"Искупительница"

    Не успел я ещё в полной мере возвратиться к сознанию и вложить свой блуждающий в царстве Морфея дух в сосуд из плоти и крови, как осознал странность моего текущего положения. Если я сейчас лежу на поле брани, обдаваемый зимним дыханием, то мне на удивление тепло. Будто я вообще лежу под одеялом. Впрочем, не утекло много времени, как я нащупал его и окончательно убедился в собственной правоте. Но приятного в этом было немного, ибо голова моя словно раскалывалась, особенно в области затылка. Простонав от мерзких ощущений, я начал через силу разлеплять затуманенные глаза, отвыкшие даже от малейшего света.

— Харуки! — подскочила ко мне обладательница знакомого, почти что родного мне голоса, в объятиях которой я немедля утонул.

— Госпожа? — невнятно произнёс я.

— Фух, наконец-то ты очнулся. — отстранилась она от меня. — Я так переживала за тебя.

— Где я? — всё ещё смотря будто бы сквозь дымку, спросил я её.

— В нашем домике. Вас с господином Учидой принесли в долину как только нашли.

— Нашли? — переспросил я с нескрываемым трепетом, пребывая в незнании всего, что вытворилось в мире, покуда я дремал.

— Да. — её унылый кивок также не ускользнул от моего внимания. — Опираясь на его заметки касательно рельефа склона, с которого вы оба скатились, а также на твою травму, над которой я хлопотала как минимум пару часов, я рискну предположить, что ты приложился головою к камню. Господину Учиде пришлось сторожить и себя, и тебя. Говорил, что пустил в ход почти все пули. Благо, что он продержался... Моя ему вечная благодарность.

— Слава Богам, он жив! — с облегчением выдохнул я.

— Жив, хотя и шествует теперь лишь с костылём. Если верить его словам, то столкнул его с того холма именно ты... Что ж, сочтёмся, что радикальные меры были необходимы в столь радикальной ситуации, вы хоть спаслись от врагов. И обошли периметром ту злополучную трагедию, чему я несказанно рада.

— Трагедию? — насторожился я той молнии, что секундой ранее мелькнула в словах Цуяко, ибо гром её мне, судя по всему, ещё предстоит выдержать.

     Я было предпринял заранее обречённую попытку приподняться с футона, но резкая боль, спикировавшая на мой череп ястребиными когтями, в считанные секунды подкосила меня и свалила обратно. Благо, эта образная птица и вовсе не унесла с собой мои мозги, иначе б снова отключился, да ещё гадай на сколько.

— Не напрягайся, тебе сейчас нужен покой. — заботливо улыбнувшись, погладила она меня по волосам.

— Госпожа... — упорствовал я, как обделённый свободой пёс, что мечется во всех направлениях, попутно гремя каждым звеном своей железной цепи. — О какой трагедии речь?

— Ох... Я бы повременила с этим рассказом, на твою долю и без того выпало многое. Но, полагаю, лучше уж рассказать тебе так, чем давать лишний повод вскакивать на ноги.

— Вы, как всегда, логичны. Ну так что за ненастье снизошло на нас свыше?

     Тяжко вздохнув, Цуяко приступила к пересказу новости, которая наверняка не обойдётся без тяжёлого осадка, сплошь состоящего либо из стеклянных осколков, либо из чего-то токсичного, выедающего душу изнутри.

— Во-первых, предатель, наконец, покинул свою укромную тень.

— Что? — удивление пробилось через мою привычную маску самообладания, как тягучая магма сквозь земную кору. — Но это же чудесно. Кто же всё это время взращивал в уме подлые замыслы?

— Момоцуки Рюширо.

     Меня словно из колеи выбило... Господин Момоцуки? Уж не шутите ли вы? Он же с такой самоотдачей служил госпоже Тоджо... Он с таким жаром восхвалял наше дело... Как мог он переметнуться на сторону врага?

— Как же так... — промямлил я, окончательно потерявшись в мыслях. — Может, этот вывод излишне поспешен? С чего все вдруг решили, что предатель — он?

— С того, что в его, как он, верно, полагал, хитроумной схеме обнаружилась брешь, которая, к счастью, не вошла в его самоуверенный расчёт. А если говорить конкретно — он не учёл фактор случайности. Видишь ли, когда он убежал от вас вперёд, он направился к утёсу и решительно принялся колдовать. Как самурай хэби, господин Момоцуки имеет власть над стихией грозы. Заранее сказав господину Чибоши, куда вам направляться, он планировал одним мощным грозовым разрядом прикончить всех и сразу. Итак, стоило вашему войску достигнуть указанной точки... И господин Момоцуки точно дирижёр вознёс свой меч к разгневанному небу и направил молнию с него прямиком на собственных соратников, одним ударом убив сорок с лишним самураев... В живых остались только господин Чибоши и ещё несколько воинов, по тем или иным причинам припозднившихся и не попавших под раздачу, и ты с господином Учидой, сам знаешь почему. Так что, пожалуй, ты вдвойне уберёг его жизнь... И себе заодно. Так или иначе, если бы ему взаправду удалось отправить в Преисподнюю весь свой отряд, ничто б не воспрепятствовало ему сбежать после содеянного, но господин Чибоши со своим миниатюрным отделением всё-таки схватил его, хоть и покалечив собственное плечо. Но учитывая, что кого-то он и вовсе пронзил насмерть в отчаянных попытках вырваться на манящую свободу, господин Чибоши ещё откупился малой кровью.

