Пощечина
Алкоголь и газировка переливались через край дешевых пластиковых стаканчиков, разливались по столу, стекали темными полосами на ковер и кафель, оставляя липкие разводы и мокрые следы. Воздух густо пропитался дымом сигарет и вейпов, и от этой плотной, сладковато-едкой пелены лица и тела вокруг размывались, словно теряли очертания и растворялись в полумраке, превращаясь в какие-то двигающиеся мутные тени.
Оглушительная попса из гостиной дробила пространство безжалостными ударами, пробиралась сквозь стены, ползла по позвоночнику, выбивая навязчивый, липкий ритм в затылке, но я будто перестал слышать и видеть все это, просто прислонился к стене и сжал челюсть от едва сдерживаемого раздражения, которое слишком стремительно превращалось в выматывающий гнев.
Еще немного, и я сорвусь.
Глаза неприятно резало от едкого дыма, но я все равно упрямо удерживал тяжелый взгляд на изящной фигуре куколки, и эта упрямая потребность была сродни самоистязанию. Каждая мелкая деталь в движениях ее тела и мимике лица, каждый напряженный беглый взгляд, каждая улыбка под действием алкоголя резали мне нервы.
Что за хуйня со мной происходит? Почему я так зациклился на ней?
Она тихо смеялась над идиотскими шутками Кетрин, прикрывая рот ладонью, будто боялась показаться слишком громкой или развязной, и при этом делала большие глотки алкоголя, который ей заботливо подливала рыжая сука. Эта овца ее намеренно спаивает. Прилипала увела куколку в дом, и, видимо, здесь дохера женской одежды, раз она переоделась и кружила возле столиков с бухлом уже в другом платье.
Нет, блять.
Не просто платье, а в охуеть каком коротком черном платье, подчеркивающем каждую гребаную линию ее тела, каждый изгиб, каждую кривую, впечатываясь в память так жестко, что я бы, наверное, мог потом нарисовать ее по памяти вплоть до последней детали, даже если бы захотел забыть.
И меня бесило до тошноты, что ее тело в этом блядском платье могу видеть не только я, но и каждый ублюдок в этом зале. Каждый второй парень с нескрываемым удовольствием бросал на нее беглый или откровенный взгляд, наполненный грязным желанием. Такое ощущение, словно эта сука даже не пытается от них отвернуться или спрятаться, а наслаждается вниманием.
Зачем она надела такое откровенное платье? Так сильно хотелось дешевого внимания? Настолько не хватает мужских взглядов в ее-то, блять, семнадцать лет?
Кетрин, видимо, решила, что алкоголя для куколки мало, потому что через несколько минут она схватила ее за руку и потащила в сторону центра комнаты, втягивая ее в толпу танцующих.
Они закачались в такт дурацкой попсе, поддаваясь всеобщему ритму танца, подпрыгивая и легко двигая телом в плотной толпе. Чертово короткое платье дергалось вместе с ее телом, открывая больше, чем стоило бы показывать. Каждое движение бедра в такт песне было словно нож, проверяющий на прочность мое терпение.
Парни, крутящиеся возле Кетрин и куколки, специально прижимались, делая вид, что танцуют сами по себе, но на деле искали момент столкнуться телом, скользнуть руками там, где не стоит. Один из них уже почти коснулся ее открытого бедра, другой ухмыльнулся, переглядываясь с приятелем, а эта идиотка вообще ничего не замечала. Или делала вид, будто не замечает.
Маленькая грязная шмара...
Я стоял у стены, чувствуя, как злость поднималась слишком быстро, слишком остро, и каждый нерв внутри был натянут, как струна, вот-вот готовая лопнуть, потому что куколка, чтоб она провалилась, готова крутиться возле любого мудака, кроме меня. Еще немного, и я сорвусь. Еще один долбанный взгляд этих ублюдков, еще одно «случайное» касание, еще одно резкое движение, приподнимающее ткань платья выше, и я, блять, не выдержу.
— Я так и не понял, где ты шатался почти час, — голос Эндрю резко выдернул меня из мыслей.
Он привалился плечом к стене рядом со мной и прикурил самодельный косяк, поднося его к губам с ленивой ухмылкой.
— Сначала подумал, может, ты за Тони пошел, но этот еблан, прикинь, где оказался?
— Ну и где? — спросил я без особого интереса, только чтобы не выдать, что я следил за куколкой.
