В огне

  Снова там же, где и всегда... За полуразрушенными фасадами домов с осыпавшейся штукатуркой — побитые ступени лестниц, выщербленные стены, замусоренные дворы. Темные вымершие улицы. 
Воздух наполнен удушающим зловонием смеси гари и крови. 
Он безвольно переступает порог. 
Когда-то это было место любви, взаимопонимания, уважения и заботы, а теперь — омут боли и ненависти. 
— Мама! 
Зовет он дрожащим от ужаса голосом. Ответа нет. 
Он идет дальше, поднимается наверх и находит ее спальню. Все в ней выкорчевано, кроме кровати. Кровать цела и нетронута. 
Оказавшись рядом, он сжимает пуховое одеяло из детства в свежевыстиранном и отутюженном пододеяльнике и, припав к нему маленьким вздернутым носиком, вдыхает до боли родной сладковатый аромат цветов, смешанный с чуть терпким ароматом мха и хвои.

⁃ Пахнет мамой...

Шепчет он бессознательно и забирается на кровать. Скрипят старые пружины. Но этот скрип не злобный, не уставший, а приветственный, скрип, знаменующий радость воссоединения.

Где-то здесь... совсем близко её нежная, словно тончайший пух, и белая, как драгоценный жемчуг, кожа.

Мамочка...

⁃ Мамочка...

Нет боли. Нет страха. Есть только тоска. Тоска... и протяжный хрип.

⁃ Ма!.. Ма...м-ма!.. Ма-а!..

Слышатся невнятные стенания.

Он отвернут к нему спиной и не поворачивается. Всё хорошо... если не создавать лишнего шума, он ничего не поймёт. Он дезориентирован и ранами, и слепотой.

⁃ Ма-м-ма!.. Ма-а... Мам-ма!..

Мама. Пусть придет мама.

⁃ Мама...

*
  Мою мать звали Марджери Лиллиан Гринблатт. Она родилась 13 июля 1971 года в Нэшвилле, штат Теннесси, в семье протестантского пастора. В старинном, уважаемом роду Гринблатт издавна придавали большое значение строгому религиозному воспитанию, поэтому с ранних лет мама училась внимательности, смирению и скромности. Из-за своего пола она была ограничена в правах и вынуждена терпеть суровость отца, чрезмерные требования братьев и пренебрежительное отношение дядей. Такова была участь всех женщин в этой эксцентричной семье.

В начале девяностых, в свои девятнадцать, мама, отчаянно стремясь вырваться из удушающих объятий своих безумных родственников, вышла замуж за старшего сержанта спецназа воздушно-десантных войск США — Ролана Нидермайера. Моего отца.

Он был стойким, серьезным и суровым человеком. Мама любила его. По крайней мере, была верна ему до самого конца, как волны верны морю, как солнце верно небу, как цветы верны земле.

Я говорю так, потому что в браке с ним ей пришлось многое пережить. И единственное, за что она была ему безмерно благодарна, — это мы с братом.

Мой брат, Марселин, или как его ласково называли в кругу друзей и семьи — Марси, был точной копией отца. Как внешне, так и характером. Ему были чужды ласка и сентиментальность, и это глубоко ранило нашу маму. С ранних лет он был проблемным ребёнком, и его вспыльчивость нередко приводила к серьёзным конфликтам в семье. Нет, он не был малолетним психопатом или извращенцем, его жертвами становились либо равные ему, либо те, кто старше. Он не ограничивался физическим насилием; в вопросах проказ и издевательств он проявлял настоящую филигранность. Что касается наших с ним взаимоотношений, я думаю, их можно назвать классическими. Большую часть времени я его просто раздражал, и за это мог получить по лицу или по голове. Настоящим старшим братом он становился только тогда, когда отец начинал приставать ко мне.

Я любил отца и, несмотря на свою мальчишескую непоседливость и непослушание, всегда старался заслужить его похвалу. Однако он каждый раз находил повод меня поругать. И вот, мне уже двадцать шесть лет, а я до сих пор не понимаю, почему он так ко мне относился. Возможно, это из-за того, что я был очень похож на маму, особенно в вопросах мировоззрения и жизненных ценностей. Там, где брат мог спокойно отмахнуться, я спешил на помощь, рискуя здоровьем и даже жизнью. Отцу, вероятно, не нравилась моя чрезмерная сердобольность, которую он считал неподобающей для настоящего мужчины. Возможно, он был прав, но это был я, и в этом я оставался неизменным.