     Я просто поверить в это не могу... Даже выбирая крысу наугад, я бы и вовсе не включил его кандидатуру в список подозреваемых! Мне казалось, что как раз ему я мог довериться чуть ли не как госпоже Накамуре. Он вызывал меньше всего подозрений! Это что, закон такой дедуктивный — всегда обвинять самого не подозрительного? Бред, с какой стороны ни посмотри... Он ничем себя не выдавал, словно бы став предателем всего за одни сутки.

— Госпожа... — невнятно произнёс я, хотя вернее выразиться — позвал на помощь, чтобы она выхватила меня из плотного тумана домыслов, сгустившегося в голове. — Вам не кажется, что это слишком странно?

— Понимаю. — голос её воссиял путеводной звездой, рассекающий застилающие взор тучи, а тихий вздох, сорвавшийся с моих излюбленных губ — мягким бризом, посекундно рассеивающим эту клубящуюся дымку. — Чувства наши, как всегда, вторят друг другу... Господин Момоцуки был отличным командиром и смириться с тем фактом, что он нас предал — воистину тяжко. Но, быть может, дело не в том, что мы ему не доверяем... А в том, что банально не желаем обрывать доверие сие? Но в таком случае наше мнение принимает сугубо-субъективную форму, в то время как факты лаконично указывают именно на него.

— Действительно ужасная новость... — тяжело вздохнул я, выдыхая остатки тумана, что было весьма символично, ибо из-за холода в нашей лачуге, дыхание взаправду можно было лицезреть, пускай и слабовыраженное.

— С правдой всегда трудно мириться. Вздымают слёзы волны беспокойные средь бухт сплетённых меж собой сердец. Но неспроста разделены они на два резервуара. И коль изъявишь ты желание со смелостью, затоплю я и твою пока ещё пустующую половину. Однако, приготовься противостоять ты натиску грядущему. — казалось, госпожа нарочито решила говорить как бы уклончиво, при помощи мыльных намёков, призванных затупить нож реальности, удар которого мне всё равно не избежать.

— Рано или поздно всё равно прознаю о случившемся, так что пусть это произойдёт хотя б из ваших мягких уст.

— Широтамаши всё-таки пробились в лисью долину и учинили здесь террор. Битву мы осилили, а также сберегли наше дражайшее дерево, но кровью заплатили втридорога: многие пали в пылу сражения. Те, что доблестно приняли бой... Те, что были слишком слабы, чтобы защитить даже себя... Мертвецами ныне устлана наша священная земля. Ветер гонит вдоль неё смрад смерти, пока снег с почвой упиваются холодной кровью. В том числе и кровью нашей милой Эчи.

     Следуя терминологии Цуяко, сравнивающей сердце с беснующейся бухтой слёз, я бы выразился, что в эту секунду воды мои вышли за пределы берегов, пронзая землю сетями артерий, что тянули на дно всякого, кто попадался на пути, попутно жаля бедолаг гарпунами медуз, чья популяция вдруг резко возросла. Я было хотел спросить, а не злая ли это шутка, но выражение неподдельной печали на лице госпожи и без того сказало мне, что никакая это не шутка... Это жестокая реальность, сковавшая нас в собственных тисках и чьи пытки мы могли лишь стойко выносить, покрепче стиснув зубы.

— Эча Мидзуки... Покинула нас? — даже произнеся это вслух, я не верил своему же языку, чтя его жестокосердным лжецом. — Чёрт... Чёрт! — непроизвольно сжались мои кулаки, ногтями впиваясь в кожу, пусть и не до крови, ибо силёнок мне сейчас недоставало. — Как всё могло так скверно обернуться!?

— Не имею намерений взваливать вину на чьи-то конкретные плечи, но в первую очередь за безопасность госпожи отвечает её самурай. Господин Асаё в данном случае... Не тебе здесь стоит обращать внутренний мир в разлагающееся болото и тонуть в агонической совести.

— А с Тэнки, кстати, что сталось? — спросил я, только сейчас вспомнив о нём.

— Он жив, но места себе с горя не находит. Оно понятно, в конце концов он потерял свою хозяйку, и помимо прочего свою единственную любовь. Но ему следовало временами уделять внимание тренировкам, а не одним лишь ласкам. Не позволять своей госпоже увядать от одиночества это прекрасно, но он должен был предвидеть злополучный день, когда судьба в силу своей гадкой привычки вздумает посягнуться на их счастье и заранее подготовиться, чтоб отразить грядущее покушение, притаившееся в тиши времени, как горный тигр за обветренной скалой.

— Это просто ужасный день... — обессиленный морально и физически, потупил я взгляд на пыльном потолке.

— Пожалуй. Но горе моё не столь велико, пусть мне и совестливо признаваться. Ещё недавно я была раздавлена догадкой, что ты числишься среди погибших, но когда мне сообщили, что из подчинённых господина Момоцуки есть ещё двое выживших, в моём сердце сразу вспыхнула надежда, что ты будешь одним из них, и вот — ты передо мной. Я могу с тобой поговорить или прогуляться рукой в твоих непослушных волосах... Что ещё мне нужно для счастья?

— И счастье это не затмит даже холодный призрак почившей госпожи Эчи?

— Утешения я черпаю исключительно из знания того, что она не совсем умерла.

— Что значит "не совсем"? — озадаченно вскинул я бровь.

— Технически кицунэ не умирают. — пустившись в разъяснения, коснулась она своей груди растопыренными пальцами. — Простившись с физическим телом, мы принимаем более совершенную форму и как бы сливаемся воедино с духовным миром, скрытым от взора смертного большинства. Но с человеческой точки зрения это та же самая гибель — мы больше никогда не увидим нашу милую Мидзуки, не услышим её ребячливый смех и не скажем ей спасибо за ту дружбу, которую она нам подарила. Никому с ней уже не увидеться, за исключением высших кицунэ, вступивших в Свиту Инари. Лишь они, будучи ближе других к божественной сущности, могут игнорировать завесу межмирья.

