Глава 9. Те, кто не умеют молчать
Центральный университет Целестия был похож на храм — белоснежный, безукоризненный, он парил в сердце купола, словно обет вечного совершенства.
Здесь не было случайных звуков — каждый шаг, голос, движение были отмерены, вежливы, словно выстроены алгоритмом.
Даже мысли студентов подчинялись ритму — расписание, модули, доклады, отчёты, анализы.
Элизабет не выделялась — отличница, любимая ученица кафедры, стажёр в госпитале.
Она не опаздывала, не спорила, не проявляла эмоций на лекциях.
Но всё чаще в её голове звучал один и тот же вопрос:
«Зачем?»
Сегодня он вернулся, когда они обсуждали новый проект: внедрение нейро-модификации эмбрионов для "повышения устойчивости к стрессу".
Профессор хвалил технологию. Другие студенты восторгались.
А Элизабет смотрела на модель плода на голограмме и думала:
"Что, если он хотел бы плакать, когда ему больно? Что если его душа захочет почувствовать?"
---
После занятий она сидела в пустом зале, под гудящим светом проекторов.
К ней подошла Эмбер — та самая, с которой они тайком выращивали цветы в детстве, у которой до сих пор в рюкзаке прятался блокнот с рисунками.
— Ты сегодня была не с нами, — сказала Эмбер, присаживаясь рядом.
— Я была... где-то под куполом. Ниже. Глубже. — Элизабет усмехнулась. — Или выше. Не знаю.
— Опять думаешь, что мы не правы?
— Я не знаю, кто прав. Но если всё так идеально, почему мы ничего не чувствуем?
Эмбер помолчала.
— Когда ты решишь говорить это вслух — начнётся буря.
— Я и не умею молчать, Эмбер. Я просто... всё ещё учусь говорить.
---
Тем временем, в Аскове...
В карьере за лесом Александр собственноручно разгребал глину.
Он планировал выложить ею печку в новой школе — здание ещё не было завершено, но крыша уже стояла, и в углу висела доска с нарисованными детскими ладошками.
Рядом с ним стояли Мэтт и Юджин, споря о том, нужно ли ставить окно в северной стене.
— Я не хочу, чтобы детям дуло, — упрямо настаивал Алекс.
— А я не хочу, чтобы они думали, будто север — пустота, — отрезал Мэтт.
Они смеялись. Боб, старший брат, только качал головой:
— Вы оба упрямые. Как дед.
Алекс не спорил. Он действительно был упрям.
Особенно в одном — в вере, что детям нужно больше, чем просто буквы и цифры.
Им нужна вера в себя. А вера начинается там, где взрослые перестают врать, что всё уже устроено.
---
Можно ли быть счастливым, когда всё ещё не знаешь, кто ты?
Элизабет задумчиво листала свою курсовую.
Александр прилаживал доску к балке школы.
Оба не знали, что ещё немного — и их дороги столкнутся.
Не по правилам. Не по графику.
А по зову сердца.
---
Александр впервые влюбился в шестнадцать.
Её звали Кэтрин — дочь аптекаря из соседнего поселения, приезжавшая с матерью дважды в месяц, чтобы продавать настойки и бинты.
У неё были веснушки, густые каштановые волосы и смех, похожий на звон воды в ручье.
Он пытался читать ей стихи, написанные от руки.
Он дарил ей рыбу, которую сам поймал, и варенье, сваренное вместе с Джудит.
Однажды он повёл её на холм, где строил свою будущую школу — показал план, нарисованный углём на фанере.
— Ты хочешь стать учителем? — спросила она, удивлённо.
— Да. Я... Я думаю, что знания — это не то, что нам дают. Это то, что мы пробуждаем.
— А ты романтик, — сказала она, немного насмешливо, но без злобы.
Она исчезла через два месяца. Говорили, что её семья перебралась ближе к границе — ходили слухи, что их нашли патрули из Целестия.
С той поры Александр не писал стихов.
Он строил. Упрямо, методично, день за днём.
Пока другие юноши гоняли мяч, он тащил доски, чинил окна, просиживал вечера с детьми, объясняя, почему звёзды не падают с неба.
Он любил детей. Любил их честность и веру.
И каждую зиму говорил:
— В следующем году школа будет готова.
---
Целестий. Поздний вечер.
Элизабет вернулась домой, когда купол уже тускло светился мягким серым светом.
Отец ждал её в гостиной, сидя с планшетом.
— Ты опоздала. Опять.
— Была в университете. Работа.
Мать появилась на пороге кухни.
— Ты снова говорила на семинаре о «душе человека»?
— Да. Я... Я не понимаю, почему никто не поднимает этот вопрос. Почему мы боимся чувств? Почему дети уже при рождении должны знать свою функцию?
Отец поднял голову.
— Потому что система работает. Благодаря ей ты жива. Мы все живы.
— А что, если я не хочу просто быть живой? — Элизабет впервые повысила голос. — Что, если я хочу быть собой?
Мать хотела было что-то сказать, но замолчала.
Отец встал.
— Пока ты носишь нашу фамилию, ты будешь соблюдать правила.
— А если я не хочу быть Роджерс? — её голос дрожал, но в глазах вспыхнул свет.
— Тогда ты останешься одна, — тихо ответил он. — Под куполом никому не нужен тот, кто ставит под сомнение порядок.
Она не ответила.
Просто взяла куртку, вышла из дома и пошла.
В небесах купола отражались звёзды, которых она никогда не видела по-настоящему.
А где-то за горами, в маленьком доме с глиняной печкой, молодой учитель читал детям сказку.
Их миры пока не соприкасались. Но дыхание перемен уже поднималось с земли.