"Искупительница"

    Чем-то мне зима напоминает госпожу... Поначалу неоднозначная, застывшая в безутешном состоянии, закованном под слоем рьяно сверкающего льда. Не сказать, что нелюдимая, но поиски подхода к ней подобны пробиванию пути через пургу и сугробы... И лишь оставшись с ней надолго, жаром объятий растопив сформированные ею инеевые доспехи, наконец поймёшь, какая нежность была в них закована.

     Зимние прелести, как правило, заключаются в уютной и домашней атмосфере, когда отогреваешь ты свои косточки, кутаясь в махровый плед, присаживаясь у огня и потягивая свежезаваренный чай. А если тебе есть с кем разделить этот волшебный час, то предпочёл бы ты и вовсе, чтобы вечер данный никогда не заканчивался. Заявляю, как распробовавший.

     Укутанные общим одеялом, мы с Цуяко вот уж второй час просиживали в плотно прилегающем к друг другу положении, купаясь в наших ароматах, увлечённые даже не покером, а чтением, причём довольно скудного и любительского романа, кое-как прошедшего цензурные ограничения. Но здесь-то и крылась наша задумка — отыскать нечто откровенное, идущее на самом краешке дозволенности, вызвавшись копировать все действия центральных героев. Юная прелестница, утратив всяческие силы, рухнула прямиком в руки любимого, чтоб слух её пронзило отзвуками сердцебиения своего ненаглядного, секундою позже размеренного, а теперь же заметавшегося птицею в клетке, стоило отдушине его перейти границу близости, которую оно могло перенести? Прошу, госпожа Накамура, прижимайтесь сколько душе вашей извечной угодно. Герой решил покрыть её лебединую шейку чередою поцелуев? Сомкните же очи, испуская сладострастный стон, я честью своею мужскою клянусь, что превзойду любителя сего. Легко вообразить, что то была затея госпожи, однако... Нет, её предложил я. А Цуяко, как любительница риска и азарта, подхватила и одобрила эту задумку, ведь мы знать не знаем, что нас поджидает на очередной странице.

     Неподалёку, на низеньком столике пристроились блюдца с остатками нашего ужина, представляющего собою наваристый супчик из акульих плавников, так любимый госпожой Накамурой, а также с лёгкими закусками, вроде такояки, нарезанного кругляшками грейпфрута или карамельных конфет, которым Цуяко отдавала большее предпочтение, ведь леденцы позволяют наслаждаться вкусом дольше, чем обычные сладости. Ну и чай в придачу, куда же без него? Думалось мне, что с началом наших отношений, Цуяко перестанет столько внимания уделять кухне, но, как выяснилось, всё обернулось как раз наоборот... Первая половинка её души воспламенилась неуёмным рвением побаловать любимого своей чудесною стряпнёю, а вторая же — побаловать уже себя, прислушиваясь к чреву и вопрошая у него, по чему оно особенно яро истосковалось. Но перекармливать меня она явно не собирается, так как тщательно следит за калорийностью пищи. Но оно не требует усилий, кухня наша вообще сбалансирована сама по себе.

     Также мне стоит отметить небольшие изменения в образе госпожи, затрагивающие в общем-то лишь её внешность. Буквально вот на днях подняла она тему, стоит ли ей видоизменяться. О её неприкосновенном характере и речи быть не могло. И хоть всё меня в ней более, чем угождало, очень уж мне приглянулась та причёска, которая украшала Цуяко при облике Ханами. У самой Цуяко стиль довольно воздержанный — волосы просто распущены до лопаток. У Ханами же они куда длиннее, вплоть до поясницы, со строгой прямой чёлкой, неимоверно сочетающейся с образом хозяйки, учитывая сколь талантливо она умеет строить козни, сосредоточенно хмуря это чистое личико. Примерно на уровне шеи перевязаны они в подобие хвоста, а близ ушей спускается пара продолговатых прядей. Для кицунэ ничего не стоило наколдовать себе такую же причёску, до кучи передав ей уж не чёрный, а рыжеватый лисий цвет. В принципе-то учитывая, что Цуяко не преследовала целей соблазнять мужчин, нечего мне дивиться простоте бывшей причёски. Ныне же, когда она обзавелась небезразличным компаньоном, в ней проснулась жажда выглядеть в очах его неотразимою, дабы глядел он только на неё одну. Что, наверное, мне стоит делать не столько ради себя, а скорее уж ради прочих девиц, волею случая угодивших в моё поле зрения, ибо не хочу я ненароком накликать на них гибель в лице мстительной кицунэ, однажды уже обнажившей пред нашим неподготовленным миром свою повергающую в неописуемый страх радикальность... Вряд ли, конечно, Цуяко настолько ревнива, но испытывать её я всё же не рискну. Во всяком случае, я же не запросил ничего сверхъестественного? Женщинам всё-таки свойственно менять свой образ, выискивая наиболее подходящий конкретно к их лицу, а я вам голову на отсечение предоставляю — данная причёска несказанно гармонирует с ликом Цуяко.

     Подумать только, во что в конечном итоге вылились наши с ней отношения, миновавшие не то что долгий и тернистый путь, а скорее жалкую половину, укрывая будущее плотной ширмой неизвестности, заранее пророчащей массу сюрпризов. Быть может, нежность всегда превалирует только в начале романтических отношений и после нескольких однотипных лет она поумерится, однако ж помышлять об этом — всё равно, что уподобится недавним треволнениям Цуяко, что я, в отличие от неё, не вечен. Пока есть сладость, её надобно смаковать, а остальное не имеет значения. Сетуя на мимолётность окружающего, мы никогда не ощутим радости, а нескончаемой станет разве что наша кручина. Не причисляю я себя к толпе, наивно полагающей, что за любовью кроется нескончаемое счастье, ведь рано или поздно и оно исчерпает себя, но оно ведь не значит, что со вселенскою тоской и всеобъемлющим, гложущим чувством одиночества бороться бесполезно и бессмысленно? Жить настоящим — в этом ли не истинный смысл любви?

     Тщетно философы тратят целые жизни в потугах отыскать ей цель, ибо рецепт счастья столь элементарен. На данный момент весь смысл нашей с Цуяко совместной жизни — это нежиться под пледом, провожая погожий зимний вечерок, делясь тем самым собственным теплом. Теплом живым, настоящим... Которое не смогут заменить ни солнца луч отрадный, ни угля треск приютный. Которое вспыхивает только при касании и которое так хочется ощущать вечно. А книжка, меж тем скажу, хоть и изначально выглядела тонкой, всё равно закончилась как-то слишком быстро. Отпуская самую последнюю страницу и посылая ту на перехват Цуяко, я ожидал застать в финале ну хоть что-то пикантное, но закончилась повесть довольно сухо, причём сразу во всех смыслах.

— Даже поцелуем под конец не порадовали. — высказал я, захлопывая дешёвую книжку и откладывая её в сторону.

— Может и так... Однако ж не воспринимай эту второсортную писанину, как аскетичную инструкцию. — завлекательно хлопая глазками, прошептала она, прижимаясь пуще прежнего. — Ничто не мешает тебе проявить самовольность.

