Часть Первая. Глава 22
На силу выпив чаю, София, спросив разрешения маменьки, покинула столовую и выскочила из дому, направляясь в сад. Для отвода глаз взяла книгу. Подойдя к условленному месту, устроилась на скамейке, раскрыв книгу, положила на колени. Читать, разумеется, не стала, просто не могла. Мысли крутились вокруг Луки Александровича и состоявшегося между ними нынешним утром разговора.
«Неужели он передаст мне свой дар? Я сделаюсь вечно молодой и никогда, никогда не постарею. Буду ходить в свет, бывать на балах. Вокруг меня всегда будет сотня кавалеров, готовых ради одного только моего взгляда вызывать друг друга на дуэль. И пусть перестреляют друг друга! Впрочем, к чему такие жертвы? Решительно не понимаю, зачем мне сотня кавалеров? Ежели нужен один. Боже милостивый, неужели я самолично отрекаюсь от балов и света? Отрекаюсь не ради себя, а ради него, чтобы служить ему, быть всегда подле него? Жить им одним, растоптав свои чувства, мечты. Коли так сжалься надо мною, забери меня сейчас, пока я сколь-нибудь чиста!».
Она поднялась с скамьи, заходила возле неё кругами, даже не заметив как с колен слетела книга и упала в траву.
«Переболеть. Запереться в комнате до его отъезда. Нагрубить ему, тем самым вызвать неприязнь, а лучше и вовсе ненависть. Нет, только не его ненависть. Я не переживу, ежели узнаю о его ненависти ко мне». — Она услышала приближающиеся шаги, из-за куста сирени появилась его фигура, — «Поздно! Ох, маменька, опоздала. Пропала я».
— Простите, что заставил вас ждать, — сказал Лука Александрович, подойдя к Софии.
Он заметил лежавшую в траве книгу, поднял её:
— Ваша?
— Моя, — взяв книгу, ответила София.
Волна дрожи прошла по телу.
— София, я пришёл с вами серьёзно поговорить. Давайте присядем, — кивнув головой на скамейку, предложил Лука Александрович.
София повиновалась.
— Вы спрашивали меня, состарюсь ли я когда-нибудь, и я ответил вам, что никогда. Вас это не удивило. Мы оба знаем почему.
— Потому что мы не такие как все, — не глядя на дядю, произнесла София.
— Верно. Ваш отец, я и наш старший брат Кондрат, мы все родились с особенностями. Однако наши с Кондратом дети не унаследовали от нас ничего необычного, в отличие от вас, детей Владимира.
— Ваши дети? Лука Александрович, я не знала, что у вас есть дети, — встрепенулась София, с горечью глядя на того, кому уже было отдано сердце; навеки и безвозвратно.
— Дети?! — изумился Лука Александрович. «Дети! Чёртовы дети! Какой же ты идиот! О чём только думал? Да разве рядом с ней возможно хоть о чём-то думать кроме её тела и бурлящей в ней крови!?»
— Вы сказали ваши с Кондратом Владимиро… — начала, было, взволнованная София.
— Да, да, сболтнул лишнего, — покачал головой Лука Александрович. Было видно, как он сожалеет о сказанном. — София, могу я вас просить? — хватая племянницу за руку, поднося её пальчики к губам, заговорщицки зашептал он.
— Об чём же? — с трепетом глядя на губы находящиеся в неприличной близости от её пальцев на вдохе спрашивает София.
— Я был неосторожен, — прижимая руку девушки к своей гладко выбритой щеке, говорит Лука Александрович. Его чёрные, глубокие глаза полны скорби и раскаянья. — Упомянул о том, что является большою тайною. Милая моя, Сонечка, — прикоснувшись губами к ладони княжны, шепчет Лука Александрович, — дайте мне обещание, что никто кроме вас не узнает моей тайны.
— Разумеется, никто, — трепеща от прикосновения его губ, отвечает София. — Обещаю.
— Мой малютка погиб, будучи ещё крохой… — подбородок дрогнул, Лука Александрович отворачивает лицо. Он ждёт, когда рука Софии покоящаяся в его ладони, высвободившись, приласкает, погладив по щеке.
Рука княжны высвобождается, но вместо ожидаемого проявления ласки, ускользает, замирает на коленях девушки. Он в растерянности глядит на сконфуженную, опечаленную племянницу, отвернувшуюся от него и отодвинувшуюся на двадцать сантиметров.
— Помилуйте! Неужто вас столь сильно расстроило моё горе? — недоумевает Лука Александрович.
Он тянется к ручке барышни, но та убирает её, пряча в складках платья.
— Вы не представляете, как мне больно слышать о смерти вашего ребёнка. Но большую боль мне причиняет сознание, что вы женаты. — Она всхлипнула, отвернувшись, принялась утирать слёзы.
— Напротив! — воскликнул Лука Александрович. Пододвинувшись на скамейке, он обнял Софию за плечи: — Я овдовел более двадцати лет назад. Жена моя умерла вскоре после родов.
— Как?! — обернувшись к дяде, воскликнула воодушевлённая София. — И вы больше не женились?
— Нет.
— Я решительно не понимаю, — не в силах скрыть счастливую улыбку, произнесла София.
— Чего же?
— Отчего вы более двадцати лет ходите в холостяках? Отчего не женились повторно?
— От того, что никого до сих пор не любил.
София, хоть и не знала наверняка, обозначали ли его слова, что он не любил ни кого до неё или «до сих пор», значит и нынче никого не любит, но всё же с затаённой надеждой в сердце зарделась, опустив глаза.