— Да в какой-то пизде, наверное. Он даже не знает, как ее, вернее их, зовут, — беззаботно протянул Эндрю, выпуская тонкую струйку дыма, которая разошлась в густом тумане комнаты. — Я когда ему звонил, он тусовался с какими-то бабами и левыми чуваками на втором этаже. Короче, вы оба меня кинули с этими мажорскими снобами, а я заебался слушать их тупые разговоры. Где ты был, блять?
— Гулял, — коротко бросил я.
Эндрю усмехнулся, затягиваясь.
— Гуля-я-я-л, — передразнил он с наигранной тягучестью. — Ну-ну. Слишком уж серьезный вид у тебя после обычной прогулки.
Я не ответил, снова направив на нее взгляд, будто моему телу и сознанию было необходимо каждый раз проверять, что она делает. Куколка смеялась, прыгала под музыку вместе с Кетрин, и я не мог оторваться, даже если бы захотел.
Интересно, на какого именно старшекурсника эта идиотка намекала?
Чем больше я об этом думал, тем сильнее меня выворачивало изнутри, потому что интуиция кричала, что она имела в виду Эндрю. Если именно он тот самый старшекурсник, с которым она решила сходить на свидание, то я не смогу просто взять и отшить его. Правила пари держали меня за горло, я не имел права мешать ему, так же как и он мне. Чувство было отвратительное, будто кто-то садистски втыкал тоненькую иглу мне в висок, раздражая и выводя из себя.
— Ну поговори ты со мной, Мейсон, — не унимался Эндрю, откинув голову назад и затянувшись еще раз. — Что вы за кенты такие, если с вами даже поболтать нельзя?
— Ты пьяный и обкуренный, — ответил я. — О чем мне с тобой болтать? Мне вас двоих еще в общежитие вести.
Я усмехнулся, наблюдая, как его лицо перекосилось от обиды.
— Я еще не пьяный, — пробормотал он, затушив косяк о подошву кроссовка. — Просто скучно, ебать как. Хоть бы подруги Тревора были нормальные, а то сидели как истуканы и только жрали бухло. С ними флиртуешь, а они даже не понимают этого.
Песня резко сменилась на другую, ритм чуть сбился, и Кетрин, подскочив к подруге, снова потянула куколку за руку к столикам, где стояли бутылки. Они синхронно выпили новую порцию текилы, глотая почти залпом, и тут же расхохотались, морщась от алкоголя. Вокруг них крутились двое парней, говоря что-то с легкими ухмылками, и наклонялись слишком близко, делая вид, что не слышат из-за громкой музыки, и я с отвращением наблюдал, как один из них коснулся рукой спины куколки, а эта шмара даже и не думала оттолкнуть его.
Значит, меня ты отшиваешь? Меня называешь мудаком? Меня толкаешь? Меня царапаешь? Пинаешь? Швыряешь в мою сторону вещи?
Это мне нельзя дотрагиваться до тебя? Мне нельзя разговаривать с тобой? Находиться в одной комнате? Это другим парням ты позволяешь лапать тебя, прижиматься к себе, а меня шлешь на хуй.
Сука. Сука. Сука. Сука. Сука.
Эндрю что-то болтал под ухом, и я кивал, изредка выдавливая невнятное «угу», только чтобы он не задал слишком много лишних вопросов, но на самом деле все мое внимание сужалось до одного человека. Я тяжелым взглядом проследил, как она ответила что-то Кетрин, облизнув пересохшие губы. От этого простого движения в груди образовался вязкий горячий ком, медленно сползающий вниз по телу.
Я хочу и ненавижу ее одновременно.
Куколка словно почувствовала мой взгляд и обернулась, на секунду задержала глаза на мне, и выражение ее лица медленно сменилось из растерянного в мстительное. Коварство блеснуло в темно-карих глазах, не предвещая ничего хорошего для меня. Она перевела взгляд на Эндрю и, улыбнувшись, наклонилась к рыжей, что-то прошептала ей на ухо, и та прыснула в ладонь.
Они поставили стаканчики на стол и с веселой решимостью шагнули в нашу сторону, расплываясь в кокетливых улыбках. Куколка бросила на меня последний ехидный взгляд и прислонилась рядом с Эндрю, так что ее волосы скользнули по его плечу.
— Привет? Ты потанцуешь со мной? — ее высокий мягкий голос был полон флирта, а взгляд так и искрился от игривости.