     И то верно. Отбросив в сторону неуместные формальности, я уложил правую руку на её изящную спинку, а левую же — на слабо выпирающие лопатки, дабы между нами не осталось даже сотой доли миллиметра, пока лисица обхватывала мою шею обоими руками, сводя к нулю всяческую вероятность и без того ненужного мне бегства. Стоит признать, я стал зависим от её губ, в описание которых, справедливости ради, следует внести кое-какие правки. Будучи опьянённым кицунэцуки, высказался я, что слаще они мёда, но реальность обстоит иначе. Впредь же, распробовав и рассмаковав их как следует, смею заявить я, что поистине безвкусно мне было приписывать им столь приторную характеристику. А вот что касается зефирной мягкости, я всё ж от слов своих не откажусь, здесь я попал в самый центр мишени. Сейчас, будучи совершенно трезвым, я смею заявить вам, что более всего губы Цуяко смахивают вкусом на миндальное суфле, в приготовлении которого затратили всего щепотку сахара. Настоящее кощунство — вкушать подобный десерт, бездумно вгрызаясь в него, поэтому предпочитаю я неспешно целовать её, услаждаясь каждым сантиметром, а если и надавливая, то максимально педантично, смакуя полюбившееся лакомство по крохотным кусочкам. Неиссякаемое лакомство, что восторгает более всего.

     Страсть наша всегда нарастала неспешно, словно по капелькам, упиваясь каждым дарованным свыше мгновением. В прошлый раз к тому моменту, как пресытились мы излияниями скромной нежности и пустились в пущую дерзость, миновала уже четверть часа. И сопрягли их ещё с десятью минутами, всецело посвящённых интимному исследованию ртов друг дружки. Сейчас, наверное, случится то же самое... Впрочем-то помимо язычка Цуяко, меня особо яро привлекал её кривой клычок, ставший для меня таким прелестным... Я знаю, что она его стыдится, пускай и самую малость. Поэтому, уделяя ему особое внимание, я надеюсь показать ей, что люблю в ней абсолютно всё. Даже то, что исконно принято нарекать минусами.

     Изначально, за неимением опыта, я про себя робел при мысли, что разочарую её своей неуклюжестью. Но то ли она предпочла сжалиться и приврать мне, то ли претензий у неё взаправду не имелось... Как бы там ни было, время, проведённое в объятиях пылкой лисицы, поведало мне немаловажную истину, как будто писанную лимонным соком и проявляющуюся только тогда, когда на сердце воцарится чувственная оттепель. Реальное значение имеет не опыт, как таковой... А искренность, с которой ты вкушаешь губы возлюбленной. Нет для женских губ большей услады, чем осознание того, насколько именно она желанна и любима, а если взять в расчёт и факт того, какая весомая роль в их жизни уделена сердцу, ты, можно сказать, и вовсе вдыхаешь в неё если не саму жизнь, то как минимум силы для её подпитывания. Здесь неважно, насколько ты опытен — лишь омерзение подаришь ты, коли чёрствая душа не вторит разгорячённым устам. Оттого-то я быстро простился с тревожностью и просто поплыл по течению.

     Не ожидал я, что она так скоро прервёт лобызания по-французски, ибо прошло совсем ничего. Но стоило ей ухватиться за мои плечи и податься вперёд, как я растерялся ещё больше. И вот, лежу теперь на тщательно подметённом полу, будучи прижатым заведённой кицунэ, в минуту сию победоносно ухмыляющейся.

— Больно вообще-то. — передал я ей послание от собственных лопаток. — Вот так рухнуть оземь.

— Ну извини. — полушёпотом щебетала она, сокращая дистанцию между нашими лицами и опаляя губы пламенным, в переносном смысле, дыханием. — Страсть, увы, бывает жестокой.

     Магнетизм, чуть не искривший между нашими губами вновь столкнул их и сцепил столь рьяно, что литосферные плиты и те было бы проще разъединить, каким-нибудь разящим взмахом божьего клинка, чьему рокоту всё равно не по силам перекричать ритм наших ошалелых сердец и сбивчивое дыхание, в мгновения сии ставшие для нас единственными существующими звуками в пленившем нас пузыре чувств. И мне, конечно, это нравится, однако слишком много инициативы она взваливает на свою долю. Больно уж я пассивен и это следует исправить... Возможно, со временем смелость моя всё же окрепнет, но всё-таки мне следовало бы учиться и практиковаться. Меня страшит перспектива пасть в её глазах, обойдясь с ней слишком нагло иль небрежно, но осудит ли она меня на самом деле, вне границ моих фиктивных опасений?

— По-моему, вы переусердствуете. — высказал я, стоило нашим устам вновь разъединиться, пока одна её неряшливо свисающая прядь, будто находясь с хозяйкой в сговоре, десятками ребячливых нитей щекотала мне щеку. — Такими темпами немудрено сорваться.

— Что-то имеешь против? — приложилась она своим лбом к моему, неукоснительно и зазывающе смотря в глаза, превосходно сознавая, панику какого масштаба тем самым разводит у меня в душе. Эта лисица всегда знает, за какие ниточки ей потянуть, чтоб вывести человека из зоны его самообладания, как исполинскую рыбину на золотистый берег.

— Не то, что бы. — запустил я пальцы в её обновлённые волосы, прилагая все усилия, чтобы не выдать свои нервы, натянутые покруче, чем на шамисэне. — Но, мнилось мне, хотелось вам всё сделать постепенно.

— Я могла и передумать. — растянулись её губы в лукавой ухмылке, а глаза сомкнувшиеся на одну секунду в соблазнительном жесте, отворились и застыли в гривуазном прищуре. — Живя с холодной головою, всегда могла я своевременно отговорить себя от необдуманного. А напомнить тебе, кто сбил меня с привычного пути и убедил, что жить можно и сердцем? Нетрезвость моих помыслов всецело на твоей совести, вот и неси ответственность.

     Попробуй вот понять её. Но, как мне мыслится, она больше играет, чем намекает. Разыгрывать меня становится всё труднее и труднее, вот она и пускается в крайности, надеясь хотя б ими развести меня. А вообще, я бы с превеликою охотою узрел Цуяко во смущении. Слишком многое она на себя берёт. Кто она, в конце-то концов: искупительница или искусительница, чтоб так потешаться надо неокрепшим сердцем?

     Обхватив её обоими руками и прижав к своей груди, я аккуратным образом перекатился и сменил наши позиции. И вот, так, кто секундою ранее по-хозяйски восседала на мне, сама оказалась прижата к кленовому полу, удерживаемая за руки. Первые мгновения растерянность вкупе со стыдом действительно отплясывала на её щеках плотною труппой, растирая эти щёчки докрасна, но к моему сожалению она простилась с краской весьма быстро. И испытывающе покосилась на меня...

— Оу, и что же меня теперь ждёт? — вопросила она с вызовом, самоуверенно прикрывая медовые глазки. — Мой милый самурай.

     А вопрос-то небезоснователен... Прижать-то я её прижал, а что мне делать дальше? Шутки шутками, однако не переходить же нам на самом деле вышеупомянутые рамки? Рано ещё... А тривиальным поцелуем мне её уже не удивить.

— Так и знала. Ни-че-го. — усмехнувшись, блаженно сомкнула она длинные ресницы. — При всей моей любви к тебе, Харуки, уж слишком ты застенчивый, неиспорченный и чуткий. Прелестным нахожу я бережность, с которой ты ко мне относишься и восприятие меня, как неприкосновенного сокровища. Дерзость просто не твоя стезя. Не хватайся же за то, чего не можешь.

