Часть Первая. Глава 23
Приблизившись к гостиной, София остановилась против дверей, расправить складки платья, когда услышала голос графини Барановой, и вторивший ей мерзкий голосок дочери Катерины. Проклиная обеих за то, что вырвали из нежных объятий дяди, София, придав себе важный вид, вздёрнув подбородок, вошла в гостиную. Но едва она переступила порог, как замерла не в силах скрыть удивления. В кресле возле камина сидел барон Кинигсфельс. С напомаженными волосами, в расшитом золотом камзоле, шёлковых брюках и начищенных до блеска сапогах, в которых можно было видеть его отражение, он выглядел истинным щёголем. Завидев Софию, он поднялся с кресла, просияв, направился к барышне. Против него опершись на каминную полку, стоял брат Катерины, в обтягивающем его выпуклый живот кафтане, держа в руках цилиндр. Маленькие глазки при виде Софии сверкнули радостью, одутловатое лицо расплылось в улыбке, покрылось красными пятнами, ещё больше обезобразив его поросячье рыло.
Поприветствовав графиню с дочерью, София подала ручку барону, который склонившись, прикоснулся к ней губами, после чего подала её графу Баранову, вечно суетившемуся и как-то дёргающемуся в присутствие Софии.
Обменявшись любезностями, она села подле матери на диван, куда тут же присел барон. Закинув ногу на ногу, он одарил Софию широкой улыбкой.
— Нынче на бале, вы произвели фурор, — заговорила графиня Баранова, обращаясь к Софии, обмахивая раскрасневшееся, круглое лицо и толстую шею веером.
— Благодарю, но право, Катерина была настолько хороша, что нисколько мне не уступала, — слукавила София.
— Однако все кавалеры крутились вокруг вас моя дорогая, — продолжая обмахиваться веером, ответила графиня. — И после вашего внезапного отъезда все как один принялись налегать на вино, не интересуясь более дамским обществом. На следующий день в свете разговоров было только о вас. Мы ожидали вашего появления, но одна птичка нашептала, что вас навестил дядя от того вас не будет…
— Мы так же узнали о лихорадке подкосившей вашего кузена, — в нетерпении перебила мать Катерина. — Пришли справиться о его самочувствии. Ему верно лучше?
София смешавшись, взглянула на мать. Она так и не навестила Данилу, не просила у него прощения, не поинтересовалась ходом болезни у дяди. А всё из-за окутавших её пьянящих чувств, затмевающих всех и вся кроме одного единственного образа вызывающего болезненный трепет делающей её безумной. Она поглядела на дверь, словно тотчас ожидала его появления. И двери действительно открылись, правда, на пороге возникли две девушки — прислужницы с подносами в руках, с расставленным на них французским фарфором. София, прикоснувшись к продолжающим гореть губам, опустила глаза. Всё ей вдруг опостылело в этом обществе, комнате и целом мире.
Обратив внимание на отсутствие дочери, не смотря на то что, та сидела в непосредственной близости, княгиня ответила Катерине:
— Ему право лучше, хоть нынче его и мучает горячка.
— Вы посылали за Павлом Петровичем? — оживилась графиня.
— Нет. — Княгиня сконфузилась, поймав на себе укоризненный взгляд графини.
— Не посылали за доктором?!
— Дело в том, что прибывший погостить к нам Лука Александрович, родной брат Владимира Александровича, разбираются в медицине, отлично знают химию и смыслят в лекарствах, — принялась оправдываться княгиня. — Они изволили самолично заниматься здоровьем племянника.
—Ну, ежели так… — Графиня сложила веер, приняла подаваемую ей чашку с чаем.— … Пелагея Михайловна, вы представите нам нынче вашего деверя?
Заслышав о Луке Александровиче, отрешённая София напряглась, вытянулась в струну.
— Ежели, вы, находите нужным…
— Разумеется, находим!
— Они очень заняты, буквально не отходят от постели больного…
— Может они-с изволят найти для нас одну лишь свободную минуточку? — не унималась любопытная графиня.
— Настасья, — окликнула княгиня одну из девушек, что выкладывали на стол сладкий пирог, мёд, варенье, конфеты и фрукты. — Найди Дуняшу, передай ей, чтоб просила Луку Александровича, на минуту спустится в гостиную, познакомиться с графиней Барановой.
Настасья поспешила выполнить приказ.
Сердце Софии забилось с утроенной скоростью. Ладони вспотели, на лбу и над верхней губой выступили капельки пота. «Да как же я на него смогу глядеть, после того что было в саду? Ох, лучше бы он до сих пор сидел в кустах сирени, чтоб Дуняше не найти его было».
