3. Первая нота.
Как оказалось, дом первого ученика Мейпл находился совсем недалеко от квартиры Ларри. Девушка позволила себе немного расслабиться, сбавила шаг и неспешно шла по тихой улочке, наслаждаясь лёгким летним воздухом и редким шумом города.
Вскоре перед ней показался миниатюрный двухэтажный домик. Его аккуратный двор с клумбами и уложенной плиткой выглядел словно из рекламного буклета, но контрастировал с серыми пятиэтажками, затхлыми барами и тёмными улицами вокруг. Дом словно сиял среди унылой среды.
Мейпл протянула руку к звонку. Звук раздался в тишине, а через пару минут дверь приоткрылась. На пороге стоял высокий школьник со светлыми волосами средней длины. Его лицо выражало явное недовольство, и уже одним взглядом давало понять: придётся работать именно с ним. Мейпл замерла на мгновение, оценивая ученика, и тихо уточнила: кто же всё-таки стоит перед ней.
– Ты Бенджамин Кемпбелл? Правильно? – голос Мейпл слегка дрожал, а её пальцы нервно сжимали сумку. Она остановилась у порога, чувствуя лёгкое напряжение.
– К сожалению, да... – протянул парень, отводя взгляд и сжимая плечи. Его раздражение было почти осязаемо.
Он не скрывал, что уроки кажутся ему пыткой. Всё, чего он хотел – чтобы эта встреча закончилась как можно быстрее. Всё же Бен впустил учительницу, и они медленно поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж.
Дом был пуст. Гробовая тишина висела в воздухе, смешиваясь с мягким светом, проникающим через высокое окно. Мейпл почувствовала, как это облегчает концентрацию – здесь ничто не отвлекало от учебы.
Комната Бена встретила её строгим порядком: стены были увешаны формулами, рядом стояли аккуратные папки с грамотой за олимпиады. Всё говорило о школьном трудоголике, хотя сам Бен выглядел обычным подростком, с лёгкой усталостью на лице и слегка растрёпанными волосами.
Два часа они сидели за столом. В комнате висела тишина, прерываемая лишь шуршанием ручки по бумаге. Ни Мейпл, ни Бен не испытывали энтузиазма: головы обоих были забиты цифрами, задачами и формулами. Первый ученик Мейпл не создавал проблем, но полная незаинтересованность Бена в предмете делала процесс медленным и утомительным. Хотя парень понимал многое без усилий, его равнодушие ощущалось словно невидимая стена между ними.
Когда часы на стене пробили окончание занятий, Мейпл собралась уходить.
– Наше следующее занятие во вторник, – сказала она, пытаясь придать голосу тепло.
– Жду не дождусь... – пробормотал Бен, сопровождая её к двери взглядом. – До свидания... – добавил он, тяжело вздыхая, словно снимая с себя цепи.
Мейпл кивнула и вышла. За дверью тишина снова обволокла комнату. Бен тяжело оперся о стол, глаза закрылись на мгновение. Он выдохнул, позволив себе расслабиться, и направился к своим привычным делам, будто освобождаясь от оков обязанностей.
Ларри ввалился в квартиру, дверь с глухим стуком закрылась за ним. В комнате пахло краской и пылью. Мольберт стоял в углу, белый холст будто вызвал его взглядом: «Делай что-нибудь». Он вытащил краски, кисти, карандаши – всё это словно мерцало на солнце, пробивающемся сквозь пыльные шторы.
Он сел, вдохнул глубоко, и пустота ударила по мозгу как холодный ветер. Мысли разбежались, идеи исчезли, а белый холст смотрел на него своей бесстрастной поверхностью. Полдня прошло в молчании, только тиканье часов разрывалось в тишине комнаты.
И вдруг кулак Ларри ударил по холсту. С треском полотно порвалось, куски летели по комнате, словно листья, сорванные ветром. И с ними ушло напряжение. Он рухнул на кровать, глаза закрылись, дыхание начало приходить в норму.
В голове всплыли образы: закатное небо, отражающееся в воде, лесные тропинки, далекие улицы города. Пейзажи, краски, линии – всё ожило. И среди этого хаоса и красоты появилась тихая, горькая улыбка:
«А нахуй я вообще это сделал?»