     Вот так, значится, да? Нет, я зрю сколь много справедливости сокрыто в изречениях Цуяко, однако неужели я воистину бессилен аж настолько? Против собственной натуры не пойдёшь, но всё равно... Надо что-то выкинуть, просто так, из принципа. Что-то неожиданное, неординарное... Что-то, что не посещало даже её голову, представляющую из себя самый что ни на есть кипящий котёл. Иль хотя бы то, чего она гарантированно не ожидает. О, похоже, я измыслил нечто подходящее под данные критерии... И даже резервную стратегию, к которой я всенепременно прибегну в случае провала первой.

— Госпожа. — отпустил я её, попутно помогая присесть и в очередной раз заключая в объятия.

— Что? — не спуская кокетливого взгляда, спросила она. 

— Не покажете свой хвост? — напрямую потребовал я, превосходно сознавая, что давлю на правильную точку.

     На несколько мгновений в комнате воцарилась настолько идеальная тишь, что наших ушей достигли даже песнопения припозднившихся гуляк, прямиком из соседнего квартала.

— Похоже, я поторопилась с неиспорченным. — полукомично высказала лисица.

— А на чём, собственно, зиждутся затруднения ваши? — полюбопытствовал я. — Хвост у кицунэ это нечто интимное?

— Н-Нет, но я же...

     Начала запинаться, замечательно. Имеется у меня одна теория, почему госпожа Накамура предпочитает прятать хвостик под одеждою, но мне ещё только предстоит подтвердить её или же опровергнуть.

— Я же вас, бесхвостых, за копчики не хватаю. — спешливо оправдалась та.

— Как будто оно что-то меняет. — покрепче прижимая её к сердцу, я зашептал ей на ухо. — Редкого человека судьба одаривает счастьем разделить свои чувства с лисицей. Позвольте же хоть временами любоваться лисьими чертами.

     Упиралась она хлеще тунца, намеревающегося минутою позже закусить рыбным ломтем, удачно завиденным морским исполином, а теперь беснующимся на другом конце лески в потугах высвободиться от этого злосчастного крючка, который он наивно заглотил. Но настойчивость моя пересилила её упёртость и вскоре госпожа наконец-то сдалась. По сути-то ей требовалось просто малость задрать хибакаму. И вот, я снова пожираю взглядом этот хвост, чья шёрстка здоровым блеском отливала на свету.

— Ну? — произнесла Цуяко, сидящая столь неподвижно, что аналогию можно было бы провести разве что с деревянной статуэткой Будды. — Долго ли ещё глазеть собрался?

     Вообще, середь намерений моих любования, как приоритетной цели, даже не было.... Эксперимент, скорее, произвести хочу. Не собираясь медлить, я вцепился губами в её изящную шейку, неспешно покрывая ту очередями поцелуев и не отрывая взгляда от хвоста. И если в первые секунды он лишь сконфуженно подёргивался, будто от разряда тока, то позже словно жизнь свою обрёл, восторженно виляя из стороны в сторону. Догадавшись, что её раскрыли с потрохами, Цуяко поспешила одной рукою отлепить меня, а другой же прижать к полу этого пушистого доносчика, пока предательская краска заливала её лик.

— Верными оказались догадки, прокравшиеся в голову мою. — триумфально посмеиваясь, заявил я со скрещенными на груди руками. — Над лицом вы властны почти в совершенстве, однако хвост совсем не контролируете. Он выдаёт все ваши эмоции! Коли не приложите к его усмирению должную концентрацию.

— Нашёл за что обстёбывать... Был бы хвост и у тебя — понял бы, насколько это тяжело! — сгорая от смущения, выпалила она.

— Возможно. — довольный, пожал я плечами. — Только вот у меня его нет. И никогда не будет.

— Будущего у тебя не будет, если проболтаешься кому-то. — приправила кицунэ моё заявление щепоткой аттической соли.

— Ну будет вам. Вы так милы, когда стесняетесь. — прошёлся я пальцем вдоль её пунцовой щеки. — Может быть, мне извиниться за доставленный моральный дискомфорт? Подобающим образом.

— Я подвох за версту чую, второй раз не проведёшь. — отдаю ей должное, не прогадала. — Впрочем... Ладно, аж интерес мой распалил.

     Вот и славно. Я только вошёл во вкус и было бы крайне обидно выстроив в уме такие замыслы по укрощению хозяйки, оставить их невоплощёнными, пылящимися где-то в закромах сознания. Вытянув руку к кедровому столику, я стащил с него скромную карамельку. Предварительно выждав несколько секунд, поддерживая с Цуяко зрительный контакт, я наконец отправил её в рот. Свой.

— Ты, вроде как, передо мной извиняться хотел. — вопросительно вскинула она левую бровь.

    Не знаю, можно ли это кличить извинением на самом деле, однако не переживайте, я не отступлюсь от взращенной задумки. В который уже раз за этот вечер сократив дистанцию и бережно придерживая госпожу за подбородок, я вновь впился в эти вожделенные губы, к её великому шоку совершая нечто неординарное. Силюсь даже заявить я точно, у кого из нас сейчас была конфета. Где-то посередине, между языков. Что, наверное, утраивало её сладость. Желанная реакция не заставила себя долго ждать... Такой огорошенной и красной я её ещё не видывал. Ну и? Что вы там говорили? И кто здесь не может, позвольте спросить? Теперешняя скромность госпожи, порождённая пережитой неожиданностью, лишь подзуживала во мне жажду впиться в её губы пуще прежнего, прогуливаясь пальцами в изгибе её изящной спинки, чуть не заставляя Цуяко мурлыкать от концентрации получаемых лобзаний. А лисы, как выяснилось, взаправду мурлычат... Без шуток, проверил самолично. У них вообще превалируют именно кошачьи черты, а вовсе не собачьи.

     Примерно так и протекали наши последние вечера. Оглядываясь назад, на собственное прошлое, кладбищенскую тишину которого осмеливался нарушить разве что уныло моросящий дождь, я понимаю, что в жизни моей настали счастливейшие времена. Не покривлю душой и честно заявлю, что никогда, за все пережитые двадцать семь лет жизни, я не ощущал себя настолько... Окрылённым. А ведь как иронично, учитывая не настолько уж и далёкое прошлое... Сколько неприязни я испытывал к ней изначально и сколь искренне люблю теперь. А всё-таки, права ты была, бабушка. Подсознание моё не абстрагировалось от романтики, оно просто дожидалось именно такую женщину... Когда нужно — мудрую, когда можно — озорную. Вызывающую к собственной персоне недюжинное уважение и способную растрясти меня, оживить. Пусть и запоздало, но всё-таки помочь распробовать эту дарованную свыше жизнь.

     Мы бы так и продолжали истощать эту несчастную конфету, если бы в эту минуту кому-то по ту сторону двери не взбрело в голову прервать нашу идиллию и не постучаться, вынуждая нас отпрянуть и синхронно выстрелить глазами в сторону злосчастного порога.

— Кого там принесла нелёгкая? — вопросила неудовлетворённая Цуяко, похоже, раздосадованная пуще меня самого. — Ужели, снова господин Ивасаки вздумал посетить нас? Излишне поздний час избрал он, отправляясь к молодым "супругам".