— Какая-то вы нынче задумчивая, угрюмая. Тревожит что-то?— наклонившись к Софии, спросил барон.
— Вам, верно, померещилось, — ответила София, натянув улыбку. — Я такая же, как всегда.
— Сделайте милость, коли вам не в тягость, сыграйте что-нибудь, — попросил барон.
— И правда, сыграйте, — поддержал граф Баранов, о существовании которого София уже позабыла.
София поднялась с дивана, медленно проплыла по гостиной, уселась за фортепьяно. Подняв крышку, опустив пальчики на клавиши, она заиграла грустный романс, о неразделённой любви бедной девушки заканчивающийся трагедией. Мягкий голосок её звенел на высоких нотах, точно переливался хрусталь. Пела София, передавая текс романса настолько точно и живо, что присутствующих по временам пронимала дрожь, а графиня Баранова под конец и вовсе не сдержала слёз.
Почти с самого начала звучавшего в исполнении Софии романса Лука Александрович стоял под дверьми гостиной, боясь своим появлением прервать замечательное исполнение. Посмел войти в гостиную лишь спустя минуту после того, как замолчал инструмент, и затихла София. Он впитывая голос племянницы каждой порой, каждой клеточкой тела, получая при этом такое удовольствие, какого пожалуй не испытывал за всю жизнь. Отчего и выждал паузу, прежде чем войти — словно бы приходил в себя, ловил душу, что с пением барышни вознеслась к небесам.
— Право, как чудесно! — воскликнул барон, вскакивая с места.
Он подбежал к опускающей крышку фортепьяно Софии, припав на одно колено, принялся высказывать, своё восхищение, осыпая её комплиментами и припадая губами к протянутым в знак уважения пальчикам. В этом положении он и был обличён вошедшим молодым мужчиной, с невероятно красивым лицом, но отпугивающим хищным, холодным взглядом; ухоженным, дорого одетым франтом — Лукой Александровичем.
— Не могу с вами не согласиться, —улыбаясь краешками губ, заговорил вошедший. Держа руки в карманах, он зашагал к барону и сидевшей возле фортепьяно Софии. — Играли вы великолепно, как собственно и пели. Я восхищён до глубины души.
— Я польщена, — произнесла София.
Лицо её зарделось, горевшие огнём губы расплылись в улыбке, в мёртвых минуту назад глазах вспыхнул живой блеск. Ручка, что держал барон, выскользнула из его ладони с такой проворностью и быстротой, словно и не было её там никогда. В сердце барона вонзилась стрела ревности.
— Лука Александрович, — позвала княгиня, заставив мужчину оторваться от лица Софии, губ в которые он вновь мечтал впиться, — Разрешите вам представить, барон Акурти фон Кинигсфельс. Барон, это как вы уже могли догадаться Лука Александрович, дядя Софии.
При слове «дядя», Лука Александрович сверкнул на княгиню глазами, отчего женщина, потупив взор, вжалась в спинку дивана.
Барона же наоборот слово «дядя» ободрило. Хотя восхищение, читаемое во взгляде Софии, глядевшей на молодого франта, заставило сердце сжаться сильнее. А когда он подал руку для пожатия, и ощутил при этом его крепость, и вовсе сник. Куда ему тридцатилетнему старику с незаурядной внешностью тягаться с двадцатилетним красавцем.
— Лука Александрович, — вновь позвала княгиня, на этот раз куда более любезней с слышимым в голосе извинением. — Это графиня Баранова. Её дети Катерина и Николай.
Лука Александрович едва заметно прикоснулся губами к пухлой, потной руке графине, после к костлявой руке с длинными пальцами, принадлежавшей её дочери. Катерина при этом кокетливо опустила глаза, одарив молодого мужчину самой обворожительной улыбкой, на какую была способна. Софию передернуло. С подоконника, открытого окна во двор полетела ваза. Она мелькнула с такой силой и скоростью, точно камушек, вылетевший из рогатки. Поэтому никто этого не заметил, кроме внимательного к деталям Луки Александровича. Пожав мясистую лапу Николаю, он взглянул на Софию, как бы говоря: «Птичка моя не злись».
— Ох, да вы поранились! — вдруг воскликнула графиня, глядя на молодого князя. Раскрыв веер, она принялась обмахивать лицо.
— Пустяки, всего лишь маленькая царапина, — прикоснувшись подушечками пальцев к левой щеке, украшенной розовой полоской с припухшими краями, отмахнулся Лука Александрович.