Солнечный свет играл на его волосах, пробивая тьму комнаты, а порванный холст на полу был единственным свидетелем его ярости и вдохновения.
Звонок телефона разрезал тишину комнаты, выдернув Джонсона из состояния полузабвения. На экране мигало имя — Роберт.
– Хей, привет! Как ты там? Я вчера тебя не видел, куда делся? — голос друга звучал легко, с оттенком смеха.
– Я нажрался и ушел, — выдохнул Ларри, не поднимая головы.
– Оу, всё как всегда, — расслышался смешок. — А ещё, кстати, ты помнишь про репетицию?
Ларри пересел с кровати к столу, хватая карандаш. На листе начал оживать красивый вид: линии крыш, очертания окон, игра света и тени.
– Да, завтра же? — спросил он, хотя внутри понимал, что ошибается.
– Неет, чувак, сегодня, через несколько часов, у меня, — пояснил Роберт.
– Мне не составит труда спуститься на этаж ниже, — ответил Джонсон, не отрывая карандаша от бумаги.
– Ладно, ждём тебя, — трубка замолкла, оставив Ларри в тёплом свете комнаты, среди карандашных линий и собственных мыслей.
За пару минут разговора Джонсон успел перенести на бумагу вид с крыши апартаментов. Ларри когда-то уже бывал там и прекрасно помнил вечерний Нокфел: огни города мерцали, мягко растекаясь по темным улицам, а ветер играл с его волосами. Давненько он не поднимался туда. Раньше друзья собирались на крыше, пили дешёвое пиво, курили сигареты, и жизнь казалась лёгкой, почти беззаботной. Сейчас же всё изменилось — правда оказалась куда суровее, и беззаботность ушла навсегда.
Мысли Ларри вернулись к репетиции, которая должна была начаться через несколько часов. Обычно они собирались у Роберта, обсуждая новые тексты, ведь шум от инструментов был под запретом — старые соседи не терпели громкой музыки.
«Бля, у меня же нихера нет... ни одного нового текста», — пробормотал Джонсон, открывая блокнот и хватаясь за ручку.
Час спустя на листе уже лежал небольшой набросок новой песни. Ларри сам был удивлён, что смог создать что-то достойное за такой короткий срок. Не теряя времени, он спустился на этаж ниже. Дверь он даже не стучал — уверенно вошёл, как будто это был его собственный дом.
В комнате уже сидели барабанщик и клавишник, оставалось дождаться гитариста, и вся группа будет в сборе. Они общались о чём-то простом, когда резко вошедший Джонсон мгновенно привлёк все взгляды.
– Оу, я уж думал, что ты опять забыл про репетицию, собирался звонить. Садись, будешь? – Роберт протянул Ларри тарелку с чипсами.
Ларри взял миску и плюхнулся на диван рядом с Нилом.
– Сейчас пригонит Сиджей, и мы начнем. Ты, кстати, подготовил какие-то тексты? – поинтересовался Роберт.
Джонсон медленно поднялся с дивана, начал перебирать карманы, словно ищет сокровище. Через минуту он вынул лист бумаги — набросок песни, созданный всего час назад.
– Вот, – сказал Ларри, протягивая бумагу.
Роберт взял её, развернул и с увлечением стал читать. Его лицо выражало удивление и восхищение — оно словно отражало эмоции Джонсона. Песни Ларри были такими же, как он сам: полные отчаяния и хаоса, личные признания человека, прожигающего жизнь любым способом.
– Это очень хорошо, но я уверен, что ты написал это прямо перед приходом, – усмехнулся Роберт.
– Как ты вообще... – начал Джонсон.
– У тебя рука вся в пасте от ручки, – перебил друг, и Ларри невольно посмотрел на синие следы на пальцах.
Пока ребята еще не приступали к репетиции, они сидели и ждали гитариста, который уже немного опаздывал.
В дверь послышался резкий стук.
– А вот и наш гитарист, – сказал Роберт, направляясь открывать.
В квартиру вошел изрядно вымотанный Сиджей. Дорога через весь город под палящим солнцем явно оставила свой след.
– Я сейчас умру, как же жарко, – выдохнул он вместо приветствия, опустившись на диван.