     И не то, что час неподходящий — минута, я бы выразился. Нехотя встав на ноги, я незамедлительно прошествовал к двери. Я своего друга люблю, но сейчас он, мягко говоря, не к месту заявился.

— Хиро, имей совесть. — раздражённо выпалил я перед тем, как распахнуть эту злосчастную дверь. — Уже с женой побыть нель... зя?..

     Прогадали... А платить за ошибку придётся, неловкостью. Сомневаюсь, что Ямано затаит обиду за подобные слова, брошенные ей прямо в лицо, как горсть бобов в демона óни, но всё равно. Хотя, похоже, они скорее позабавили её, нежели задели, ибо уголки её губ безустанно поползли вверх, как гусеницы по древесному стволу. А чрез секунду гейша и вовсе заслонила рукавом свой рот, втихаря давясь подступающим смехом.

— Ну что? — коснулся наших ушей голос Цуяко, оставшейся в комнате. — Кто к нам пожаловал в преддверие ночи?

— Это я! — приветственно промолвила гейша, понадеявшаяся, что Цуяко не забыла её голос. — Могу я пройти? Нам нужно поговорить.

— Ямано? — госпожа, верно, как и я, не ожидала от неё визита. — Проходи, что же.

— Спасибо! — ответила Ямано и уже, было, собиралась переступить порог, но на секундочку остановилась, подняла на меня лукавый взгляд и келейно прошептала. — Рада за вас.

     Впустив её внутрь, я вновь запер дверь и проследовал к женщинам. Верным решением в данной ситуации будет просто-напросто проигнорировать эти поздравления, пускай даже искренние. Цуяко, видимо, забыла, что хвост-то у неё не спрятан, отчего Ямано то и дело метала на него любопытный взгляд, как восьмилетняя девочка, заприметившая на витрине куклу с манящим, но слишком дорогим пошивом. А мы с госпожою, верно, обоюдно подмечали амелиорацию в лице Ямано. Синяки пускай ещё не зажили окончательно, но заметно уменьшились. Да и контрастность их уже не столь бросается в глаза. Ещё пара недель — и, глядишь, вовсе исчезнут бесследно.

— Не стой ты милая наша. Присядь. — предложила ей лисица.

— Ах, да, конечно... — неловко опустилась Ямано на ближайший дзабутон, выровняв затем образовавшиеся на кимоно складки, наверное опять-таки из-за сконфуженности.  — Нутром чую, не вовремя появилась, за что всенепременно извиняюсь. Знаю, нетактично навещать людей в глуби вечерней. Вдруг помешала вам иль вовсе что-то сорвала...

— Ничего излишне серьёзного, так что не тревожься. — потворственно отмахнулась Цуяко. — Лисят мы пока всё равно не планируем.

     Лисят... В самом деле, тут-то я запамятовал, кого именно возлюбил. А словцо уж залетело прямо в череп и пустило корни к недрам подсознания, ехидным шёпотом вторя мне факты того, от кого именно мне суждено услышать "папочка". И корни эти, скажу прямо, неописуемо щекотали мне нервы... Ямано там чуть ли не ёрзает от умиления, а я сгораю изнутри с обуявшей меня неловкости. Это... Странно, как ни крути. В главе моей раззуженной аж вспыхнула неординарная иллюстрация, посвящённая предполагаемому будущему. Где наша с госпожой обитель полна мелких, лохматых лисят, семенящих по дому, что-то несуразно тявкающих, прыгающих мне на плечи и вцепляющихся зубами в кухонный фартук Цуяко в озорных потугах стянуть его на пол. Чудную всё-таки семейку я затеял, пусть даже изначально я подобной цели не преследовал... Я не говорю, что это плохо, просто... Слишком специфично что ль?

     Хотя чего уж таить, у нас всё нестандартно. Взять к примеру то, что над штурвалом в нашем самобытном семействе правит именно Цуяко, а не я, хотя традиционно во главе семейства принято ставить мужчин. Но матриархат наш обусловлен вескою причиною, вес рациональности которой посоперничает хоть с неисчислимой массой всея Фуджиямы, чью вершину устилают метры чистейшего девственного снега. Можем мы быть максимально откровенны друг с другом? С самооценкой у меня всё в норме и я не считаю себя глупым, но Цуяко, вне всяких сомнений, будет стократ умнее меня. И неважно, как бы я ни старался... Я могу целыми днями просиживать за книгами, исследованиями и раздумьями, но всё равно не превзойду её. Богатый жизненный опыт, копившийся тысячелетием, мне ни за что не перекрыть. Не заводя уж речи, что надо ли оно вообще? Я не имею ни одного повода вступать с ней в какую-то бессмысленную конфронтацию в потугах узурпировать власть над четырьмя стенами и одной главою, отличающейся завидною остротою и хитростью мыслесложений. Нет, серьёзно, зачем мне оно сдалось? Чтоб потешить собственное эго? Да больно надо...

— Помимо прочего если б не ты, мы бы, возможно, до сих пор путались в наших эмоциях и не решались даже признаться. — говорила тем временем госпожа, обращаясь к Ямано и к собственному же неведению мерно покачивая свои рыжим хвостом. — Тебе, нашей официальной свахе, простительно нежданное явление, ты ж всё равно не собралась отсиживаться здесь ежевечерно.

— Полноте вам! — скромничала гейша. — Сваха, выразитесь тоже... Харуки всё сделал сам, я просто слегка подтолкнула его.

— Спасибо уж на добром слове. — потянулся я за чашкой остывшего чая, чувствуя, что горло малость пересохло. И, будучи прельщённым услышанной похвалою, стал на радостях неторопливыми глотками поглощать излюбленный всем народом напиток, в который уже раз знаменуя сладостный триумф на фронте любовном, а праздновать ведь правда было что, учитывая какой завидный экземпляр мне удалось завоевать.

— Ну что ж, молодец. — глянула Цуяко на меня. — Взял, совратил бедную, кроткую и невинную жрицу. — я аж поперхнулся с этих слов. — Благо, хоть не увильнул от ответственности, богохульник эдакий.

     Чай, определённо, не в ту глотку затёк. Отставив полупустую чашку в сторону, я принялся неистово кашлять, пока противные слёзы наворачивались на глазах. Первые мгновения Цуяко лишь посмеивалась, но потом всё-таки сжалилась, подняла ладонь и стала отбивать мне по спине незамысловатый ритм.

— Держись, Харуки, чем скорее ты привыкнешь, тем лучше. — комичное сожаление так и пестрело в улыбке Ямано. — Тебе с Цуяко ещё не один год делить, а из всех психотипов женщин тебе достался самый непростой.

— Да будет вам, я так-то лапочка. — беззастенчиво заявила Цуяко. — Просто дразниться люблю, особенно с этим вот поперхнувшимся.

— Это... — наперекор еле смолкающему кашлю говорил я. — Кто тут ещё... Кого... Совращает?.. Чёрт побери...

— Ты давай-ка не отнекивайся, краснобай. Знала бы ты, Ямано, какие непотребства он со мною учинял, покуда ты не заявилась. Моя спасительница, если бы не ты...

— Да? — скептично глянула Ямано на меня. — Что-то не верится.

     Даже не знаю, как мне это воспринимать... И развратником предстать не хочется, но и совсем деревянным тоже. Хотя, похоже, всё настолько запущено, что в голове Ямано даже искра подозрений не вспыхнула... Полноте, я ведь могу, коли захочу! Больше веры, пожалуйста.