Когда отец пытался выбить из меня эту "дурь", Марси всегда вставал вперед, раскидывая руки. Он защищал меня, даже когда сам был ужасно зол на меня.

В семнадцать лет, в ходе ожесточенной драки во дворе, мой брат серьезно повредил глаза. В больнице, не найдя иного решения, решили полностью удалить их, оставив его слепым. Для Марси это стало огромным потрясением. Когда-то жизнерадостный, энергичный и готовый броситься в бой в любое время дня и ночи, он впал в глубокую депрессию и практически не вставал с постели. Он не ел, ни с кем не разговаривал, а на улицу вышел лишь однажды — и то, только чтобы больше туда никогда не возвращаться. Подростки, увидев его с забинтованной головой, начали смеяться и оскорблять его.

«Безглазый Марси!»
«Смотрите, это же безглазый Марси!»

Это окончательно его сломало. Он пытался. Иногда он действительно хотел выбраться из этого состояния. Но не смог.

Утром того дня, уходя в школу, я пообещал ему, что по возвращении обязательно проведу с ним весь оставшийся день. Но когда уроки закончились, я задержался из-за друга, который попросил позвонить в скорую, так как у его брата случился эпилептический припадок.

Вместо того чтобы просто отдать ему телефон, зная, что вернуть его обратно не составит труда, так как мы жили буквально в шаге друг от друга, или хотя бы позвонить и сразу уйти, я остался ждать приезда скорой помощи и вместе с другом пытался привести в чувство его брата у школьных ворот.

Скорая приехала только через полчаса. Как только звук двигателя затих, я бросился домой.

Как сейчас помню: мама сидит на первом этаже, на кухне, пьет чай с книгой в руках, отца нет, внутри тишина. Я бегу по лестнице, едва не путаясь в собственных ногах, и с грохотом распахиваю дверь его комнаты.

– Марси! Марси, я здесь!

До моих ушей доносится скрип. Я медленно поднимаю голову. И... все. Все вокруг меркнет. В ушах звенит. Сердце останавливается.

– Марси... Марси... Марси!

Кричу истошно, словно меня сжигают заживо. Сжимаю ткань его джинсов так, что руки белеют и горят. Слезы текут по вискам, затекают в уши, оглушая.

Мама прибегает на мои отчаянные крики и замирает в дверном проеме.

Моя мама... Нежная, ранимая, хрупкая, точно стекло. 
Я уверен, что в тот момент услышал, как разбилось её сердце. 
Как осколки пронзили её грудь. Как кровь слезами потекла по её лицу, внезапно ставшему ледяным и прозрачным. 

Его тело падает на пол. Мы падаем на колени. Обнимаем его и плачем. 

— Сыночек... Мой сыночек... Мальчик мой... 

Её голос дрожит. Руки, ноги, всё дрожит, словно она стоит на снегу в тоненьком платье. 

А может, так и было? 

Ведь наша невыносимая боль, вместе с его стремительно холодеющей кожей, действительно создавала нестерпимый всепоглощающий холод. 

— Не оставляй маму... не оставляй, умоляю тебя... Мама не сможет жить без тебя... Милый мой... 

Но он... уже не слышал мольб. Все они застыли в лиловой борозде, обвивавшей его шею. 

Он не выдержал. Он ждал меня, ведь я обещал ему... Обещал и не сдержал обещание. Я не пришёл к нему. Он ждал, а я не пришёл. 

Мой брат умер. За неделю до своего совершеннолетия. В полном одиночестве. В невыносимой боли...

Но он так и не простил меня. Для всех его смерть стала концом, а для меня... для меня она была лишь началом. Началом нескончаемой череды ночных кошмаров. Стоило телу опуститься в землю, как его измученная, изношенная душа начала преследовать меня в снах. Его лицо, покрытое трупными пятнами, с глазами, обмотанными окровавленными бинтами, и улыбкой, напоминающей разрез, сделанный тупыми ножницами, появлялось перед моими глазами каждый раз, когда я их закрывал. Постепенно тоска переросла в ненависть и презрение. Я засыпал и просыпался с мыслью о том, что проклинаю его. День его рождения и день смерти. Я был ребенком. Ребенком матери, утонувшей в самоуничижении, и отца, ушедшего в запой. Моим воспитанием никто не занимался. Со мной никто не разговаривал. Никто не пытался объяснить мне, что к чему, что нужно делать, как дальше жить. Я сделал выводы сам. И, как уже, наверное, стало понятно, подавляющее большинство этих выводов были неверными.