– Я принесу тебе холодной воды, – Роберт быстро двинулся на кухню, пока остальные наблюдали.
Жизнь в Нокфеле требовала привыкнуть к летней жаре, сковывающей город, и зимнему морозу, от которого немели пальцы.
Вернувшись с бутылкой, Роберт с улыбкой смотрел, как Сиджей жадно вцепился в воду и выпил почти всю бутылку одним глотком.
– Вы ещё не начали? – спросил гитарист, тяжело дыша.
– Как же мы могли начать работу без нашего гитариста? – раздался из кухни задорный голос Роберта, который тем временем накладывал еще одну порцию чипсов.
– Так, ребята, – Роберт вошёл в комнату и щёлкнул пальцами, привлекая внимание. – Сегодня мы учим ноты. Половина из вас знать не знает, что это такое, – при этом его взгляд тут же упёрся в Ларри.
Группа существовала не так давно, но уже успела подняться выше, чем сами ребята ожидали. По сути, всё держалось на Робе: он показывал Сиджею, куда ставить пальцы, подсказывал Джонсону тональности и каким-то чудом собирал этот разрозненный хаос в подобие музыки.
– Нахер оно мне нужно? – Ларри, развалившись на полдивана, схватил очередную горсть чипсов и закинул их в рот. – Я этим заниматься не буду.
– Ларри, это важно, – Роб пытался держать спокойный тон, но в голосе проскальзывала жёсткость. – Без этого мы не двинемся дальше.
– Мне похуй.
– Эта фраза работала, когда ты не делал домашку в школе. Тут не прокатит, – усмехнулся Роб, но глаза оставались серьёзными.
Он протянул лист с аккуратно выписанными нотами. Джонсон с кривой гримасой всё-таки взял его и начал лениво рассматривать.
Три часа тянулись бесконечно. Ларри сидел с бумагой в руках, хмурясь и кривясь, пока Роб терпеливо, раз за разом, объяснял основы. Казалось, ещё немного – и он махнёт рукой, но кое-что всё же застряло в голове у шатена.
В другом углу комнаты Нил объяснял Сиджею приёмы игры, тот путался, но слушал внимательнее, чем вокалист. А за барабанами сидел школьник, который единственный выглядел уверенно: его руки били по тарелкам и педалям так, будто это для него естественно, как дыхание. Он и не нуждался в чьих-то объяснениях — техника у него была выточена часами репетиций и настоящим азартом.
Комната постепенно наполнялась смесью раздражения, смеха и грохота — из хаоса рождалась музыка.
К вечеру ребята решили отложить гитары, ноты и все эти мучительные объяснения. Хотелось просто поболтать и расслабиться. Час пролетел незаметно за поеданием очередной пачки чипсов и историями, которые вываливал Роберт. Некоторые из них были настолько нелепыми, что даже Ларри, обычно угрюмый и отстранённый, не удержался от смеха.
С каждой репетицией они узнавали друг друга всё лучше. Из случайных знакомых они превращались в настоящую команду. Нет, даже больше — в маленькую семью, где можно было ругаться, спорить, но всё равно оставаться рядом.
За окном ещё висел тёплый свет, хотя часы подбирались к девяти вечера. В городе стало прохладнее, в квартиру ворвался лёгкий ветерок. Все уже изрядно устали: головы гудели от информации, пальцы болели от струн и клавиш. Первая половина дня показалась мучительно скучной, но вторая пронеслась мгновенно, размытая смехом, шутками и шумными разговорами.
Обсудив завтрашний концерт, они начали расходиться. Первым, как всегда, исчез барабанщик — у него была привычка уходить без лишних слов. За ним поднялись Нил с Сиджеем. Ларри задержался чуть дольше: сел на диван рядом с Робом, уставился в экран телевизора, где шла какая-то бессмысленная передача. Несколько минут они сидели молча, но эта тишина не казалась неловкой — скорее уютной.
Наконец и Джонсон поднялся, бросил короткое «бывай» и ушёл. Роберт остался один. Он выключил телевизор, присел на край дивана и улыбнулся. Такие вечера он любил больше всего. Оставались лёгкость в груди, тихое тепло в голове и ощущение, что жизнь вдруг стала чуть ярче благодаря этим парням, которые теперь были не просто группой.