     Ужасный, просто отвратительнейший день... Я рад, что мы с госпожой Накамурой остались целы, для нас это самое главное, но невзирая на это, печаль всё равно застила мне глаза из-за моих друзей. Один оказался предателем, а другой лишился собственной хозяйки, и помимо прочего — любовницы. Конечно, можно найти новую, но ставя себя на его место, я понимаю как бы убивался, если бы навеки вечные потерял Цуяко. Эти чувства не так уж просты, ведь помимо прочего Мидзуки обладала редкой личностью — пусть временами и неумышленно назойливой, но несказанно доброй. Другую такую вовек не сыскать...

     И да, признаю — наши с господином Момоцуки отношения скорее уж относились к разряду командира и его подчинённого, нежели двух друзей, однако я без тени лести заявляю, что искренне восхищался этим стариком. Мне до сих пор сложно смириться с его поступком, ведь в моих глазах он был блестящим эталоном самурая. Мне определённо стоит проведать его, ровно как и гибнущего изнутри Тэнки, которому сейчас необходимо утешение кого-то близкого. Не лишним будет навестить и Учиду, лично поблагодарить за то, что сохранил моё невовремя заснувшее тело нетронутым.

     Несмотря на моё желание увидеться с ними, госпожа с жаром настаивала, что мне нужен отдых, иначе я рискую просто свалиться на месте. Я, конечно, должен подчиняться Цуяко, как своей единственной хозяйке, но давайте-ка не забывать, что я для неё не один только самурай, но и возлюбленный, чувствам которого ей тоже стоит внимать, и сейчас эти самые чувства толкают меня на встречу с товарищами, каждый из которых ныне переживает собственные беды. В конце концов госпожа Накамура сдалась под моим настойчивым натиском, но всё равно не отпустила меня в одиночку. Поскольку сейчас моя координация была серьёзно нарушена, Цуяко стала для меня опорой и перед тем как выйти наружу, мы взяли друг друга под руку.

     Так как шли мы не спеша, да и сами шаги совершали короткие, мне выдалась прекрасная возможность оценить воочию последствия недавней бойни. От где-то половины домиков остались только обгорелые развалины, на влажном от подтаявшего снега дёрне то и дело пестрели пятна крови, перемешанные с вязкой грязью, от совсем малюсеньких до просто гигантских. Также кое-где виднелись следы, будто бы мазков, по которым можно было осознать, что здесь тащили чьё-то тело. Но невзирая на упорный труд, растащить все трупы ещё не успели и от этого на душе становилось ну прямо скажем жутко. Япония — прекрасная, живописная страна. Но произрастает её красота на костях и крови миллиардов людей, отдавших свои бренные жизни во имя интересов власть имущих. Для неё поглотить очередную гору трупов — как для нас прихлопнуть паука, каким-то образом прошмыгнувшего в дом. Обычное дело, совершаемое без капли сожаления. Порою мне кажется, что клён или ирис красны совсем неспроста... По крайней мере те, что делят с нами одни земли. И сейчас, завидев столь ужасную картину, я не мог избавиться от мыслей, что сама земля оплакивает павших. Нет, унылый дождик пока не накрапывал. Совсем напротив, пригревало солнышко, растапливая снег, скопившийся на пышных еловых ветвях и роняя книзу кристальные слёзы. А тихий ритм, что отбивали эти капли, будто бы сливался в заунывный реквием.

     Хотя великое лисье дерево осталось полностью нетронутым, возле него лежали несколько высших кицунэ, поверх светлого меха которых кровь выделялась так же сильно, как и на снегу. Выглядят эти пятна так, будто в них пускали стрелы или метали ножи... Не удивлюсь, если так всё и обстояло. Но опираясь на ритмичные вздымания их колоссальных, чуть горбатых спин, я понимал, что эти могучие звери не вошли в число поверженных и в данный час всего лишь отдыхают, что вполне заслуженно после столь ожесточённой схватки.

— Харуки. — резко остановилась Цуяко, указав рукою на неопознанного человека, сидящего на коленях.

     Изначально я не опознал его личности, но подойдя вплотную и увидев, над чем он склонился, даже не заглянув ему в лицо и не услышав голос, уже понял, кем он был. У наших ног лежало хрупкое и бледное тело госпожи Эчи, чьи длинные прямые волосы уже побледнели и слиплись от крови и переменного холода... Чьи живые озорные глазки, такие добросердечные и находившие отраду во всём уже никогда не откроются... И чьи и без того тонкие губки, сдувшиеся ещё больше из-за утраты влаги, больше никогда не наградят того, кто даже после смерти своей обладательницы, и на шаг от неё не может отойти.

— Услышать об этом... И воочию увидеть... — глядя на тело Мидзуки, вполголоса заговорил я.

     Тэнки не сыскал в своей опустевшей душе, чем мне ответить. А сил ему недоставало даже для того, чтоб обернуться.

— Она была замечательной, Асаё. — повторил я свою попытку, надеясь хоть чем-то выбить его из этого гнетущего состояния, хотя б на жалкую минуту.

— Она была самой лучшей. — не своим голосом ответил он мне. — Самой красивой, самой доброй... Сердце отродясь не билось у того, кто покусился на эту чистейшую душу.

— Мне очень жаль, Асаё... Искренне тебе соболезную.

