Пробуждение крови

26 января

Как ни странно, мой последний сон принёс долгожданное душевное спокойствие. Прошло десять дней — и я начал возвращаться к обычной жизни. Только вот прежним я уже не был. Сны сделали своё дело, навсегда изменив моё мировосприятие. Всё, что я пережил там, оставило внутри глубокую, тёмную борозду.

Утром перед школой я, как обычно, пошёл умываться и чистить зубы. Мама с бабушкой, давно проснувшись, тихо переговаривались на кухне. По квартире тянулся запах свежесваренного кофе — тёплый, домашний, успокаивающий.

Позже я часто вспоминал эти, казалось бы, банальные минуты — и вспоминал с болью и благодарностью. Как же бесценно то, что кажется самым обычным: простой завтрак, приготовленный любящими руками.

— Доброе утро! — сказал я, входя на кухню и потягиваясь.

— Доброе утро, дорогой, — почти одновременно ответили мама и бабушка.

— Что у нас сегодня? — спросил я, усаживаясь на своё привычное место.

— Яички отварила и каша, — отозвалась бабушка, не отрываясь от плиты.

Так повелось, что завтрак у нас всегда готовила она. Вставала раньше всех — будто это было её маленькое, упрямое служение дому. Мама уходила на работу первой и порой возвращалась только к вечеру. Сколько я себя помню, она трудилась на кондитерской фабрике, а ещё часто брала подработки — просто чтобы мы жили, а не выживали.

Вот и сейчас она уже допивала свой крепкий кофе и, поднявшись, понесла кружку к кухонной раковине. Движения — быстрые, собранные; в них была привычка, усталость и какая-то тихая решимость.

Бабушка поставила передо мной тарелки, села напротив и с улыбкой наблюдала, как я энергично орудую ложкой, будто в этом и была главная радость утра.

Мама помыла за собой посуду, поцеловала меня в щёку и вышла из комнаты, оставив после себя знакомый лёгкий запах лаванды. Через минуту хлопнула входная дверь. Мы остались вдвоём.

Бабушка какое-то время молчала, словно собиралась с духом. Потом вдруг сказала, глядя не на меня, а будто сквозь меня:

— Как же ты похож на отца...

Я понимал, что она видит во мне утраченную частичку своего сына. Кроме нас у неё, по сути, никого не осталось. Мама была сиротой, и бабушка в каком-то смысле стала ей матерью. Особенно они сблизились после исчезновения отца.

Мне было всего несколько месяцев, когда он пропал, и я его не помнил. Но по фотографиям сходство бросалось в глаза.

— Будто вчера... — бабушка улыбнулась печально. — Вот так же сидел здесь... напротив... доедал завтрак перед школой.

Она замолчала, затем добавила уже тише, и голос у неё дрогнул:

— Но глаза у тебя — как у деда. Карие... пронзительные.

Она встала и подошла к окну. Я увидел, как по её щекам медленно катятся слёзы.

Я поднялся и обнял её. Хотел просто согреть, успокоить. Она всхлипнула — и вдруг разрыдалась у меня на груди. А я стоял и молча смотрел в окно, за которым, как всегда, наблюдали.

Вороны сидели на ветках напротив — спокойные, безразличные.

Бабушка уловила направление моего взгляда, резко повернулась и посмотрела на птиц с такой ненавистью, будто это были не вороны, а живые виновники всех её несчастий.

Словно что-то почувствовав, она резко дёрнула ворот моей футболки, оголив левую сторону груди.

Угольно-чёрная метка была там.

Бабушка вскрикнула, рефлекторно зажала рот ладонью и отступила, упершись спиной в подоконник. Несколько секунд она просто смотрела — и я заметил, как её взгляд скользнул по моей побритой голове, словно она увидела меня по-настоящему.

— Как давно? — спросила она уже без слёз. Ровно. Собранно.

— Месяц назад, — ответил я слишком быстро, испугавшись её реакции.

Бабушка вдохнула медленно, будто с усилием.

— Метка не оживает сама по себе, — сказала она как-то обречённо. — Скажи честно, Олег... ты уже кого-то убил?

Я застыл. Слова будто ударили в солнечное сплетение, выбивая дух. Мозг начал лихорадочно искать ответ — правильный, безопасный, любой. Перед глазами стояло воспоминание Ефанды: приятная тяжесть клинка в руке и вкус крови княжича.

— Я... никого не убивал, — выдавил я, в полной растерянности.

— Тогда рассказывай, как это случилось, — голос её стал твёрдым, холодным. — И учти: я хочу знать только правду. Какой бы она ни была. Понял?

Было ощущение, что передо мной больше не бабушка в кухонном фартуке, а какой-то другой человек — тот, кто всё это время жил рядом, но которого я видел впервые.

Я перевёл дух, привёл мысли в порядок — и понял, с чего должен начать.