— Ох, ну и зря же ты мнишь его столь белым и пушистым. — скрещивая руки на груди и перекатывая меж зубов небезызвестную конфету, процедила Цуяко. — Неприметный жучок тебе и стену прогрызёт.

— Вас послушать, так решишь, что я вас в похотливом рабстве содержу. — озвучил я мини-упрёк, ибо не поминаю я каких-либо возмущений несколькими минутами ранее.

— А вы... — каким-то потерянным голосом заговорила Ямано. — А вы что, по-прежнему церемонитесь друг с другом? Хотя вернее сказать, ты, Харуки. Мне-то мыслилось, что вы избавитесь от этого официоза, станете на "ты", а у вас всё госпожа, да госпожа...

— Я как-то предлагал стать проще на словах, но... — пустился я в не слишком уж далёкие воспоминания.

— Но я отказалась. — горделиво подтянула лиса уголки лукавых губок. —Что поделать, я натура властная. Хотя по ёкайским меркам я очень лояльна к Харуки. Некоторые своих самураев и за людей-то не считают, заставляют их ходить на четвереньках, кормят их из мисок и вытворяют с ними такие постыдства, что если я озвучу хоть один воочию услышанный пример, язык мой от омерзения сморщится. То, что он зовёт меня хозяйкой, это меньшее, что может требовать демон.

— Но... — малость ошарашенный внезапно окатившей меня струёй откровений, аккуратно вопросил я. — Вы ж не собираетесь подобным промышлять?

— Конечно, нет. — залюлюкала она, накрывая мою прижатую к ноге ладонь своею, как лист клёна, осевший на крохотную шляпку только-только вылезшего после дождя гриба, одной своею сладкой интонацией даря мне чувство безопасности. — Ты ж пока не наречён.

     Слова были излишни, одного моего красноречивого взгляда, посланного госпоже, было достаточно, чтоб прочитать в нём ярое негодование и требование объяснений. И, видимо, эти смешки, рьяно пробивающие блокаду сцепленных между собою губ и эти то и дело раздувающиеся персиковые щёчки, как раз ими являлись. И хорошо, ведь что бы там обо мне ни думали, а чувство собственного достоинства у меня отлично развито.

— Поверил ведь. — озорно заправила она прядь за ухо, пребывая на радостях после удачного розыгрыша.

— Ах, глаза не нарадуются на вас смотреть. — безо всякого притворства, высказала гейша, прежде чем внезапно охладить свой тон, сменяя умиление на строгость. — И сердце у меня саднит от одного лишь помысла рассеять этот бэндзайтэнов ореол, вас с головою поглотивший, но боюсь я, выбора иного нет. Дело-то серьёзное, я бы даже сказала критичное.

     Мы с госпожою недоумевающе переглянулись. И, казалось бы, уже перманентные улыбки, всё-таки сошли с лиц наших.

— У тебя снова что-то стряслось? — напрямую спросил я.

— Нет, я в полной безопасности, на сей раз сумерки сгущаются уже над вами. — мельком бросив взгляд в окно, Ямано пододвинулась к нам и заговорила вновь, понизив интонацию, пускай оно и не требовалось, так как стены у нас были толстые. — Примерно в тот же час, как солнце воссияло посередь зенита, чайный домик, где я выступала, удостоила визитом весьма занимательная компания, во главе которой стоял некий Фукодзака Ничиро. Я б, наверное, и не насторожилась при их виде, но доспехи ордена Широтамаши оказали на меня ну прямо рефлекторное воздействие. — при упоминании злосчастных экзорцистов слух мой навострился точно у охотничьего пса, настороженного шорохом в густой траве. — Хотя по факту они зашли просто поинтересоваться у меня, как у жертвы рокурокуби, всё ли теперь у меня в жизни складно. Фукодзака с ходу же представился как высокопоставленное лицо организации, но даже не окажись он им, нам бы всё равно пришлось их принимать, как потенциальных клиентов. Они были весьма вежливы и обходительны как со мною, так и с прочими сотрудницами, да и честно заплатили заведению за времяпровождение. Но друзья его больше общались с остальными гейшами, а вот Фукодзака своё время посвятил всецело мне. И я не жалуюсь, он оказался приятным мужчиной. Его общество было мне мило, покамест он не выболтал мне по секрету нечто, что повергло меня в трепет. То, что в Эдо, столице всея Японии, обнаружили рокурокуби, да ещё в публичном месте, не на шутку напугало горожан, вследствие чего в Широтамаши поступила масса жалоб на халатность исполняемых обязанностей и требования досконально прочесать этот город на предмет прочих демонов, которые могли подобным образом затесаться середь люда беззащитного. И они намерены подойти к делу со всей надлежащей ответственностью... Только не врываться в каждый дом с орденом на обыск, а провести какой-то полузабытый ритуал, совместно со здешними буддийскими храмами.

— Ты не запомнила название ритуала? — хмуря брови к переносице, полюбопытствовала госпожа, пока растопленные омуты её медовых глаз кристаллизировались, возвращаясь в прежнее состояние, трезвое, расчётливое и хладнокровное.

— Простите, нет. — с сожалением свесила гейша свой нос. — Настолько длинным оно было, что превозмогло пределы моей памяти. Лишь пару осколков могу я выцедить из неё... Что-то там... "Чибунья Коги" или около того...

— Чибунья Ма-то-Горё-но-Курацуёса Кеншуцу Коги? — безо всякой запинки спросила Цуяко.

— Да! — восторженно подхватила Ямано. — Слово в слово, именно эту околесицу Фукодзака мне сим днём и озвучил!

— Ох-х-х!.. — отчаянно выдыхая, закрыла госпожа своё лицо обоими ладонями. А хвост же её, будто лишившись всяческих сил, рухнул на пол и более не шевелился. — Вернулся дьявол из тени веков минувших...

— Весьма колоритная реакция. Надо полагать, ничего хорошего? — спросил я у неё, нуждаясь больше не в прямом ответе, а скорее в разъяснениях.

— Не смертный приговор, но проблем у нас прибавится изрядно. Чибунья Ма-то-Горё-но-Курацуёса Кеншуцу Коги сам по себе не опасен для демонов, но он создаёт гигантского радиуса купол, находясь в котором наши способности обнуляются. Не померк ещё в воспоминаниях твоих тот сумасбродный день, когда силы мои внезапно отказали? То был просто мимолётный сбой в магических потоках, циркулирующих через мир наш извечный, он при наихудшем раскладе событий не превысил бы и тридцати часов, но этот бессчастный обряд подобных рамок не имеет. Он аннулирует наши способности на постоянной основе, из-за чего наше выискивание обратится в плёвую задачу. Неспроста же в старину мы обозвали этот ритуал "Бичом Духов", я уж понадеялась, что всякое сведение о нём мы в былые времена предали пеплу... Раньше люди им активно пользовались, чтобы вытеснить демонов со своей территории. Покуда не миную я пределы образованного купола, я не смогу колдовать... Даже личину человеческую не поддержу. Горделивое звание кицунэ станет неуместно для меня, ведь по сути я предстану перед вашими очами самой обыкновенной лисицей. Только, разве что, способность говорить я не утрачу.