— Да... — растянул он, роняя голову ещё ниже. — Жалость... Подобный мне слабак только её и заслуживает. О чём я вообще думал, когда присягал ей на верность? Как я вообще мог помышлять, что мне по силам будет защитить её? Видно, я вообще тогда не напрягал свою нетрезвую голову. Я был таким наивным дурнем... Влюблённым дурнем. Не слышавшим ничего, помимо сердцебиения любимой. И каков теперь итог? Оно умолкло раз и навсегда.

— Не корите себя так, господин Асаё. — сказала ему Цуяко. — Госпоже Эче уж точно бы не хотелось, чтобы вы всю оставшуюся жизнь лишь горевали по ней.

— Верно... Но сейчас я не знаю, что мне делать... И как мне обрести покой... Как мне отпустить эту боль... Не подкинете ли мне ну хоть какую-то идею? Мне остро необходимо заполнить эту пустоту внутри. Обогревающей любовью, испепеляющей ненавистью... Чем угодно.

— Несмотря на то, что у вас больше нет хозяйки и её имя на вашей груди скоро исчезнет, а от магии уже не сохранилось и следа, вы могли бы остаться с нами и подсобить в обороне. В конце концов, госпожа Эча была кицунэ, а её семья ныне переживает тяжёлые времена. Чем не достойный повод для жизни?

— Да... — пусть и вяло, но он всё же закивал. — Да, вы абсолютно правы, госпожа Накамура. Но есть ещё одна вещь, которую я обязан исполнить, пусть даже она пойдёт вразрез с убеждениями Мидзуки. И я был бы крайне признателен, если бы ты помог мне, Сэнши.

— Я? — непроизвольно повысил я тон. — Х-Хорошо... Я готов протянуть тебе руку, однако... Что от меня вообще требуется?

— Помоги мне отомстить её убийце. — лёд в его мёртвом, но решительном голосе резал слух, как трескающийся арктический ледник, готовый сбросить в океан многотонный айсберг.

— А каким ты образом определишь, чьи руки обагрены её кровью?

— Я видел его. Не мчался, а летел, оперившись надеждой если не отбить его удар, то хоть закрыть её собою... Недостаточно я оказался скор. Но хоть мерзавца этого успел запомнить.

— Не сомневаюсь, его мерзкий портрет вовек не свалится с гвоздя, затапливающего твой рассудок кровью, однако же что делать мне? Как я опознаю убийцу Эчи?

— Поскольку почти все подчинённые господина Момоцуки отправились туда же, куда и моя Мидзуки, вас перераспределят по новым командирам. Упроси высших кицунэ закрепить себя под начало Такинаты Канэро, у него я как раз и служу. Таким образом мы с тобой окажемся в одних войсках и воюя спина к спине, мы создадим свой личный мстительный дуэт. Я опознаю виновника, если он нам попадётся, а ты поможешь мне его убить. Как тебе предложение? — только сейчас он бросил на нас взгляд. Зрачки его были черны, как гладь миниатюрного пруда, колеблющаяся посередь ночи от ленивых движений пёстрого карпа, набрасывающего поверх глаза красные оттенки. А блики больше походили на отражение луны, стыдливо выглядывающей из-за ширмы плотных облаков.

— Конечно, никаких вопросов. — ответил я без тени колебаний. — Я сам с великой радостью воздам подонку по заслугам.

— Спасибо. Я знал, что могу на тебя рассчитывать. — наконец, он поднялся на ноги и возвратил на лицо улыбку, пусть и самую ничтожную из всех мною виденных. — Ты самый настоящий друг, Сэнши. А знаешь, можешь не утруждаться, я прямо сейчас отправлюсь к господину Такинате и порекомендую тебя. Мне нужно отвлечься от потери Мидзуки, а созерцая её холодный труп я только гибну изнутри. До скорой встречи, Сэнши. До скорой встречи, госпожа Накамура. Берегите себя и смакуйте каждый миг, проведённый подле друг друга. Полыхайте каждым сантиметром, ощущающим ваши прикосновения. Упивайтесь каждой нотой обожаемого голоса. В конце концов, неважно, ёкай ты или человек, а смерть настигает нас всего-то за одну секунду.

     Напоследок, будто прощаясь с нею, Тэнки трепетно прижал безмолвную Мидзуки к своему стенающему сердцу и запечатлел на её ледяном лбу томный поцелуй, ответа на который он уже никогда не получит. Лишь затем поднялся он на одеревеневшие ноги. Вяло поклонившись нам, Тэнки ушёл своей дорогой, судя по всему впервые оторвавшись от бездыханного тела возлюбленной, лежащего в снегу и грязи. То, что с ним произошло поистине прискорбно и я действительно рад, что он отыскал в себе силы встать и двигаться вперёд. Пусть теперь он ведом духом мести, он всяко лучше удушающего чувства отчаяния. Тэнки мог просто сидеть, низко склонив голову и утопать в собственном горе, а может и вовсе вскрыть себе вены или живот, но вместо этого он решился встать со сжатыми кулаками. Возможно, я недооценил его? Даже если он не воин телом, то хотя бы воин внутри.

     Мы с госпожой Накамурой безмолвно продолжили путь, возможно, тем самым организовав что-то вроде нескольких минут молчания в память о госпоже Эче. Поскольку мои мысли всецело были заняты воспоминаниями об озорной Мидзуки, в ходе которых в моём горле словно иглобрюх застрял, я даже не заметил, как мы подошли к неизвестному мне домику, по качеству лишь немногим лучше нашего. Послав Цуяко вопросительный взгляд, я незамедлительно получил вожделенные разъяснения:

— Ты ведь хотел проверить господина Учиду? Так вот, он проживает здесь.

