатон.
— Или любая другая магическая школа, — кивнул Дамблдор коллеге. — И выдаётся артефакт на один учебный год.
— Потеря энергии незаметна, — добавил Фенвик, которому явно хотелось оправдаться. — Магия в замке настолько густая, что дети восполняют потерю после хорошего ужина и сна. Их резервы даже растут — каналы развиваются, выносливость увеличивается.
— Они становятся сильнее, — Одинсон произнёс это без выражения. — Пока подпитывают конструкцию маховиков.
— Это... взаимовыгодный процесс, — Фенвик съёжился под его взглядом.
— А детей из обычного мира выбирают, потому что их не жалко.
Вэймин не знал почему, но перед его глазами вспыхнул образ Мэйлинь, играющей с маховиком времени. Волосы зашевелились у него на затылке. Он даже не заметил, как поставил бокал на стол — рука сделала это сама.
Тишина стала такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Чжан видел, как отводят глаза некоторые директора. Как чиновники не могут поднять взгляды. Он сам не находил сил посмотреть на Одинсона.
— Разумеется, — принц Локи скрестил пальцы, и в его зелёных глазах плясал холодный огонь. — Чистокровные дети, эти драгоценные наследники ваших древних фамилий, тоже могут заиграться. Потеряться, нарушить законы причинности. Но их вы бережёте. А те, кто пришёл извне... Они даже не подумают, что это артефакт можно использовать для получения власти и влияния. Они безопасны для вас. Такие дети просто расходный материал. Топливо. Батарейки для артефактов, чтобы ваша хрупкая система не рухнула. Как же это благородно — быть аристократами за счёт чужих жизней.
— Это не так! — вспыхнула Сабо. — Мы объясняем правила и инструктируем их!
— Это дети, — Одинсон перебил её. — Подростки. Они созданы, чтобы нарушать правила. Это в их природе. И вы это знаете.
Каркаров издал странный звук: не то смешок, не то фырканье.
— Всегда говорил, что система прогнила. Меня не слушали.
— Потому что ваш Дурмстранг использует те же маховики, — огрызнулась Сабо.
— Но хотя бы не притворяется, что это для блага детей.
— Хватит.
Голос Одинсона был негромким, но споры смолкли мгновенно.
— Что за артефакт был разрушен?
Каркаров скривился:
— Со всех посвящённых берут клятву. Магическую. Нерушимую. Все жить хотят.
— Мы рассказали лишь то, что не закрывает клятва, — заметила мадам Максим, поджав губы.
Вэймин закрыл глаза.
Почему это выпало на время его председательства?
— Интересно, — Одинсон откинулся в кресле. Его глаза блеснули чем-то, что Вэймин не смог распознать. — Очень интересно.
Повисла тяжёлая и давящая тишина.
И появление патронуса ощущалось спасением. Вэймин невольно выдохнул, как и другие маги. Пока одноглазый волк не рявкнул голосом Аластора Грюма:
— Где ты шляешься, Альбус?! Тащи свою старую задницу к дому Крауча! Не камином — аппарацией! И побыстрее, Мерлиновы кальсоны!
Патронус растаял.
Дамблдор вздохнул:
— Аластор всегда отличался... экспрессивностью.
— Мне он нравится, — ухмыльнулся принц Локи.