— Паршиво... — цокнул я с досады и злобы на этих вездесущих экзорцистов. План госпожи Накамуры сработал на ура и наш вклад в кончину Нагахаши в самом деле не разоблачили, но кто ж мог подумать, что народная паника выльется в очередные хлопоты? Здесь мы явно просчитались... — Значится, Широтамаши хотят перво-наперво изобличить всех демонов в городе, прежде чем организовывать на них охоту.

— Как скоро они планируют провести ритуал? — Цуяко вновь вцепилась неукоснительным взглядом в соболезнующую нам Ямано. — Если, конечно, ты это выведала.

— Сроки, увы, неточны. — пожала та миниатюрными плечами. — Фукодзака сказал, что не заручившись поддержкой настоятелей здешних храмов, церемонию провести невозможно. А Широтамаши — к их горю и радости нашей — сыскали отнюдь не самую светлую репутацию среди своих миролюбивых коллег. Хотя, как поняла я, простые монахи вообще не причисляют Широтамаши и себя в одну коллегию, и даже подвергают их деятельность активной критике. Поэтому спервоначала, до проведения самого Чибуньи Ма-то, э-э-э... — запнулась она, не в силах припомнить полное название. — Бича Духов в общем. Прежде него планируют организовать примирительный пир, где будут присутствовать шогун, Фукодзака, его соратники и настоятели храмов. Токугава, видно, сам не хочет прессовать монахов, чтобы избежать народных недовольств и все надежды возлагает именно на пиршество.

— Надо же, даже Иэмочи подключился. — брезгливою, скуксившейся улыбкой Цуяко выразила своё нынешнее отношение, коим удостоила властителя нашего. — Даже диву не отдамся, если именно его чаяниями перспектива проведения обряда и была инициирована.

— И что мы будем делать? — поинтересовался я, склоняясь к госпоже. — Вы наиболее близки к мистицизму и парадигме его, так что вам виднее.

— Ну, у нас всего два очевидных выхода. — прихватила она со стола кусочек резанного грейпфрута, благодаря которому в комнате витал цитрусовый аромат и которым она, видимо, решила заесть накаливающиеся нервы. — Можно всё бросить, дать дёру прямо сейчас, дожидаясь нового года непосредственно в самой лисьей долине, либо же... Сорвать проведение Чибунья Ма-то-Горё-но-Курацуёса Кеншуцу Коги. Какое решение изберём — напрямую зависит от обстоятельств. Я бы предпочла остаться, но если не удастся у меня сформировать рабочий план, то всё-таки уйдём пораньше.

— Сорвать проведение... — задумчиво вторил я, не намеренный в который уже раз взваливать умственную работу на одну только хозяйку, прежде чем вздеть свой навострённый взор на небезучастную Ямано. — Говоришь, монахи невзлюбили Широтамаши?

— О, невзлюбили это ещё мягко сказано. — единожды кивнула гейша. — Не знаю, правда, почему... Но в государственных тайнах предпочту не копаться, авось беду накличу.

— Тут дело обстоит не столько в личной неприязни, сколько в эпохальных хрониках. — вздумала Цуяко дополнить историческую картину новыми деталями, обглодав тем временем уж половину мякоти с фруктовой дольки. — Бич Духов изобрели ещё на заре тех времён, когда буддизм вклинился в привычную всея стране культуру. Это было... — отрешённо протянула она, копаясь к недрах своей памяти. — Ну да, лет так за триста до моего рождения. Сама я не застала злачную пору чрезмерной эксплуатации оммёдо, но сородичи мои веками не смолкали, вспоминая человеческую наглость. Стоило людям раз задействовать Чибунью Ма-то-Горё-но-Курацуёсу Кеншуцу Коги, изгнав с его помощью каждого демона с близлежащих земель, как они быстро к нему пристрастились, прибегая к экзорцизму по любому поводу и без повода. Разумеется, ёкаев это знатно прогневило, так как Бич Духов испортил привычный нам темп жизни, побуждая постоянно убегать и прятаться, а поскольку между ритуалами обязана пройти хотя б одна неделя, чтоб повторно запустить их апотропную магию в действие, меж промежутками этими начались организованные нападения на храмы, призванные предать пеплу любые архивы и летописи, а также расколоть монашеские головы, поминающие как этот ритуал проводить. Демоны сделали всё, чтобы выжечь Бич Духов с исторических страниц, но, похоже, миссия их всё же кончилась провалом. Значится, монахи прекратили применять этот обряд умышленно, убоявшись гнева нашего. Оттого-то они и сейчас опасаются ворошить осиное гнездо, настропалить нас во второй раз. Широтамаши могут сколько душам их белым угодно уверять монахов, что они их защитят, но если против них ополчится, скажем, орда шикомэ или хоть несколько хоннари-хання, коим экзорцизм совсем не страшен, тогда храмовникам несдобровать... И они это превосходно сознают, что серьёзно осложняет цель Широтамаши.

— Даже так? Тогда... Может, нам оклеветать этого... Фукодзаку Ничиро? — предложил я госпоже Накамуре. — Если у него высокий чин, то подставив его, мы подставим и весь орден. Монахам-то явно хватит и минимальных причин, чтоб не участвовать в их авантюре.

— Ну, как вариант. — согласилась Цуяко, пожимая плечами. — Ямано, можешь выболтать на него ну хоть какой-то компромат?

— Не думаю... — сникла гейша прямо на глазах. — Я ведь неспроста обрисовала Фукодзаку столь галантной и обходительной личностью... Наверняка, покопавшись в его нраве хотя б несколько суток, я б всенепременно выявила что-нибудь предосудительное, но сейчас я силюсь высказаться дурно в его адрес. Сомнения роятся в голове моей, клевета это явно не самая дельная мысль.

— Вот, значится, как? Ну что ж... — вновь окунулся я в голову, выискивая подходящую стратегию. — Раз у них планируется пир, почему бы нам не отравить Фукодзаку?

— Очередные убийства? — надо ли описывать ту грусть, с которою Ямано произнесла эти слова?

— На первый взгляд — самый целесоответственный вариант. — высказалась госпожа. — Однако же помимо самого Фукодзаки, да приспешников его, на пиру будут присутствовать невинные монахи и не очень-то мне хочется в придачу травить и их тоже. Иэмочи мне не жалко, но его смерть повлечёт за собою, возможно, нежелательные перемены в государстве, так что пусть тоже живёт.

— Так у нас что, нету выхода иного, кроме как бежать? — не мог я уверовать в сказанное. — Что за иная реальность распростёрлась пред очами? Госпожа Накамура, которую я знаю, из любой, даже самой безвыходной ситуации отыщет выход, дай ей только времени и сведений, дабы сплести план хитроумный.

— По-моему, ты меня переоцениваешь. — бросила она мне истомлённый взгляд. — Но ладно уж, попытка, как известно, не пытка. А ведь только начала жить сердцем, как снова нужно подключать холодный разум... Ох-х-х, что ж делать-то?.. — принялась она подушечками пальцев массировать ноющие виски. — Ямано, будь добра, выложи теперь на стол все факты о Фукодзаке, которые тебе удалось выведать: и важные, и совсем, как могло показаться, неважные. В нашем ремесле полезным может оказаться абсолютно всё.

— Х-Хорошо... — согласилась гейша поспособствовать. — К благодари нашей, ему не посчастливилось ненароком обмолвиться насчёт гастрономических предпочтений своих. Его мать была ныряльщицей Ама и часто приносила в дом морепродукты, в частности моллюсков, вследствие чего они ему особенно приелись. Ныне он и вовсе на дух их не переносит, а водную живность, в том числе и рыбу, по возможности избегает, отдавая основное предпочтение мясным блюдам.