     А госпожа хорошо осведомлена... Вот уже пару недель плечом к плечу поил с ним нашу ненасытную землю свежей кровью, но даже не знал, где тот живёт. Предварительно постучавшись и получив разрешение на вход, мы миновали порог и очутились внутри. Помимо лежащего с перевязанной ногой Учиды, в здании также парило причудливое существо, глядя на которое я тут же узнал господина Шицуми, ёкая, называющегося акашитой.

— Сэнши! — воскликнул Учида при виде меня. — Даже не знаю теперь, как на тебя реагировать... Расцеловать что ль в благодарность или зуб-другой тебе выбить?

— Ну извини. — неловко усмехнулся я, за время совместной службы научившийся чётко отличать его шутки от реальных угроз. — Пусть тебе досталось несладко, но ты ведь ещё топчешь землю.

— Если только образно. Зашагаю только спустя месяц распития этой бурды. — проворчал он, указывая на поднос со склянками и чашками, явно содержащими омерзительные на вкус лекарства. — Не знаю, что за паскуда пустила в меня стрелу, но она пронзила мне кость чуть ли не насквозь. Благо, её удалось вытащить, даже с наконечником. Но боль, скажу я тебе, была просто адской. Не зажми я тогда тряпку меж зубов, точно бы сломал их к чертям собачьим. Диву даюсь, как вообще в сознании остался.

— Не привередствуй, мёртвым ты бы вообще ничего уже не чувствовал. — широко раскрывая свою пасть, упрекнул его господин Шицуми. — Сэнши мало того, что тебя спас, так ещё и навестить решил. Люди за тебя переживают, а тебе лишь бы жалобы на них изливать. Поблагодарил бы, что ли, за смекалку.

— Я и так благодарен ему. — недоумевая, возразил тот.

— А по тебе и не скажешь. Эх, ну что за самурай...

— И вы не привередствуйте, господин. Если бы я взаправду вам надоел, то уже давно бы вылетел со службы.

— Порой мне кажется, что к этому ты и стремишься. — устало вздел акашита свои глаза к потолку.

— А вы, кажется, очень близки. — заметил я. — По крайней мере, общаетесь вы как старые приятели.

— Пожалуй, ведь мы уже не один год вместе. — сказал мне господин Шицуми.

— Ага. Но лучше бы вы были пышногрудой девой, а не зубастой тучей. Вот тогда я бы от счастья себе места не находил.

— Тебе не пора пить лекарства? — раздражённо спросил его хозяин.

— Пил же час назад. Весь пузырёк опорожнил до дна.

— Ничего, быстрее вскачешь на ноги.

— Не будьте таким строгим, господин Шицуми. — впервые заговорила Цуяко, с тех пор как мы зашли сюда. — Господин Учида уже тем, что выжил поблагодарил нас, а вот нам ещё стоит решить, как нам выказать благодарность ему за то, что он, превозмогая разрывающую его агонию, защитил моего самурая от наступающих врагов. Если вкус лекарств настолько премерзок, то, может, мне порадовать вас чудесами домашней кухни?

— Э-Это было бы... — казалось бы, Учида должен был обрадоваться, но он напротив побледнел буквально на глазах. И встрепенулся, как прячущаяся жаба, чей камень ни с того, ни с сего решили перевернуть. 

— ...крайне любезно с вашей стороны, госпожа Накамура, но... — продолжил за него Шицуми, на ходу выдумывая оправдание. — Ему сейчас наказана строжайшая диета, сами понимаете, многое противопоказано больному, да и у вас самой дел, небось, невпроворот... Так что не утруждайте себя, но всё равно большое вам спасибо. Вы сама признательность во плоти.

     И дураку было ясно, что они отказались вовсе не по медицинским показаниям, а из банального недоверия в адрес госпожи. Боги, они что, думают, что Цуяко их отравит? Напрашивается вопрос, зачем ей это вообще нужно? Эта хмурость, помрачившая лицо госпожи ясно дала мне знать, что и она всё поняла, но в следующую секунду взяла себя в руки и как ни в чём не бывало изобразила наивность и смирение, словно бы причина отказа осталась ей неведомой. Узнаю манеры моей дражайшей хозяйки... Ей никто не доверяет, а она так мило улыбается. И путь это лицемерие, но оно совершенно безобидно. Это лишь один из составляющих фрагментов вежливости, которой Цуяко располагала ещё с самого момента нашей встречи.

     Распрощавшись с этой парочкой, мы с Цуяко вышли наружу и вновь она меня куда-то повела в прежнем неторопливом темпе, с разницей лишь в том, что на сей раз я увереннее держался на ногах. И всё же госпожа Накамура настояла на своей поддержке и не отпустила меня в, так выразиться, свободный полёт.

— Они такие параноики. — не удержавшись, выразил я своё негодование, кипящее как лава в недавно дремлющем вулкане. Именно что негодование, не путайте с гневом.

— Ничего страшного. — нечего было и удивляться, что после стольких лет купания в своей злосчастной славе она привыкла ко всеобщему недоверию, но всё же... — Помнится, ты сам когда-то был таким же. Даже козни мне пытался строить... — прижучила она меня своей фирменной усмешкой, чей эффект красноречивее любого слова.

     Что поделать, — думал я. Прошлого не исправить... Но зато в моих руках лежит всё нынешнее, ну а ещё искусно выточенный подбородочек моей хозяйки, за который я тактично притянул её к своим губам, совершенно не волнуясь, не кольнём ли мы чьи-то глаза. Каждый раз пробуя этот мягчайший зефир, я начинаю понимать, как мотылькам удаётся жить на одном только нектаре. Впрочем, мой послаще будет... И явно покрепче, ибо каждый раз я словно голову теряю. Особенно когда она подхватывает инициативу, вторя мои чувства как пещерным эхом. И никакому морозному ветру не остудить в эти моменты моё сердце. Ни одному железному шлейфу не затмить её цветочный аромат.