Почему, ты, сволочь, не смотришь так на меня? Что я тебе такого сделал, что ты отвергаешь меня с первого дня?
Я почувствовал, как внутри все оборвалось, и в тот же миг вспыхнуло яростным огнем. Воздух в груди стал резким и рваным, а руки сжались в кулаки сами по себе. Эндрю тут же ухватился за эту возможность, обрадовавшись так, словно уже выиграл наше пари. Он посмотрел на меня с усмешкой, так и говоря мне: смотри-ка, она сама меня выбрала, хотя ты стоишь рядом.
— Привет, милая, — мягко улыбнулся он ей, скользнув пальцами по тонкой лямке черного платья. — Если ты так хочешь танцевать со мной, то я ни за что не смогу отказать.
Куколка соблазнительно улыбнулась и взяла его за руку, потянув за собой в сторону танцующих людей. Самое хреновое, что я ничего не мог сделать, потому что мы не могли мешать друг другу в рамках спора. От выпитого алкоголя она стала более развязной, ее неуверенность ушла на второй план, позволяя бухому разуму делать то, за что я хотел бы ее прибить.
Ладони друга скользили по ее бедрам, осторожно, но уверенно, будто проверяя границы дозволенного. Куколка не отдернула их, не отшатнулась, как от моих касаний, а наоборот, ответила, прижавшись к нему, обхватывая его за шею, позволяя рукам Эндрю пройтись по ее спине. Ее волосы то и дело падали на плечи от резких движений, и он игриво поправлял прядь за ухом, а внутри меня все горело, как будто мне вставили раскаленное железо прямо в грудь.
— Я же говорила, что она стерва, — снова начала пиздеть прилипала, стоя возле меня. — Видишь, она мутит с твоим другом прямо у тебя на глазах. Ты ей не интересен.
— Лучше заткнись, — процедил я.
Куколка слегка наклонилась, касаясь руки друга пальцами, играючи подергивая тонкими плечами, и тот, в ответ, положил ладонь ей на талию, а потом осторожно сдвинул ниже, к бокам, гладя рукой по изгибам округлых бедер. Танцуя, она оттягивала руку назад, чуть дразня и провоцируя его возникшим расстоянием между ними, а затем снова к нему прижималась, и при этом бросала на меня взгляд, полный женского коварства. Она рассмеялась, когда Эндрю склонился к ней, но ее смех утонул в громкой музыке.
Я никогда не слышал, как она смеется. Я ходил за ней по пятам каждую перемену, следил за ней за каждым разговором с ее клушами-подругами в кафетерии и коридорах, и она ни разу не засмеялась. Неуверенные улыбки, короткие смешки и только, а теперь она смеется рядом с ним.
Ну какая же ты дрянь, куколка!
Она снова мельком бросила на меня колючий взгляд через плечо, с издевкой улыбнувшись краешком губ. Куколка нарочно чуть задерживала руки на его теле, медленнее поворачиваясь, чтобы его ладони скользили по ее коже под моим тяжелым гневным взглядом, и я ненавидел ее за это всей душой.
— Может, мы тоже потанцуем? — спросила Кетрин, но я ее даже не слушал.
Я чувствовал, как воздух вокруг меня сжался, как в груди застыла злость, образовывая мерзкое, почти физически ощутимое желание вырвать ее из рук другого, пусть и моего лучшего друга. Эндрю наклонился ближе к ее шее, губами касаясь кожи, до которой я так хотел просто прикоснуться рукой. Она немного отклонилась, позволяя ему целовать себя.
— Это несправедливо, — заныла рыжая дура с краю. — Ты с понедельника за ней бегаешь, а на меня вообще не обращал внимания, хотя я всегда была возле нее. Неужели тебе нравится стоять и смотреть, как ее целует другой? — она испытующе смотрела на меня, задалбывая одним лишь своим присутствием. — Давай вместе проведем время? Можем потанцевать? Или поболтать на улице? Или уедини...
— Отъебись, — грубо рыкнул я на нее, и она, застыв на секунду, резко повернулась, убегая в смежную комнату.
Вот же заеба.
Эндрю положил руку ей на талию, прошептав что-то, и она кивнула, тихо соглашаясь с его словами. Не знаю, что он ей там предложил, но я понял, что больше не могу оставаться в стороне и смотреть на все это как долбень. Мне насрать на пари, меня разрывало от ярости и ненависти к этой малолетней проститутке, и раз она такая взрослая, чтобы прижиматься к каждому парню, то я, блять, нахуй, не буду больше смотреть на ее возраст.