— Милая моя Сонечка, — зашептал он, беря её руки в свои. — Я безмерно благодарен судьбе, что встретил вас именно в этот период времени, когда вы только начинаете расцветать; я рад, что застал вас в том нежном, чистом возрасте, когда девушки вроде вас искренны в своих чувствах и открыты всему новому. Рядом с вами я впервые за долгие годы почувствовал тепло в душе, поистине ощутил себя мальчишкой, готовым на безрассудные подвиги ради дамы сердца — ради вас моя милая Сонечка. И ежели, вы позволите, я готов отдать вам свой дар, дабы сохранить эту красоту, от которой у меня перехватывает горло, и немеют конечности.
— Помилуйте, Лука Александрович, — задрожала София, — Не смейтесь надо мною. Ей-богу я умру, ежели вы продолжите насмехаться надо мной.
— Да я прокляну самого себя, ежели когда-нибудь стану высмеивать вас! Сонечка, я влюбился в вас, едва впервые увидел. Влюбился как мальчишка. Нынешним вечером я намерен просить у княгини вашей руки. Вы согласны стать моей женою? — на одном дыхании выпалил он.
— Ох. Лука Александрович, не помутились ли вы рассудком? Маменька костьми ляжет, не даст нам жениться, — в голосе её слышалась горечь досады.
— Тогда давайте сбежим? — прошептал он. Лицо Софии побледнело, обозначило испуг: — Ну, чего вы боитесь моя птичка? Неужели вам самой не смешно? Вы ангел, умеющий летать, возвышающийся над всем человечеством, боитесь гнева простого смертного!
— Отнюдь. Я не умею летать, я лишь силой мысли передвигаю предметы, — ответила София, сожалея, что у неё за спиной не растут крылья, сумевшие унести её далеко от дома и предстоящего, тяжелого разговора с маменькой.
— Право, как чудно! — воскликнул Лука Александрович. Глаза его заблестели азартом. — Птичка моя, не могли бы вы продемонстрировать, сей дар?
— Маменька запрещает мне…
— Здесь нет маменьки, — перебил в нетерпении Лука Александрович. — Здесь никого нет кроме нас. Вы мне не доверяете? — заметив нерешительность Софии, спросил он.
— Нет, же, — воскликнула она, боясь разочаровать его. Сердце волновалось в груди, трепеща, рвалось наружу, словно хотело выскочить, упасть в руки дяди. В голове пульсировала единственная мысль: «Он влюблён, влюблён, в меня. Маменька не даст. Надо бежать. Влюблён. Маменька не даст. Бежать. Влюблён…».
—Тогда покажите мне…
Он замер, с приоткрытым ртом ухватившись за скамейку, которая плавно оторвалась от земли и поднялась в воздух метра на полтора вместе с ними.
София сидела с невозмутимым лицо, глядя в глаза дяди, что едва заметно расширились — он потрясён дивным свершением. Замерев на мгновение в воздухе, она силой мысли вернула скамейку на место.
— Невероятно, — прошептал Лука Александрович. Его глаза горели огнём жажды. Он обнял Софию за плечи, привлекая к себе. — Сонечка, вы только представьте, мы с вами обменяемся способностями, и оба станем в два раза могущественнее…
— Но как, же такое возможно? — Дрожала в руках дяди София.
— Над этим я как раз работаю, но об этом после. Я вам всё расскажу и покажу, когда мы приедем ко мне…
— Приедем к вам? — испугалась она.
— Ко мне, моя птичка! У меня шикарный дом. Ручаюсь, вам там понравится. Вы только представьте, какие у нас могут быть с вами дети!
— Дети? — её голос задрожал, она едва держалась, чтобы не расплакаться.
— С детьми, мы можем повременить, — принялся успокаивать её Лука Александрович.
И чтобы не сказать больше ничего лишнего, сильнее не напугать племянницу, да и чувствуя всё возрастающее желание обладать ею, он прижался к её губам, впиваясь в них, точно в спелый персик.
София таяла у него в руках. Первый поцелуй оказался настолько сладок, что заставил позабыть о приличии и чувстве собственного достоинства. Она задыхалась, но не в силах была оторваться от губ дяди, руки которого ласкали её обнажённые плечи. Она настолько увлеклась, что не сразу услышала голос Дуни, зовущий её по имени. И когда он спустился, освободив губы, осыпая влажными поцелуями шею, София, обнаружив появившуюся из-за поворота тропки Дуню, перепугавшись, неожиданно для себя силой мысли оттолкнула Луку Александровича, зашвырнув его в кусты сирени.
— Барышня! — воскликнула Дуня, глядя на сидевшую в одиночестве Софию. — Я вас обыскалась уже. Зову, зову. Вы разве меня не слышали?
— Не слышала, — отозвалась София, потирая пальчиками искусанные дядей губы. —Ну, чего уставилась? Зачем искала?! — крикнула София, хмурясь.
— Так княгиня вас требует.
— Для чего же? — София огляделась по сторонам, и как бы, между прочим, взглянула на кусты сирени.
Лука Александрович сидел, затаившись, глядя то на Софию, то на Дуню. Поймав на себе его взгляд, София устыдилась совершённому давеча безрассудству. Впрочем, покраснев, она улыбнулась желанию возобновить прерванное Дуней занятие.
— Гости прибыли-с.
— Кто? Неужели Барановы явились? — спросила София, двигаясь по тропинке в сторону дома, увлекая за собой Дуню, которая могла заметить Луку Александровича.
— Не могу знать барышня. Не видала я. Ее Светлость отправила за вами, когда уже гости в гостиной были.
— От тебя другого ответа и ждать не стоило. — София пошла вперёд Дуни, всё время, прикасаясь к губам, горевшим огнём.