Меломан

Джисон почти кубарем вывалился из комнаты, с головы до нок укутанный в мишуру. Она громко шуршала на нем, пока несчастный пытался размотать ее. Он громко ругался и причитал, пока не устал сражаться с украшением и не сел на пол.

— Ты чего расселся? — донесся из гостинной голос Хенджина, а затем и его черноволосая макушка показалась в проеме.

— Помоги, — жалобно протянул Джисон, беспомощно шевеля обмотанными блестящей лентой руками. — Я хотел комнату нашу украсить, и запутался.

Сцена, открывшаяся Хёнджину, была настолько идеальной, что он замер на секунду, просто впитывая абсурд. Потом медленно достал телефон.

— Ни слова, — хрипло сказал Джисон из-под горы мишуры. — Ни одного слова. И не смей фотографировать.

— Слишком поздно, мой дорогой рождественский червячок, — щёлкнул затвор. — Это пойдёт в нашу общую праздничную папку. Под заголовком «Как Джисон сам себе устроил квест на выживание». Феликс обхохочется. А Минхо… Минхо, наверное, сделает эту картинку заставкой на телефоне и будет тайно улыбаться.

Убрав телефон, Хёнджин приподнял одну бровь, оценивающе глядя на Джисона, который больше напоминал блестящего, раздраженного кокона. На губах его заиграла та едва уловимая, саркастичная улыбка, которая так сводила с ума Феликса.

— И все же, "наша комната". Кажется, кто-то слишком быстро привык к жизни в логове бывшего убийцы.

— Это "логово бывшего убийцы" обогревается лучше, чем моя квартира, и уж явно тут повеселее, чем с призраками тусоваться и с трупами, — огрызнулся Джисон, пытаясь пошевелить пальцем, затянутым в блестящую петлю. —  И здесь молчаливый убийца наливает какао в десять вечера, вместо того чтобы точить ножи. Разочарование.

Хёнджин фыркнул, опускаясь на корточки. Его пальцы, привыкшие к более опасным узлам и замкам, легко нашли конец мишуры.

— "Молчаливый убийца", говоришь? А этот  твой "молчаливый убийца" сейчас на кухне спорит с моим полицейским о правильном количестве мускатного ореха в глинтвейне. Спорит, Карл! Делает вид, что понимает в кулинарии больше, чем Феликс, выросший в семье рестораторов. Это не логово, это сюрреалистичный ситком, честное слово.

Кухонная дверь распахнулась, выпустив облако пряного пара и — Феликса, который с видом профессионального следователя осматривал палец Минхо.

— Ожог первой степени, — громко объявил Феликс, но в его глазах светилась привычная смешинка. — Настоятельно рекомендую охлаждение... этим имбирным печеньем. — И он сунул Минхо в здоровую руку только что остывшее звездообразное печенье.

Минхо, покорно протянувший руку, встретил взгляд Джисона. Его обычно сосредоточенное лицо смягчилось, стало почти неловким, виноватым.

— Все в порядке, Джи, — сказал он, и его голос, обычно такой ровный и тихий, прозвучал неуверенно. — Я неаккуратен. Феликс все взял под контроль.

— Контроль? — Феликс фыркнул, возвращаясь к плите, где в огромной медной кастрюле томился глинтвейн, пахнущий шестью часами терпения, апельсиновой цедрой и гвоздикой. — Я готовил этот напиток как операцию по обезвреживанию бомбы! Никаких резких движений, точные пропорции... А ты суешь палец под кипящую ложку!

— Я хотел попробовать, — пробормотал Минхо, откусывая печенье. Он выглядел таким... обычным. Таким далеким от тени, которая когда-то преследовала Джисона по темным переулкам. Теперь эта тень носила смешной рождественский свитер (подарок Феликса) и обжигалась выпечкой.

Хёнджин тем временем, размотав Джисона до состояния «блестящего, но свободного человека», похлопал его по плечу.

— Иди, проверь своего неловкого мужа. А я пойду следить, чтобы мой полицейский не арестовал глинтвейн за чрезмерную ароматность.

Джисон поднялся и направился к Минхо. Он взял его обожженную руку, внимательно рассматривая покрасневшую кожу. Минхо замер, его взгляд скользнул по лицу Джисона — бывшей цели, ставшей смыслом, пленнику, ставшему мужем.