     Ныряльщицы Ама это, если что, профессия такая, которой занимаются в основном пожилые женщины, поскольку слой подкожного жира позволяет им дольше сохранять в воде тепло. Мужская вариация Ама тоже существует, но она не так распространена, ибо большинство мужчин предпочитают именно рыбачить, а не нырять за водорослями, моллюсками, ракообразными и жемчугом. А добыча последнего довольно прибыльна, особенно на старости лет.

— Угу... — промычала Цуяко, как бы намекая гейше продолжать. Хвост же её в это время просто лежал на полу, периодически приподнимаясь и обратно падая. Чем-то напоминает игру пальцами, которую производят люди в минуты дум глубоких.

— Ещё... — копалась Ямано в закромах своей памяти. — Он поинтересовался, подаём ли мы острое. А товарищи его предостерегли, дескать, врач же наказал не злоупотреблять перцем. Так что, вероятно, вот его страсть, на которую Фукодзака и наляжет на пиру.

— Угу... — повторила госпожа, требуя больше сведений.

— Также Фукодзака поведал мне, что с детства раннего страшился ночи, времени демонов, как он выразился. Поэтому вступление в Широтамаши стоило ему недюжинной решимости. Но при наличии выбора он до сих пор носа из дома не кажет, пока тьму не рассекут рассветные лучи.

— Отсюда следует, что пир, вероятнее всего, проведут днём. — вслух заключил я. — Хотя, думается мне, ничего оно кардинально не меняет, ибо час дневной предполагался изначально.

— Зрение у него плохое. — продолжала Ямано. — Чтобы с уверенностью опознать человека, Фукодзаке требуется подойти вплотную, как со мною и произошло перед прощанием. Я наигранно обиделась и он наскоро ляпнул, что отец у него фейерверками увлекался, якобы чтобы помочь ему преодолеть страх перед сумеречной мглою и наполнить её радостью, вот от ярких вспышек зрение и село.

— Угу... — кивала госпожа промеж озвученных пред нею пунктов, усваивая и обрабатывая услышанную информацию, наверняка сплетая из неё такую сеть, что всякая паучиха обзавидовалась бы.

— Так... — второпях оббежав зрачками половину комнаты, продолжала Ямано щедриться сведениями. — Чего ж ещё хоть сколько-то полезного вам выудить из головы? А, знаю, несколько раз любезные речи его прерывались спонтанными приступами тяжёлого кашля. Сухого, насколько я могу судить. Я тогда справилась о его состоянии здоровья, но он просто отмахнулся, заявив, мол, это у него хроническое, ничего фатального.

— Угу... — продолжала госпожа ограничиваться вдумчивым мычанием.

— Ну вот, кажется, и всё... — неутешительно заключила Ямано. — Большего мне выведать не удалось, поскольку он по большей части интересовался мною, но если Фукодзака снова к нам заглянет, я непременно поделюсь с вами свежими разведданными. Я бы и сегодня пришла раньше, но работа всё не отпускала. Только свобода расправила крылья за спиною моей, помчалась я к вам, точно взаправду подхваченная восходящим дыханием ветра.

— Что скажете, госпожа Накамура? — посмотрел я на задумчивую лисицу. — Открылся ли вашему гибкому разуму способ разрешить внезапно окружившие нас трудности?

— М-м-м... — поколебалась она ещё пару секунд. — Кажется, открылся. Только мне бы доработать этот план, шероховатости у него сгладить что ли... Пока что в голове лишь основная задумка, без какого-либо резервного варианта. Впрочем, думаю на сей раз я могу рискнуть и обойтись без запасного плана, ведь теория настолько статична, что никакой сторонний фактор и на практику не сможет повлиять.

— Настолько он беспроигрышный? — малость изумился я, ведь никогда она не обходилась без тузов в рукаве или окольных лазеек. — И что же, позвольте узнать, изобрела ваша блестящая головушка?

— Да то же, что и ты. — хитрая улыбка наконец-то рассекла былую хмурость. — Отравление, мой милый самурай.

— Но ведь мы уже обговорили это. — вклинилась Ямано в наше обсуждение. — Он не единственный будет пировать, а травить всех ради всего одного человека — это...

— Отбрось подальше всяческие опасения. — поспешила госпожа успокоить сердобольную гейшу. — Мы всё обставим так, что не умрёт никто, помимо Фукодзаки.

     Сражённые наповал услышанным заверением, мы с Ямано медленно, практически даже синхронно нацелили обескураженные взгляды на Цуяко, чья вера в собственные силы, видно, бурлила пуще раскалённой магмы в дымящемся жерле спонтанно проснувшегося вулкана. Нет, я в ней не сомневаюсь, да и она никогда не трепалась впустую, но неужели она сейчас серьёзна? Отравить целый пир и ограничиться всего лишь единичной жертвой? И это с учётом того, что мы совсем не знаем, кто какую еду решит отведать в первую очередь? Ну, положим, Фукодзака налегает на острое и не выносит морепродукты, но это же не стопроцентная гарантия, что он сразу же схватится за перчённые блюда? Да и какой конкретный участок нам травить, чтобы заведомо знать — он возьмёт именно его? Может быть, по мере воплощения её задумки, я смогу её понять, но явно не сейчас... Сейчас этот вариант кажется мне, ну скажем прямо, невыполнимым. Но, видимо, я — это я, а госпожа Накамура — это госпожа Накамура. Чем не лишнее напоминание, чтоб не соревноваться с ней в уме?

— А это... — Ямано, судя по всему, уподобилась мне. — Вообще возможно?

— Возможно, не сомневайтесь. — без всякой тени сомнения заявила Цуяко. — Просто нужно исхитриться, как всегда.

— А ты уверена, что смерть его настолько необходима?.. — изогнулись педантично выщипанные бровки Ямано в сострадальческом жесте, образуя собою подобие пологой крыши, тень которой будто была призвана заслонить гейшу от очередной вспышки жестокости, готовящейся разгореться в этом беспокойном мире, для которого сама идея всеобъемлющей любви была и навсегда останется всего-то лишь потешным анекдотом. — Положим, что его не станет, но каким образом это скажется на проведении ритуала? От гибели представителя Широтамаши не обострится же монашеская антипатия к их ордену в целом?

— Все монахи до нелепого суеверны. А учитывая, как они не любят Широтамаши, если никто кроме него не умрёт, для них оно будет выглядеть, как кара Божья. Знак свыше, что игра не стоит свеч и сами небеса им намекают сторониться сих неоднозначных экзорцистов. Либо же... Воспримут его смерть, как предупредительный жест прямиком от ёкаев, что, пожалуй, устрашит их ещё больше. Здесь даже шогун окажется бессилен.

— Я так понимаю, план вы снова не изложите? — не без удовольствия вновь перевёл я выжидающий взгляд на любимую, насыщаясь даже не столь внешностью её, сколько самим её образом, представляющим собою истончённую смесь неизмеримых умственных высот и простой, домашней, но небезыскусной красоты. — Не измените прежним привычкам, выждете до самого упора, дабы всласть налюбоваться изумлёнными лицами нашими в тот вожделенный момент, когда вы, полностью удовлетворённая безупречно воплощённой схемою, сорвёте с неё полотно тайны и объясните нам задействованные механизмы, до которых бы никто помимо вас не догадался?