     Разошлись наши губы только тогда, когда уши вдруг уловили отдалённый и единичный грохот, опираясь на который можно было предположить, что кто-то уронил нечто тяжёлое. Но поскольку нас оно не касалось, мы незамедлительно возвратили внимание друг на дружку.

— Думаешь, извинился? — приправила она лукавую улыбку аналогичной интонацией.

— Не думаю, а знаю. — ответил я, как никогда уверенно. — Не прости вы меня, не отвечали бы на поцелуй, а просто замерли как холодный нефритовый бюст.

— Хорошо... Засчитаем. — бодро усмехнувшись, кивнула она моей новоприобретённой смекалке. — Так или иначе, у господина Учиды и его достопочтенного хозяина всего лишь нету поводов, чтобы стереть свой страх и недоверие, чернильной кляксой закрывающей мой улыбающийся лик, поэтому ты строго не суди их опасения. Ты неделями не спускал с меня глаз, а ведь даже понятия не имел, что я — божественно-осуждённая лисица. Даже будучи всего лишь странной жрицей, я сгущала чьи-то подозрения, так почему же господин Шицуми и его самурай должны в одночасье отмахнуться от недавних страхов, не имея возможности рассортировать, какие же слухи, обвивающие меня цепкой лозой, являют собою горькую правду, а какие, в свою очередь, наглую ложь, подхваченную и утрированную вездесущими сплетниками?

     Надо же, даже стоит её убеждениям ополчиться против неё самой, госпожа Накамура от них не отказывается... Вот уж кто точно живёт без двойных стандартов. Думаю, уже не стоит говорить, насколько я её успел зауважать, это ведь так очевидно.

     Через некоторое время мы приблизились к небольшому домику, вокруг — и явно внутри — которого сновало огромное число самураев, чуть ли не целый гарнизон. Ёкаев поблизости не было, не считая всего одну особу, явно чем-то озлобленную. Белоснежная чешуя, кимоно, волосы, змеиный хвост вместо ног и кислотно-зелёные очи не оставляли никаких сомнений, что это была госпожа Тоджо, хозяйка Момоцуки. Вообще, я с детства недолюбливаю змей, но раз она являет из себя существо разумное, рассудительное, может даже мудрое, то вряд ли она при моём приближении зашипит, обнажит свои отравленные иглы и пронзит ими мою кожу. С ней хоть можно мирно переговорить.

— Он заточён там? — уточнил я у Цуяко.

— Насколько мне известно. Хочешь переговорить с ним?

— Хотелось бы, но это возможно лишь в присутствии господина Чибоши.

— Может, он внутри? — легла её ладонь поверх моей, одаривая поистине седативным теплом. — Не отчаивайся раньше времени.

     Тоже верно. Мы не спеша направились к импровизированной тюрьме и по мере нашего приближения, разговор, а вернее выразиться скандал, грохочущий между госпожой Тоджо и посторонним самураем, постепенно стал слышен для нас более разборчиво.

— ...ни при каких обстоятельствах не соглашусь отречься от него. — возмущалась тем временем хэби своим приглушённым, шипящим голоском. — Веков, быть может, пять я не припомню, чтобы человеческая глупость так мозолила глаза мои. Уж чешуя от нервов зазудела, столько времени потратили впустую! — почесала она свои тонкие ручки, невольно или демонстративно. — Чем тратить его на сию гиль, лучше ищите предателя.

— Предатель наш уже благополучно обнаружен, госпожа Тоджо. — отвечал ей неизвестный мне самурай в лёгком кимоно, уже озябший на зимнем холоде. — И на данный момент единственная, кто вносит помехи в нашу войну — это вы.

— Да как ты смеешь так со мною говорить? — не отступала змея, плюясь словами, вплоть до краёв залитыми концентрированным ядом. — И подозревать моего Рюширо!?

— Что ж поделать, если всё указывает на него? И вы уж не таите злобы, но ведь вы мне не хозяйка. Я не обязан вам повиноваться.

— Что здесь происходит? — спросил я всех присутствующих, стоило нам с Цуяко подойти к ним.

     С ближнего ракурса госпожа Тоджо оставляла за собою особенно сильное впечатление. В моих глазах Цуяко была и остаётся неотразимой, находясь вне всякой конкуренции, но экзотическая красота белоснежной змеи влекла как минимум к любопытству, побуждающему пожирать её глазами. Навскидку я затруднялся определить её приблизительный возраст, пусть и чисто визуальный. Ведь даже цветку белой камелии без каких-либо затруднений сошло бы с рук остаться незамеченным на фоне её причёски. Гладкие, блестящие чешуйки покрывали её отбелённую кожу, отсутствуя, пожалуй, только на животе, и без того скрытом под слоем шёлка, на губах и на ладонях, как будто приглашая прикоснуться к ней, ощутить какова она наощупь и проверить, действительно ль она хладнокровна, как и подобает всякой рептилии. Глаза же её теперь не казались мне ядовитыми, они скорее уж... Оттенка изумруда, пропускающего сквозь себя лучи летней зари. И этот уникальный, насыщенный цвет действительно пленял. Парализовал, как нейротоксин. Даже от факта отсутствия ног разило скорее чем-то оригинальным, а не отталкивающим. Плотным кольцом лежал на снегу её неимоверно длинный хвост, поднять который, впрочем, было вполне по силам господину Момоцуки, будучи намотанным на его мускулистую руку. Как действительно представлю её у него на руках, касающуюся ладонью его щетинистой щеки, так сразу же невольно умиляюсь. Интересная они всё-таки пара... Если они пара, конечно. Ведь в таком случае вкусы господина Момоцуки обретают весьма специфичную форму.