Эндрю увел ее к столикам, а сам, какого-то хуя, вышел на улицу, оставив ее одну. Я двинулся вперед к ней, обходя несколько пританцовывающих в стороне людей, и схватил куколку за запястье твердо и решительно. Она дернулась, выдавливая из себя крик, но звук выскользнул из ее рта в виде писка, стоило мне грубо дернуть ее на себя, впечатывая в свое тело.
Крепко сжав руку выше локтя, я повел ее через шумную гостиную и толпу людей, которые даже не обращали должного внимания на то, как парень насильно тащит девушку в два раза меньше его на верхний этаж. Она кричала, заглушая немой крик в грохочущей музыке, царапалась и пинала меня ногами, била свободной рукой, но я был в таком бешенстве, что вообще не чувствовал ее ударов.
На втором этаже коридор был почти пустой, не считая парочек, в тишине курящих травку и целующихся в полумраке. Я больше не мог сдерживать нарастающую ярость, выводившую из равновесия и выталкивающую разум за пределы терпения, поэтому открыл первую попавшуюся дверь и грубо толкнул в пустую комнату сопротивляющуюся куколку.
— Не смей меня толкать, козлина, — выкрикнула она, на секунду теряя равновесие, но быстро собравшись, сделала резкий шаг к двери, которую я успел защелкнуть, замыкая нас в пустой комнате и отрезая от всего мира.
Вся ненависть, гнев и раздражение будто выливались в отдельную живую сущность, вырывающуюся наружу. Ее голос дрожал, но дрожь была не только в звуке. Она прорывалась в каждом действии, в каждом резком вздохе, в нервном движении зрачков, и в том, как ее пальцы инстинктивно впивались в кожу ладоней.
— Я хочу уйти! Ты не можешь ничего мне сделать. Здесь полно людей, — продолжила она, тон чуть выше обычного, едва сдерживая дрожь, которая пробегала по телу как электрический разряд. — Не подходи ко мне! — вздрогнула она, отшатываясь назад, стоило мне только сделать шаг к ней.
Я отчетливо, словно в замедленной съемке, видел, как каждый ее мускул напрягается, тело будто готовилось к бегству, а взгляд расширился от испуга.
— Значит, ты решила вывести меня из себя? — спросил я тихо, почти шепотом, но в этом шепоте была масса скрытой угрозы, которую куколка сразу уловила, отходя подальше от меня.
Она растерянно окинула комнату взглядом, глаза бегали по дивану, креслам, стеллажу с книгами, ища хоть какой-то предмет, которым она могла бы воспользоваться против меня.
Надо же как я удачно нашел комнату. Здесь нет ничего, чем бы ты могла зашвырнуть в меня или брызнуть.
— Решила настроить меня против моего лучшего друга?
Куколка, пятясь назад, уперлась спиной в стену. Ее тело было напряженным, как струна на грани разрыва, глаза ловили каждое мое движение, и весь ее страх, сжатый в молчании, излучался наружу.
— Чего ты хотела добиться, куколка? — спросил я, медленно сокращая расстояние между нами, и ее панический взгляд встретился с моим.
Я скользнул взглядом по ее соблазнительному телу, прикрыв глаза от нахлынувшего желания развернуть ее, прижать щекой к стене, одним движением раздвинуть ноги, приподнять гребаное платье и ...
Стоп.
— Вот теперь я пялюсь на тебя, куколка. И что ты сделаешь мне за это? — добавил я, и дрожь в ее теле усилилась, а грудь тяжело поднималась и опускалась.
— Не подходи ко мне, — сказала она, стараясь казаться смелее, но голос дрогнул, выдавая страх, и она прокашлялась, облизнув сухие губы.
Я приблизился к ней, так что ощущал ее горячее дыхание на шее, ее рваные выдохи отдавались внутри меня, ловя малейшие колебания тела, подрагивание ресниц, мельтешащие глаза и легкую дрожь в руках.
— Не надо... — выдохнула она, едва слышно, и страх в ее голосе растекся по всему телу, передавая скрытую панику, которую она больше не могла контролировать.
— Что не надо? — спросил я с нажимом, зарываясь рукой в ее немного влажных волосах, наматывая пряди на кулак и слегка дергая, заставляя смотреть на меня. — Не надо трогать тебя? А другим значит можно?