— Где вы так? — спросила притихшая княгиня. — Ни Гордей ли…
— Нет, нет. Не беспокойтесь. Я прогуливался по саду и не заметил ветки, которая меня и поцарапала.
При этих словах он коротко взглянул на Софию. Девушка, поднеся руки к губам, опустила глаза, в пол оборота отвернулась от присутствующих.
Вечер провели за светскими разговорами, сплетнями и пустыми толками. Дважды ещё Софию просили исполнить какой-нибудь романс, после чего все хором хвалили девушку, которая казалось, никого вокруг не замечала, кроме дяди, что больше всех восхищался успехами и талантами племянницы.
Гости остались на ужин, к которому появился Иван. Задумчивый, витавший в облаках, он скоро оставил столовую, сославшись на не разобранные бумаги, удалился в кабинет, где, как и предположила София, раскинувшись на кушетке, наслаждался табаком и вином.
Когда гости разошлись (после появления Луки Александровича, барон Кинигсфельс заметно сник, и до самого ухода практически ни с кем не говорил), княгиня направилась в диванную, где натолкнулась на блуждающего в темноте коридора Данилу.
— Боже, милостивый! — вздрогнула она, прижимая руки к груди. — Что вы здесь делаете? Вам нужно в постель.
Данила в ночной рубахе, доходившей до колен, с босыми ногами, бледным лицом с провалившимися в череп глазами, подчёркнутыми тёмными кругами, и со сбившимися в комок волосами выглядел ходячим мертвецом. Заметив княгиню, обернувшись на её голос, он заковылял ей навстречу:
— Пелагея Михайловна, помогите. Спасите меня от дьявола, чьи руки кровью омыты.
— Данила, вы, верно, бредите, — сказала она, прикоснулась к влажному холодному лбу юноши. — У вас лихорадка. Лука Александрович! — позвала она.
— Нет! Нет! — закричал Данила, вцепившись в запястья княгини. — Пелагея Михайловна, голубушка, сжальтесь, не давайте меня в руки дьяволу!
Из глаз его брызнули слёзы. Рот перекосило в страдании. Он задрожал, шлёпая босыми ступнями о пол, крепче стиснул худые запястья, чем сильнее напугал княгиню.
— Лука Александрович! Тимофей! Дуня! Кто-нибудь! — взвыла княгиня, отступая от Данилы, который держал её, невольно причиняя боль.
Тотчас же в коридор сбежались домашние, в исступлении они смотрели на бьющегося в истерике Данилу и перепуганную княгиню, не зная как правильно поступить, что сделать. Один лишь Лука Александрович, не растерялся, схватил сопротивляющегося племянника, разжал его пальцы, тисками зажавшие запястья Пелагеи Михайловны, потащил его к лестнице, что вела во второй этаж.
Домашние стояли не двигаясь с места, боясь пошевелится. Лишь переглядывались, каждый чувствуя, мурашки, бегающие по спине, встающие дыбом волосы.
—…О, горе! Господи спаси душу мою, убереги от рук, пачканных в крови, спаси раба твоего Данилу от дьявола! — доносился срывающийся на хрип голос Данилы.
— Он бредит, — прошептала княгиня, потирая нывшие запястья, желая успокоить как себя, так и окружающих.
— Ваня, может, ты пойдёшь, — покусывая губы, спросила София. — Может помощь, какая нужна?
— Была бы нужна, дядя изволили-с пригласить, — ответил Иван.
— Верно барин. А коли не справятся, так позовут-с, — сказал Тимофей.
— А вы пойдите, — обернувшись к Тимофею и дворовым, распорядилась княгиня. — Делом займитесь, нечего тут стоять.
— Так госпожа-с сами изволили пригласить, — заметил Тимофей.
— Изволила. А теперь велю уйти! — крикнула княгиня, губы её дрожали.
Тимофей повернулся, подталкивая дворовых и прислугу в спину, покинул коридор.
Лука Александрович втащил Данилу в комнату, бросив на пол, запер дверь на ключ, оставшись с племянником наедине.
— Не приближайтесь ко мне! Не троньте, — взвыл Данила, отползая от дяди.
— Ты болен, и бредишь. Позволь мне помочь тебе. — Лука Александрович, говорил спокойно, но напряжённое выражение лица и злость, плясавшая в глазах, говорили, что он готов сорваться в любую секунду.
— Нет. Вы дьявол. Дьявол!
— Да что ты заладил!? Дьявол! Дьявол!