     Так или иначе, глаза её мгновенно уставились на меня, как на аппетитную птичку, голоском своим как будто зазывая на обед. И не только на меня, госпожа также не смогла избежать этого хищного, но по какой-то причине совсем не агрессивного взора. Казалось бы, эта змея просто интересуется нами, только и всего.

— А-а-а... — протянула она. — Ужели, гонимая нашим "замечательным" обществом лисица Накамура Цуяко и её, по мнению большинства, безумный самурай Сэнши Харуки. О тебе, Накамура, я наслышана в народе, а о тебе, Сэнши, от моего Рюширо. Он столько раз лестно о тебе отзывался...

— Правда? — не совсем понимая, как мне стоит реагировать, ответил я. — Что ж, рад это слышать.

— А я не очень. — сохраняя на лице улыбку, госпожа Накамура печально сомкнула глаза, сцепляя меж собою длинные ресницы, блестящие под взором солнечным. — Ибо меня переполняет уверенность, что все слова, застигнутые вашим слухом только очернили мой образ в ваших глазах.

— Да, не стану лгать. — кивнула ей Тоджо, которой сейчас явно было не до формальностей. — Однако ж я действительно не знаю, кем тебя считать. Ведь общество так склонно к поспешным выводам, не так ли? Хоронят порою чью-то репутацию, присыпая её такой горой земли, что тень её затмевает свет истины. Буквально вот вчера я убедилась в этом.

— Здесь, в долине, рой слухов быстро опыляет уши каждого. Вашего драгоценного самурая обвиняют в вероломном дезертирстве. И, разумеется, вы верите, что это ложь.

— Вера здесь не при чём, Накамура. — резко нахмурилась та. — Я знаю это. За тридцать с лишним лет службы я изучила Рюширо от и до, чтобы смело заявить во всеуслышание — он просто неспособен предать меня. Мне даже речь не нужна, чтобы понять его чувства! Он не такой человек... Скажи вот, Сэнши? Ты успел вдоволь послужить под его началом и неужели ты тоже веришь в эту клевету?

— Будучи предельно честным, я не знаю что мне думать. — сказал я ей. — В поведении господина Момоцуки и правда ничего не предвещало грядущей подлости, но ведь это мог быть двойной блеф. Вы любите своего самурая и доверяете ему, но ведь и вы тоже можете субъективно ошибаться.

— Хэби... — раздражённо прошипела она сквозь зубы. — Никогда... Слышишь меня? Никогда! Никогда и не при каких раскладах не ошибаются! Скорее ошибётся вся страна, чем я или любой из моего рода.

— Госпожа Накамура, это правда? — решил я проконсультироваться у признанного специалиста, в стаже которого стыдно было усомниться.

— Силюсь подтвердить иль опровергнуть. — к моему удивлению, она пожала плечами. — Хэби это одни из самых мудрых ёкаев, но о них известно ничтожно мало из-за их собственной скрытности. Я, например, никогда не слышала, чтобы они не могли допускать ошибок.

— Что же, сим днём наконец-то услышала! — бросила ей змея, может не менее мудрая, чем остальные её сородичи, но явно не такая уж и скрытная ввиду излишней вспыльчивости. Судя по всему, она тот ещё холерик... Может, всё-таки кусается?

— Госпожа Тоджо. — вдруг вмешались в разговор Чибоши и его перевязанное плечо, появившись из дверей домика, превращённого в тюрьму для Момоцуки. — Я боюсь, как бы вы не отнеслись к нашему решению излишне предвзято. Определённо, существует вероятность того, что господин Момоцуки невиновен, но я ведь собственными глазами видел, как он испепелил молнией несколько десятков моих товарищей. И теми же глазами я видел его приказ направляться под прицел рокочущего неба. Может, его самым аккуратным образом подставили, но в таком случае вместо того, чтобы пререкаться и слепо верить своему самураю, помогите нам как можно скорее избавиться от подозрений. И да, здравствуйте господин Сэнши, причём в прямом смысле. — бросил он мне напоследок, ведь сейчас его мысли были заняты кое-кем другим. — Искренне рад, что вы целы и невредимы, рискну предположить, что во многом благодаря милости вашей хвостатой прелестницы. — сверкнули его губы заискивающей улыбкой, стойко вынесенной вышеупомянутой особой, ограничившейся лёгкой, но благодарной усмешкой. — Полезно всё-таки иметь хозяйку-кицунэ.

— Здравствуйте, господин Чибоши. — сказал я ему. — Я так понимаю, вы сейчас допрашиваете Момоцуки? Могу я переговорить с ним?

— Очень не рекомендую, он сейчас сам не свой. И да, в минуту сею мы проводим допрос. Хотя вернее сказать, пытаемся его провести. Из-за его немоты у нас на пути встала масса трудностей.

— Это каких, например? — изогнул я дугой одну бровь.

— Ну, поскольку он самурай хэби, ему дарована электрическая магия. Развяжем ему руки — и ничто не помешает ему устроить нам шоковую терапию. Но в то же время его длани — это единственный способ общения, на который он способен. Понимаете в чём трудность?

— Вы настолько уверены, что он не пожелает просто объясниться? Знаю, наивно звучит, но если он невиновен...