Ее дрожь усилилась, глаза раскрылись шире, губы поджались, но сопротивление уже не было чистой агрессией. Оно смешалось со страхом, и я чувствовал, как она одновременно хочет убежать и не может отвести взгляд, как будто магнетизм моего гнева держал ее в ловушке.
— Отвечай, блять!
— Отпусти меня, пожалуйста... — севшим голосом пробормотала она.
— Теперь ты умоляешь меня? Если ты знала, что разозлишь меня... — я выдохнул горячий воздух, всеми силами пытаясь вернуть себе контроль над разумом, — то нахуя вертелась перед столькими парнями? Почему танцевала с моим другом? Почему позволяла ему лапать себя и целовать? Ты ведь делала это нарочно. Ты специально отталкиваешь меня и обжимаешься с другими.
Гнев рос во мне, поднимаясь как смерч, смешиваясь с ревностью и жгучей ненавистью от мысли, что кто-то другой мог прикасаться к ней так, как хотел бы я.
— Ай! — вскрикнула она, глаза сжались, когда я дернул ее волосы сильнее. — Мне больно! Отпусти меня.
Мои пальцы непроизвольно сжимали ее волосы сильнее. Карие глаза покраснели и блеснули от скопившихся слез, и я внезапно осознал свои руки на ней и резко отпустил волосы. Она шумно выдохнула, прижимаясь к стене, плечи дрожали, дыхание сбивалось.
— Я не собиралась злить тебя... — тихо сказала она.
— Не ври! — рявкнул я, и она вздрогнула, рефлекторно прикрывшись рукой, будто я собирался ее ударить.
— Ты специально все это сделала. Ты крутила задницей перед ними и злила меня. Ты, сука, намеренно все это делала! Как тебе удается казаться невинной, когда ты на самом деле... — я не мог продолжить фразу, гнев буквально зашкаливал, пульс учащался, а кровь стучала в висках.
— О чем ты говоришь? — прошептала она, едва слышно, голос срывался от смеси испуга и злости. — Я ничего не делала.
— Я тебе не дам играть на моих нервах. Думаешь, можешь динамить меня, а с другими мило улыбаться? — резкие слова рвались наружу. — Ты самая настоящая шлюха. Потому что по-другому тебя назвать невозможно. Это, блять, твое второе ...
Куколка вскинула руку и со всей силы, вложив в удар всю ненависть и ярость, дала мне пощечину. Кожа вспыхнула, словно тысячи раскаленных иголок пронзили ее одновременно. Я замер, прикасаясь к щеке, почувствовав жжение.
Охуеть.
Она ударила меня.
В ушах гулко барабанил учащенный пульс, будто кто-то выстукивал азбукой Морзе одну и ту же фразу, непрерывно повторяя ее снова и снова.
Она. Меня. Ударила.
В груди словно взорвался горячий шар, растекшийся по всему телу, обжигая и заряжая током каждую клетку, что отдавалось короткими и рваными импульсами в мозг. Бешеный гнев, который мгновение назад рвал все изнутри, неожиданно слегка поутих, сбавил обороты и отошел на второй план, оставив место чему-то иному, чему-то странному и пугающе приятному одновременно.
Не знаю, существует ли термин тому чувству, которое я испытывал, но каждый нерв в моем теле словно ожил и реагировал на малейший шорох, на каждое микродвижение ее возмущенного лица. Ее тяжелое и неровное дыхание сбивалось, сердце колотилось так громко, что заглушало любой другой звук в комнате, и мне казалось, что все вокруг нас вымерло, исчезло, будто реальность сузилась до нее одной.
Предметы, стены, мебель — все вращалось вокруг меня с невероятной скоростью, а она оставалась неподвижной, врезавшись в мое сознание словно единственный центр притяжения, которому было невозможно сопротивляться. Специфичное желание, вырвавшееся из глубины моего сознания, а может, из той самой души, в которую я никогда не верил ни в одной из религий, овладело каждой мыслью.
Притяжение, не связанное с похотью или примитивным возбуждением, не о ее теле и не о том, чтобы завладеть ее вниманием. Это было нечто иное, намного возвышеннее и тяжелее для осознания. Потребность приблизиться, ощутить ее рядом, дотронуться и убедиться, что она реальна, что она стоит напротив, а не является галлюцинацией или жестокой иллюзией моего воспаленного разума.