— Дурак, — тихо сказал Джисон, и в этом слове не было ни капли прежнего страха, только знакомая, теплая досада. — Ты же мастер скрытности и точности. Как так?

— Я отвлекся, — так же тихо ответил Минхо. — Думал о том, как

ты там с мишурой борешься. Улыбнулся. И... обжегся.

Этот простой, неловкий момент был прерван стремительным серым метеором. Фантом, привлеченный дивными запахами, запрыгнул на стол, грациозно прошелся между банок со специями, потянулся к кастрюле...

— Фантом, нет! — хором крикнули Минхо и Феликс.

Но было поздно. Лапа кота, привыкшая беззвучно ступать по карнизам и подоконникам, небрежно задела ручку тяжелой кастрюли. Наступила тишина, а затем — звонкий, медный грохот, затопляющий пол морем горячего, пряного вина. Фантом, испуганный собственным произведением, метнулся под диван.

Наступила мертвая тишина. Все четверо смотрели на красноватую лужу, медленно растекающуюся по кухонной плитке. Запах глинтвейна стал втрое сильнее, почти осязаемым.

Феликс медленно опустился на стул. На его лице было выражение настоящей, глубокой скорби.

— Шесть часов, — прошептал он. — Шесть часов любви и надежды... Я потратил на это пол жизни...

И вот тут это случилось. Быстрее, чем глаз успевает моргнуть.

— Вот и все, — сказал Хёнджин, и в его голосе внезапно не осталось ни следа веселья. Только холодная, стальная решимость. В его руке, будто из ниоткуда, оказался моток прочной бечевки, оставшийся после упаковки подарков. — Операция «Сухой пол» начинается. Нарушитель спокойствия и виновник беспорядка — изолируются.

Он сделал одно плавное движение. Феликс, все еще оплакивающий погибший глинтвейн, даже не успел вскрикнуть, как оказался притянут к Хёнджину спиной к его груди, а его запястья быстрыми, эффективными петлями были связаны перед собой.

— Хёнджин! Что ты... Это служебное преступление! — возмутился Феликс, но не особо вырывался. Профессиональная часть его мозга даже оценила надежность узлов.

— Тише, офицер, — прошептал Хёнджин ему в ухо, и сарказм снова вернулся в его голос, но стал приглушенным, интимным. — Мафия берет ситуацию под контроль. Для твоего же блага. Чтобы ты не попытался собрать глинтвейн обратно с пола.

В ту же секунду Минхо, молча наблюдавший за происходящим, действовал. Его движение было не быстрым, а неумолимым — как когда-то в прошлой жизни. Он шагнул к Джисону, который застыл в недоумении, и мягко, но неотвратимо развернул его.

— Мин...? — только и успел спросить Джисон.

— Ты слишком волнуешься из-за ожога, — тихо сказал Минхо, обвивая его руки той же зеленой мишурой, из которой Джисон только что выбрался. Он завязывал ее не как Хёнджин — крепко и по-деловому, а как-то по-другому: тщательно, почти с нежностью, опутывая блестящими нитями. — И можешь даже не пытаться вытереть пол голыми руками. Нельзя. Там стекло от разбитой кружки.

Это была забота. Странная, уродливая, абсолютно извращенная — но забота. Джисон перестал сопротивляться, позволив себя связать. Мишура не давила, она лишь мягко сковывала движения.

Так они и стояли посреди новогоднего хаоса: двое связанных и двое, что их связали. Под диваном прятался виновник торжества. На полу благоухала шестичасовая катастрофа.

И вдруг Хёнджин рассмеялся. Звонко и заразительно.

— Ну что, семья? — сказал он, оглядывая их всех. — Глинтвейна нет. Печенье есть. Пол — залит. А мы — связаны. Буквально. План действий?

Минхо посмотрел на связанного Джисона, потом на свою обожженную руку, потом на Феликса в крепких объятиях Хёнджина. И на его лице, строгом и неловком, медленно, как восход, расплылась улыбка. Широкая, настоящая.

— План, — сказал он. — Убрать осколки. Вымыть пол. Достать про запас бутылку шампанского. И... — он посмотрел на мишуру на руках Джисона, — продолжить украшать. Вместе.

Они были странной семьей. Бывший убийца и его несостоявшаяся жертва. Саркастичный мафиози и его полицейский. Но в этот момент, среди блеска, беспорядка и нелепых пут, это была просто их семья. Готовая встретить Новый год.