— Ну естественно, разве могу иначе? — лукаво ухмыльнулась та. — А вообще, никто вам не запрещает прозирать мои хитросплетения в попытках рассекретить принципы работы их. Впрочем-то, не сильно моя схема и сложна, для воплощения её понадобятся нам всего-то лишь два ключевых инструмента. Яд, отвечающий моим запросам... И вино.

— Вино? — переспросил я, ибо отравить выпивку ещё сомнительнее, чем еду.

— Ты имеешь в виду рисовое? — уточнила Ямано.

— Нет. — покачала лисица головою. — Сладкое, прямиком из Европы. Можно индийское, тоже сойдёт.

— Но где вы его раздобудете? Богам одним милосердным известно, сколько уже лет железный занавес изолирует нашу державу от мира снаружи, сводя торговые магистрали почти до нуля.

     Вопреки распространённому мнению, что всё спиртное у нас производят исключительно из риса, виноградное вино у нас также изготавливают. Только вот неоднозначный климат нашей страны не располагает к производству сладкой выпивки, поэтому практически все вина у нас полусладкие, что, видимо, не соответствует запросам госпожи. К тому же столь проблемное культивирование винограда обходится недёшево, поэтому большая часть производителей склоняется в сторону непривередливого саке.

— Там же, где и подходящий яд. — ответила гейше наша закоренелая хитрюга, уже пристрастившаяся дёргать за ниточки, скрываясь за кулисами этого извечного театра, именуемого жизнью. — На чёрном рынке, лучшем друге всякого уважающего себя интриганта.

— Хотите прибегнуть к контрабанде? — спросил я совершенно спокойно, уже попривыкший к теням, обрамляющим образ хозяйки мрачными узорами. — Хотя, наверное, вам это не впервой.

— Это заметка или укор? Но, чего уж таить, я правда частенько им пользуюсь. Что поделать... — сорвался с уст её короткий вздох, однако же совсем не тяжкий, я бы даже сказал задорный. — Ёкаю приходится изворачиваться, дабы выжить среди боязливых людей. А ведь подходящий яд ещё совсем недавно числился в арсенале моём... Только я отдала его лекарю в твоей деревне. Опрометчиво всё-таки поступила, стоит признать.

     А, поминаю... Хоть оно наделало совсем немного шума, но хотя бы не мне одному это показалось странным — жрице таскать с собою пузырёк отравы. И пусть она успешно выкрутилась, оправдалась фактом тем, что в малых дозах яд — это лекарство, но всё же...

— Но не так уж это страшно, всё равно нам топать за вином. — поспешила она оправдать свою поспешность и немедля переключила внимание на меня, удирая от стыдливого для неё факта. — Харуки, когда у тебя следующее дежурство?

— Послезавтра. — припомнил я, не умолчав и о немаловажном факторе. — Учтите, у нас с Хиро снова смена общая.

— Не беда, разминётесь на обеденном перерыве. — отмахнулась Цуяко. — Ямано, молвила ты, Фукодзака окружал тебя вниманием?

— Д-Да... — ей, очевидно, стало совестно из-за того, что, судя по всему, придётся кого-то обманывать.

— Этим непременно надобно воспользоваться. Если навестит тебя и завтра, попроси его зайти и на следующий день. А затем умоли его наведаться на полицейский склад, справиться о нахождении какой-либо своей якобы пропавшей вещицы. Как только он туда направится, немедля пошли к нам какую-нибудь новенькую майко, обставив это как простое приглашение гостей. В окии недавно было пополнение персонала?

     На сей раз гейша ограничилась единственным, каким-то даже серым кивком, явно будучи не в силах разделить энтузиазм хозяйки в области людоубийств. А я? Не сказал бы, что и я пылаю к ним симпатией, но зато готов заверить, что горю любовью к госпоже, так что горе всякому, кто вздумает позариться на её безопасность. Правильно это иль нет — для меня неважно. 

— Чудно. — пребывая в лёгком исступлении с удачно формирующейся схемы, Цуяко аж в ладони хлопнула. — Получив этот сигнал, Харуки с отравленным вином выдвинется туда же, выставив это как конфискацию. У сбежавшего контрабандиста, дабы все странности продукта списать на его нечистые замыслы. И по сути-то вся наша работа уже будет успешно кончена.

— Но вино же не уйдёт на пир... — поделился я заметкой. — Его просто поместят на склад.

— Недооцениваешь ты пороки человечества. — с наигранным сочувствием на лике, уронила кицунэ свою хрупкую ладонь мне на плечо. — Заграничное вино всенепременно попадёт под категорию несанкционированного товара, который надлежит быть уничтоженным. Вот только безалаберный кутила, паразитом сидящий в глубине души у каждого второго чиновника, не позволит доблестным служителям закона столь халатно обойтись с настолько эксклюзивной выпивкой. Будем откровенны, они бы и обыденную рисовую водку осушили бы. Да, технически они должны избавиться от изъятого алкоголя, но вот каким образом — это уже неважно. Его выпьют, ты уж поверь. Вопрос здесь кроется в другом — кто это сделает? И Фукодзака, завидев столь редкий нектар, сделает всё, чтобы упросить комиссара передать вино ему. Взятки, подобострастные мольбы... Не ведаю наверняка, как именно он это сделает, но факт — есть факт. Он планирует пир и намеревается произвести приятное впечатление на монахов. Он не позволит себе упустить такую возможность.

— Твой ум, как всегда, восхищает. — хоть и вымученно, но улыбнулась Ямано. — Похоже, правду Харуки слагал — ты отовсюду выход отыщешь, дай тебе только время проложить маршрут сквозь подбоченившиеся ненастья.

— В таком случае до скорой встречи. Мы с Харуки выдвинемся за покупками уже сейчас, нечего нам выжидать. Спохватиться надобно, пока есть время. Спасибо за визит, Ямано. Если бы не ты, утянул бы нас водоворот нежданных злоключений.

— Да пожалуйста. — вновь заскромничала наша общая спасительница и было уж хотела встать, но вдруг опять внезапно обратилась к госпоже с каким-то совершенно нечитаемым лицом. — А...

— Ещё что-то? — вскинула Цуяко одну бровь.

— Нет, просто... — как-то уж Ямано слишком съёжилась, затрудняясь выдавить слова, плотным тромбом закупорившие ей горло. — А можно мне... Ну... — странности так же нагоняла эта зажатая улыбка, будто с трудом сдерживаемая. — Хвост потрогать?

     Медленно, явно нарочито оттягивая момент, Цуяко повернула голову и посмотрела себе за спину, чтоб наконец-то осознать — хвост всё это время был на виду. Поразительно, насколько же она привыкла его прятать... Так ничего и не сказав, только побледнев или и вовсе позеленев своим лицом, она перевела взгляд на меня, всем выражением как будто укоряя, "мог бы и напомнить". Ямано, в принципе, одарили не менее красноречивым взглядом исподлобья, прямо вопящий, мол, мы, люди, просто издеваемся над нею, отчего я был вынужден чуть ли не давиться подступающими смешками. Ну извиняйте, не вам же одной забавляться в этом доме.

— Ладно-ладно, я не наседаю! — поспешила гейша оградиться руками.