Мое тело само напряглось, будто реагировало быстрее мыслей. Каждая мышца, каждое нервное окончание отзывалось одним стремлением.
К ней.
Сознание будто растворилось в этом странном ощущении. Я не мог думать, не мог рассуждать, все было отдано этому всеобъемлющему и навязчивому желанию. И я поймал себя на том, что просто хочу протянуть руку, дотронуться до нее, провести пальцами по мягким и влажным волосам, погладить нежную кожу, почувствовать ее живое дыхание, ее тепло и тем самым доказать себе, что я не схожу с ума. Что она стоит рядом.
Никогда не испытывал таких чувств от простой пощечины.
— Ты не имеешь никакого права так со мной разговаривать, — процедила она, облизнув сухие губы и подняв на меня взгляд, полный ненависти. — Ни тебе, ни кому-либо другому я не позволю обзывать меня и обращаться со мной как с какой-то тряпкой.
Я не мог понять, моргал ли я вообще или смотрел на нее безотрывно, слушая каждое колебание ее голоса, каждый срыв на высокие ноты, и замечал то, чего раньше не слышал. Она шепелявила, а букву «р» произносила слишком резко и твердо.
Почему я не заметил дефектов в ее речи раньше?
— Кто дал тебе право так обращаться со мной? — жестким тоном продолжила она, отрываясь от стены и поднимая на меня яростный взгляд. — С чего ты взял, что можешь толкать меня, кусать, обзывать грязными словами и домогаться? Запомни, я не позволю тебе так к себе относиться.
Кожа пульсировала от ее удара, а две царапины, оставленные ногтями, неприятно жгли. Ее темные глаза расширились, плечи подрагивали, а губы сжались в тонкую полоску. Она по-прежнему боялась, но во взгляде появился открытый протест. Ее выходка дразнила меня, пекла изнутри, разрывала и возбуждала одновременно, и от этого сердце колотилось в груди с такой силой, что казалось, оно вот-вот прорвет грудную клетку. Куколка выдохнула горячий воздух, обжигая мою шею дыханием, и кожа тут же отозвалась легким покалыванием.
Что за херня со мной происходит?
Куколка словно впервые обрела живость. До этого она была просто красивым объектом, набором жестов, однотипных фраз и реакций, а теперь превратилась в человека, настоящего, реального, и это сводило меня с ума еще сильнее.
— Уж точно не тебе, мудаку, избивающему и использующему девушек, — продолжала она, дрожащим от гнева голосом, — так себя вести со мной. Я имею право танцевать с кем хочу, разговаривать с кем хочу и целоваться с кем хочу. И если я сказала тебе «нет», значит «нет» и точка.
Она толкнула меня в плечо, но, видимо, мое тело было настолько напряженным, что я не сдвинулся с места. От ее холодных пальцев сквозь ткань футболки по коже пронесся электрический разряд, словно короткое замыкание, ударившее прямо в сердце.
Я сейчас сойду с ума.
Ее взгляд снова встретился с моим — дерзкий, непокорный, полный упрямства. В нем читался вызов, и это было так бесконечно притягательно. Я никогда прежде не испытывал подобного ни к одному человеку, и от осознания этого отрицание и желание только сильнее путались внутри меня.
— Можешь попробовать ударить меня. Как я слышала, ты не брезгуешь поднимать руку на девушек, но мне плевать, понятно? Не рассчитывай на то, что я испугаюсь и продолжу молчать. С меня хватит.
В голове что-то щелкнуло. Словно фокус моего внимания сместился с эйфорического чувства на более приземленное и привычное. Что она только что сказала? Я поднимаю руку на девушек? С чего она это взяла? Я тихо и сухо усмехнулся, не потому, что ее слова меня рассмешили, а потому что раздражение понемногу возвращало меня в реальность, отгоняя дурманящее притяжение.
— Ударить тебя? — сказал я ровно, уперев ладонь в стену над ее головой так, чтобы держать дистанцию и одновременно быть к ней ближе допустимого. — И в мыслях такого не было, куколка.
Ее лицо нахмурилось, глаза сверкнули, она будто ожидала признания, но не получила и осталась недовольна этим.
— Не стоит лгать, — процедила она, и в ее тоне было столько недоверия, что это раздражало еще сильнее. — Я не идиотка.
— Нет, куколка, — сказал я, стараясь удержать голос ровным, но он дрогнул от нахлынувшего раздражения на глупость ситуации, — ты идиотка, если веришь всякой херне. Я никогда не поднимал руку на женщин. Откуда в твоей голове столько фигни?