— Дьявол и есть. Иначе, отчего бы вам выкидывать библию?
Данила упёрся спиной в кровать, вжался в неё, втягивая голову в плечи. Глаза его распухли от слёз, из носа текло, а нижняя губа прыгала вместе с подбородком.
— Ежели бы ты видел себя сейчас со стороны, — скривившись от отвращения, процедил Лука Александрович. — Как ты жалок, как ничтожен. Смею предположить, тебе весьма скверно сознавать, что отец твой мёртв, и не может более напоить тебя своей кровью. Ведь о ней ты бредишь? — Данила молчал. Его трясло. — Я понимаю твои чувства, я и сам бы хотел обладать его даром.
Лука Александрович вынул из кармана брюк тёмную бутылочку, совсем крохотную.
— Сделайте милость осушите её, — протягивая Даниле бутылочку, сказал дядя.
Данила мотнул головой.
— Кровь твоего жадного батюшки мертва и бесполезна, впрочем, как и он сам. Поэтому придётся пить то, что есть. Открывай свой рот и влей в себя всё до последней капли.
Вновь молчаливый отказ.
Лука Александрович присел против Данилы, схватив его за грудки, встряхнул с такой силой, что у юноши стукнули челюсти.
— Ты выпьешь это.
— Это то, что вы давали мне давеча? — из глаз Данилы брызнули слёзы.
— Да мой мальчик, — скривился в ехидной улыбке Лука Александрович.
— Я не желаю более лежать в онемении, — плакал Данила. — Ежели бы вы только знали, какие кошмары мне видятся.
Лука Александрович хохотнул, обнажив белоснежные ровные зубы.
— Вы знаете, — закусив губу, всхлипнул Данила. — Зачем вы меня этим поите?
— Ты мне мешаешь, — пояснил Лука Александрович, продолжая сидеть против Данилы, прожигая его ледяным взглядом.
— Однако! — округлил глаза Данила.
— Ждёшь пояснений?
Данила кивнул. Лука Александрович откупорил бутылочку.
— Я не стану…— начал, было, Данила.
Лука Александрович размахнулся, залепил Даниле пощёчину. Голова юноши дёрнулась. Он сжался, потянулся закрыть лицо руками, но дядя не позволил. Надавив на подбородок, оттянул челюсть и опрокинул бутылочку. После чего уложил Данилу в постель.
— Я приехал сюда за Софией, — наклонившись к уху Данилы, зашептал Лука Александрович. — И я заберу её.
— Умоляю не надо, — застонал Данила, чувствуя, как немеют губы, язык, руки и ноги. — Только ни Софи. Вашмити мия я шделаю што хати… — губы его замерли в одном положении, и больше не слушались.
— Я слышал, как ты предостерегал её, — продолжил шептать Лука Александрович. — Велел… нет, просил держаться от меня подальше, нёс какую-то чепуху, о предчувствии беды. Всё это пустое. Я намерен увести её, и сделаю это. Когда я ехал сюда, я думал, что мне понадобится больше времени и сил, чтобы обольстить эту милую пташку. Но право, едва я её увидел, во мне вспыхнул пожар. Тот же пожар бушует и в душе Софии. Признаюсь, он немного пугает меня, но весьма облегчает задачу.
Веки Данилы закрылись.
— Чудесно. — Лука Александрович поднялся с кровати, встал, глядя на Данилу. — Спустя двадцать минут ты уйдёшь в мир кошмаров. А покамест слышишь, я хочу предупредить тебя. Я намеренно вправил тебе колено не совсем так, как того требовалось. Ты всю жизнь будешь прихрамывать. Не спеши костерить меня. Твоя хромота не будет бросаться в глаза. Ты хочешь знать, зачем я это сделал? Я и сам задаюсь этим вопросом. От того ли что ненавижу твоего упёртого отца, тем самым мщу ему? Или от того что ненавижу тебя и всё эту семейку, что живёт здесь? Положим так.
Лука Александрович направился к двери, но вдруг обернулся:
— Пока ты будешь безвольно лежать в постели, страдать кошмарами я в это время буду сидеть в карете в сотне вёрст отсюда с моей будущей женой Софией. Мы останемся наедине в тёмной тесноте кареты. Я уже знаю вкус её поцелуев, однако мне не терпится залезть к ней под юбку.
Данила дёрнулся, словно его ударило током, затем застонал. В стоне слышалась неистовая боль, отчаянье и безысходность.
На лице Луки Александровича растянулась удовлетворённая улыбка. Он вышел из комнаты.