— Он и со связанными руками постоянно кидается на нас, а вот что учинит с развязанными, остаётся лишь гадать.

— Значится, допрос немого Момоцуки — задача непосильная?

— Посильная, однако нужно исхитриться. Если бы господин Момоцуки не принадлежал госпоже Тоджо, то кицунэ смогли бы прочесть его мысли и точно сказать нам, предатель ли он или его подставили.

— Я не отрекусь от Рюширо. — злобно бросила ему Тоджо, скрещивая руки на груди. — Сам ли не знаешь, чем это чревато?

— Госпожа Тоджо... Я ни в коем случае не ставлю под сомнение вашу мудрость, а рассудительность уже подавно, однако, думается мне, что даже вы не зрите обходных путей из данной ситуации. Воистину, пред нами распростёрлась острая дилемма, но вам нужно...

     Кажется, они вступили в небольшой спор. Пользуясь моментом, я наклонился к уху госпожи Накамуры и тихо спросил её:

— А ведь действительно, почему бы госпоже Тоджо не отречься от Момоцуки, вверить его на прочтение лисицам, а затем вновь наречь своим самураем? Это ведь удобная схема.

— Может и удобная, но слишком рискованная. — той же интонацией ответила она мне. — В том, чтобы присягнуть ёкаю нет ничего опасного, но когда речь заходит об отречении, дела принимают совсем иной оборот. Клятвы верности настолько глубоки и прочны, что грубо говоря "въедаются" не только в тела наших избранников, но и в их души. Срезать помеченный участок кожи не только бесполезно, так как имя хозяина проявится вновь, но и близко не так болезненно, когда дело касается души. Невозможно просто взять и вырезать из неё принесённую клятву. Отрекаясь, люди просто вырывают её из души, а вместе с ней могут потерять что-то ещё. Качества характера, приобретённые навыки... А не потерять, так изувечить, например отношение к кому-либо. Ещё недавно нежно любил, теперь же готов собственноручно придушить... Нередко это приводит к эрозии личности. Или и вовсе к обращению в неизлечимого психа. Этого госпожа Тоджо и старается всеми силами избежать, ибо процент плачевного исхода гораздо выше, чем ты полагаешь.

— Вот оно что... — аж обомлел я от подобных открытий. — Значится, единожды присягнув кому-то, самурай обязуется служить ёкаю вплоть до того дня, пока смерть не разлучит их, безо всякой обратной дороги? Человек обречён до конца своих дней ошиваться подле хозяина, расти и стареть у него на глазах, как бледная Луна, нарезающая круги вокруг нарядной и свежей Земли?

— Истинно так. Поэтому мы приглашаем в самураи только тех, в ком полностью уверены. Бывают, конечно, случаи, когда ёкаи просто отпускают своих подопечных на все четыре стороны, но метка всё равно остаётся при них. А поскольку наречь мы можем всего одного человека, вот так простодушно отказываться от слуг далеко не в наших привычках. Ждать потом десятилетия, пока дух его не попрощается с бренным телом...

— А убить своего хозяина или хозяйку — это не выход?

— Это самый худший расклад событий. — с закрытыми глазами покачала та головой. — Убив своего господина или госпожу, человек обрекает себя на вечные муки в царстве Идзанами, которая мгновенно получает его душу, точно по контракту. В то же время мы спокойно можем умертвить подчинённого, дабы освободить место для более многообещающего избранника.

     А об этом госпожа умолчала, когда предлагала мне стать её защитником... Но что поделать, эта участь — наказание для легкомысленных, которые решили променять одного хозяина на другого или и вовсе от него избавиться. Может, это даже справедливо, однако в текущем положении дел это серьёзно осложняет нам жизнь. Так и не убедив госпожу Тоджо отречься от своего самурая, Чибоши удалился, и отнюдь не к Момоцуки. Кажется, он вознамерился посовещаться со своим хозяином, насколько я услышал краем уха. Хэби же тем временем обречённо вздохнула, явно подавляя боль в кровоточащем сердце, шинкованном обоюдоострым лезвием неизбежности.

— Госпожа Тоджо. — обратился я к ней, проникнувшись состраданием к этому демону, тоже имеющему чувства, как и любое живое существо. — Знаю, от моих слов мало проку, но мне тоже претит перспектива взращивать сомнения в господине Момоцуки. Пока что ещё ничего не доказано, поэтому давайте верить в него и надеяться, что всё наладится.

     Пронзительным взглядом хэби уставилась на меня, явно стремясь проникнуть в глубину моих мыслей, как полый клык проникает под кроличью шкурку.

— Быть может, не имея возможности перекинуться с ним даже парочкой слов, к этому выводу сложно прийти, однако же скажу тебе, как его хозяйка, пережившая с ним уже десятки подобных зим... Вы с ним очень похожи, Сэнши. Понимаю, почему госпожа Накамура обратила на тебя внимание. Спасибо уж на милом слове. Будем верить, что всё образуется.

     Действительно ли Момоцуки являет собою предателя, никто пока наверняка сказать не может. Но в то же время... Не он ли умертвил примерно сорок собственных солдат при помощи могучего колдовства, дарованного ему сердобольной госпожой Тоджо, которая теперь пусть чуть не плачет, но безустанно отстаивает человека, по вине которого теперь, я думаю, стенают прочие сердца, принадлежащие хозяйкам навеки умолкших подчинённых нашего командира, теперь уже бывшего? К тому же он совершенно не идёт на контакт — просто бросается на любого, стоит ему прибегнуть к попыткам допроса. Какое же объяснение мне отыскать этому? Чую, без пищи для размышлений мой мозг не останется.