— В тебе нет ни капли мужского достоинства? — возмущенно воскликнула она. — Ты не можешь признать собственных действий? Это отвратительно. Это даже хуже твоих приставаний ко мне.
— От кого ты это слышала? — резким тоном спросил я. Поверить не могу, что кто-то придумывает паршивые слухи обо мне. — Кто вбил в твою голову эту чушь?
— Разве это имеет значение? — язвительно спросила она. — Кем бы она ни была, она точно хотела мне добра и вовремя предупредила еще в первый день нашего знакомства.
Значит, этой тварью была девушка, и она испоганила все в первый же день. То есть какая-то сука вставляла мне палки в колеса всю неделю, вдалбливая в пустую голову куколки всякое надуманное дерьмо обо мне.
— Скажи мне, кто это, — потребовал я тихо, но голос был предельно тверд.
Она захлопала глазами, глядя на меня исподлобья, сжимая нижнюю губу.
— Не скажу, — прошипела куколка, отталкивая меня. — Отойди от меня. Мы достаточно прояснили наши отношения. Больше тебя видеть и слышать я не намерена.
Она упрямо вцепилась в мои плечи, пыталась оттолкнуть подальше, чтобы пройти к выходу. Ее пухлые щеки налились краской от усилий, и каждый раз, когда ее ногти впивались в кожу, в голове взрывался новый залп жаркого ощущения, словно кто-то облил меня бензином и поджег. Я отступил на два шага, разорвав контакт и создав между нами паузу, чтобы хоть как-то привести в порядок перегруженный эмоциями мозг.
— Ненавижу тебя. Не подходи ко мне, — закричала она, внезапно взорвавшись и шагнув в сторону так резко, будто собиралась убежать, но я просто перекрыл ей путь, не давая подойти к двери. — Ты меня достал. Я не хочу тебя видеть!
— Я хочу, чтобы ты назвала имя той, кто придумал всю эту хрень обо мне. Для меня такие слухи не шутки. Скажи, и я отпущу тебя.
— Не скажу, — гневно воскликнула она, — можешь идти на хер.
О, вот как ты заговорила.
В ней было столько дерзости, столько противоречивой энергии, что против этого было трудно не взбеситься. В хорошем смысле. По-настоящему меня злило то, что некая овца успела сформировать у нее в голове определенный образ, который я, не догадываясь, подпитывал каждый раз. Хотя это так абсурдно. Лейни возмущает моя настойчивость и, признаю, в какой-то степени домогательства, но в то же время она сама бегает от одного ремня и хуя к другому. Не лицемерие ли это?
Кажется, меня со всех сторон наебывают. И меня это бесит.
— Если я тебя так раздражаю, тогда зачем ты крутилась возле моего друга и пыталась меня разозлить?
— Думала, так ты поймешь, что ты мне неинтересен и отвалишь.
Железная логика. Такая же тупая, как и у твоей подру...
Минутку.
Пазл в голове неожиданно собрался в четкую картинку. Просто поверить не могу, что какая-то первокурсница пиздела всякое дерьмо обо мне всю неделю. Хуй его знает, кто еще мог повестись на ее вранье.
Дрянь. Разбить бы ей голову об стену.
— Твоя рыжая подруга придумала все это? — выдавил я.
Она молчала. Напряжение в ее руках и плечах изменилось, губы едва шевельнулись, но ответа не последовало. В груди у меня созрело четкое намерение, пусть и не совсем адекватное и входящее в мои принципы.
— Хочешь, расскажу секрет? — сказал я холодным и сухим тоном. — Твоя подруга тупая, конченая сука. И она хорошенько получит за свой поганый язык.
Глаза Лейни расширились от страха, но вся моя злость была направлена на прилипалу, подкладывающую мне палки в колеса всю неделю. Я резко развернулся и ломанулся к выходу, одним движением открывая дверь и выходя в полупустой коридор. Каждый шаг отдавался во мне, будто сами стены сжимали грудь, а мысли бились в голове однообразной, навязчивой дробью. Эта тупая дура прицепилась ко мне и испортила все с самого начала. Столько напрасной беготни, догадок и бессмысленных сцен, и все из-за какой-то блядской зависти и ревности.
— Подожди!
Я обернулся в тот момент, когда Лейни схватила меня за руку, вцепившись так, будто надеялась удержать меня на месте.