Моя жизнь буквально развалилась. Я не помню ни свои дни рождения, ни какие-то другие важные события. Только то, как уехал в армию. Да, армия прочно запечатлелась в моей памяти. Но это неудивительно — новый этап в жизни. Честно говоря, как бы странно это ни звучало, я не хотел уезжать. Я был готов выполнять одни и те же упражнения до конца своих дней, лишь бы не возвращаться домой. Потому что только там я был полностью занят. Я был поглощен работой и не слышал своих подавляющих мыслей. У меня просто не было времени сесть и задуматься о чем-то. И это меня радовало. Правда.

А затем всё вернулось к той же неосмысленности и пустоте. 
Шли годы, началась эпидемия, человечество стало вымирать. 
Но и тогда... внутри меня не было ничего. Словно вакуум. 

Так было... до того судьбоносного дня, когда мы встретились. 

— Выберите человека и ложитесь рядом! Охраняйте его, как зеницу ока! 

Я забрался в грузовик, без каких-либо предубеждений. Кто остался — того и возьму. 
Но что же произошло со мной, когда я увидел тебя. Мирно дремлющую в уголке. Сложившуюся клубочком. Словно бережно спрятанный ребёнком цветок. 
Я поднял тебя на руки, и будь я слеп, счёл бы, что не сделал этого. 
Словно пушинка. Маленькая, крошечная. 
От тебя пахло землёй, пропитанной дождём. Пахло густым туманом. 

Многие знают то чувство, когда просыпаешься от сна, где ты жил лучшей жизнью, где был искренне счастлив, где не было невзгод и разочарований. Ты просыпаешься — а в голове путаница. Печаль пронизывает насквозь.

Я пережил нечто подобное, но с точностью до наоборот.

Из мрака и гробовой тишины, где обитают лишь отвратительные кошмары, я оказался в мире, где все цветет и благоухает. Ты подарила мне жизнь. Новую, свежую, чистую. Ты подарила мне... стремление жить.

Ты словно фарфоровая кукла, созданная непревзойденным мастером. Он не продаст тебя ни за какие сокровища. Нет. Он поставит тебя на самое видное место, в окружении благоухающих древовидных пионов «Эрли Блэк», сядет напротив и, пока его сердце бьется, будет восторженно любоваться тобой. Ты была абсолютной противоположностью своей жизни. Она была тяжела, уродлива и несправедлива, а ты легка, красива и беспристрастна.

И я видел тебя повсюду. Во всем. В каждом мгновении. В каждом соприкосновении ресниц. Ты не покидала моих мыслей, и это было похоже на болезнь, но такую, ради которой готов умереть.

И этот баланс между жаждой жизни и бесстрашием перед смертью поражал и восхищал меня одновременно.

Долгое время я убеждал себя, что это лишь поверхностное вожделение. Отнюдь платоническое. Я тянусь к наркотику, с которым мне хорошо. С которым я всё чувствую.

Но теперь, погружённый во тьму, медленно утопающий в собственном бессилии, я понимаю — нет... Ведь ты не просто оболочка. Ведь ты не исчезаешь. Ты постоянна. Безвременна.

Я не хочу быть просто рядом... Я хочу тебя. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду.

Хочу бесконечно. Бесстыдно. Многогранно.

С тобой... Отдам всё, что угодно, лишь бы только быть с тобой. С тобой одной. В этом разрушающемся мире.

Рей...

Ты любовь всей моей жизни.
Жизни, которая началась задолго до нас, и которая продолжится после ее конца. Я хотел бы сказать, что буду любить тебя, пока смерть не разлучит нас, но даже если бы я произнес эти слова, это была бы ложь... Ведь даже когда моя душа покинет тело, я не перестану любить тебя. И даже среди терний тысячи безликих обличий, я буду неустанно искать твой силуэт, ростом в шестьдесят четыре дюйма.
И если бы тебя не существовало, если бы судьба не проявила ко мне милосердия, я бы непременно выдумал тебя. И несмотря ни на что, жил бы с тобой в этом несуществующем, но таком опьяняюще прекрасном мире.

Рей... Моя прекрасная несчастная Рей...