— Пожалуйста, не подходи к ней! — проговорила она, дрожа от чистой паники. — Она не говорила ничего такого.
— Ты что, серьезно заступаешься за нее? — вырвалось у меня. — Эта сука весь вечер поливала тебя дерьмом за твоей спиной, а ты теперь умоляешь меня, чтобы я ее не трогал?
— Нет! Пожалуйста, — почти взвыла Лейни, панически умоляя меня и крепче хватая за предплечье, стоило мне двинуться дальше. — Я все это придумала. Это я... я это сказала, чтобы разозлить тебя. Она ни слова не говорила. Она даже не знает тебя.
Она просто не хочет проблем для подруги, которая в свою очередь плевать на нее хотела. С первого этажа доносился тот же шум музыки и смех, выплескивающийся волнами. Она цеплялась за меня, виснув на руке, надеясь притормозить шаги, но только бессмысленно тащилась следом, продолжая ныть и просить не приближаться к Кетрин.
— Мейсон, ну, пожалуйста, не трогай ее.
Я замер на лестнице, впервые услышав свое имя, произнесенное ею. На секунду вся моя злость к Кетрин приутихла, и постижение к куколке нахлынуло по новой, мягкими волнами.
— Пожалуйста, не подходи к ней, — вскрикнула она снова.
— Ты знаешь, что она про тебя говорила? — спросил я, язык жег от правды, которую я хотел выплеснуть наружу. — Твоя лучшая подруга весь вечер крутилась возле меня и делала все, чтобы я потерял к тебе интерес. Почему ты так недоверчиво смотришь? Думаешь, я вру? Она рассказала о твоих отношениях с другом отца, показала твой твиттер, обзывала шлюхой, сказала, что ты спишь со взрослыми мужиками за деньги.
— Врешь, — процедила она, отпустив мою руку и ударив по плечу. — Не смей на нее наговаривать. Она никогда так не поступит. Об этих слухах знает половина университета. Ты мог услышать это от кого угодно, но не от нее.
Я окинул ее насмешливым взглядом, удивляясь ее наивности.
Неужели можно быть настолько тупой?
— Половина университета знает о том, что твой отец избивает тебя, а мать не хочет даже разговаривать?
Она замерла, побледнев настолько, что с лица сошел весь румянец, как будто внутри нее что-то лопнуло. В карих глазах вспыхнуло удивление, а затем разочарование. Лейни отступила в сторону, ее губы дрогнули, лицо выражало какую-то детскую обиду и непонимание. Она опустила глаза, сжала кулаки и сорвалась с места так резко, что я едва успел шагнуть за ней.
Она двигалась целеустремленно, словно точно знала, куда идти, завернув в гостевую комнату, где тусовалась компания Тревора. Несколько парней и девушек окликнули ее, но она даже не повернулась к ним, уставившись жестким взглядом в сторону Кетрин. Та стояла возле столика с бухлом, болтая с русоволосой девушкой, которая была их общей подругой, насколько я знаю. Я встал у стены, облокотившись о нее, наблюдая за разворачивающейся сценой. Правда, я ничего не слышал, кроме гулкой музыки, проникающей из гостиной, зато вид был приятный глазу.
Лейни метнула на подругу жесткий и обвиняющий взгляд. Ее губы быстро двигались, говоря что-то резкое. Кетрин опешила, и ее глаза расширились, зрачки метнулись в сторону третьей подруги, ища поддержки, а лицо побледнело. Но уже через миг она ожила, заговорила быстро и суетливо, руками рисуя в воздухе какие-то оправдания. Улыбка нервная, криво натянутая, словно она пыталась замазать волнение поддельным дружелюбием и словами, но Лейни не верила.
Я видел, как она хмурится, как ее щеки вспыхнули алым, а злость, смешанная с разочарованием, жгла изнутри. Она повернулась в мою сторону и ткнула пальцем прямо в меня. Я стоял у стены, скрестив руки, наблюдая эту драму, а Кетрин, проследив за ее жестом, хлопнула глазами, будто впервые меня увидела. Ее рот чуть приоткрылся, дыхание сбилось, она закачала головой, пытаясь оправдаться, но предательству оправданий не было.
Минус, минус, минус и минус прошмандовкам-подружкам. Теперь некому морочить голову моей куколке. Посмотрим, с кем она теперь будет общаться, когда у нее не осталось ни одной подруги.