— Всё началось в конце декабря. В полнолуние мне приснился сон.

— Сон? — она переспросила, но в голосе не было скепсиса. Скорее — удивление.

— Да. Только это был не обычный сон. Всё происходило как наяву. Я... я действительно был тем человеком. Хотя, мне кажется, он был не совсем человеком. Я чувствовал всё, что чувствовал он: усталость, жажду, боль. Я до сих пор помню эту боль... — воспоминания всплыли так ярко, что я невольно содрогнулся всем телом. — Я прожил с ним несколько важных моментов его жизни. Его звали Хельге. Хельге из древнего рода Ариев...

И я начал рассказывать.

Про сны. Про Лега, поселившегося внутри Хельге. Про его странную смерть. Про Ефанду и всю ту чертовщину, что происходила вокруг неё. И с каждым словом мне становилось легче.

Бабушка слушала внимательно. Иногда задавала короткие уточняющие вопросы — не из любопытства, а, наверное, больше как следователь, который собирает картину по обломкам.

Больше всего её заинтересовал момент произнесения клятвы.

— Дословно, — сказала она. — Чётко. Как там было, слово в слово.

И я повторял несколько раз, пока она записывала в свой старый блокнот.

Потом она заставила меня подробно описать тот момент — когда я увидел лицо в зеркале, которое так напугало меня в ту первую ночь. Описать свои ощущения и мысли. С тревогой на сердце я только сейчас осознал простую истину: а ведь это произошло уже не во сне и напрямую касается меня самого.

Когда я закончил, тишина на кухне стала тяжёлой. Я ждал её слов — и боялся их.

Бабушка некоторое время сидела молча. Потом встала, включила чайник и подошла к окну. Смотрела на улицу, на мокрый снег, на серые машины, на воронов.

Затем она резко задёрнула шторы. Плотно, до щелчка колец.

Повернулась ко мне.

— Насколько мне известно... прежде такого сильного единения с кровью ещё не было, — сказала она наконец.

— Что это значит? — спросил я хрипло.

— Считалось, что «память крови» — это что-то вроде легенды, — начала бабушка, подбирая слова. — Суть её сводится к тому, что предки... могут помогать потомкам в час нужды. Делятся опытом, предупреждают. Но обычно — мимолётно. Обрывками.

Она опустила взгляд на свои руки, продолжая размышлять вслух:

— В дневнике твоего прадеда есть упоминания о том, что перед каждым боем он видел короткие видения. Они помогали ему выжить в той ужасной войне. Я дам тебе почитать. Но то, что ты рассказал... это другое. Это не «образы». Это жизнь. Прожитая внутри тебя.

Она подняла глаза. В них была тревога, которую она пыталась не показывать.

— Если честно, я даже боюсь представить, что нас ждёт впереди. Если в прошлый раз твой прадед видел лишь мимолётные образы, а тогда на кону стояло наше существование как нации...

Я слушал, затаив дыхание, боясь лишний раз пошевелиться. Таких подробностей о своей родословной я никогда не знал.

— Мой муж и сын не видели ничего подобного, — сказала бабушка. — Но в своё время они были вынуждены стать профессиональными военными и служить в горячих точках. И на то есть причины. Если носитель метки не хочет становиться воином, то, по разному стечению обстоятельств, ему всё равно придётся убивать, но уже ради выживания. На протяжении поколений мы пытаемся понять, как прервать этот проклятый цикл.

Она сказала «мы» так, словно речь шла не о семье, а о каком-то тайном ордене, оберегающем страшные тайны человечества. И у меня по коже пробежали мурашки.

— Не могу спорить: в бою быть практически неуязвимым — колоссальное преимущество, — продолжила бабушка. — Но та цена... чудовищна. Знать заранее, что твой муж или сын, скорее всего, погибнет... это невыносимо.

Она замолчала, затем выдохнула:

— Твой отец ушёл со службы незадолго до твоего рождения и полностью погрузился в распутывание этого узла. В последнем телефонном разговоре он сказал, что докопался до истины. Что сможет всё исправить. Что именно он понял — мы не знаем. Он пропал без вести, так ничего и не успев рассказать.

Она подняла глаза, встретившись со мной взглядом.

— Мы до последнего надеялись, что проклятая метка всё-таки не перейдёт к тебе, — сказала она тихо. — Мы не знаем, почему происходит именно так. Метка исчезает вместе со смертью владельца и проявляется... только в момент принесения жертвы.

Мне стало холодно.

— Скорее всего, есть и другие кровные линии, — продолжила бабушка. — Твой дед дотошно изучал родовое древо. В его дневниках есть записи, расчёты... Пять поколений назад в вашей ветке метки не было. Вероятно, она перешла к нам, где-то прервавшись в другой линии. И после твоего рассказа я подозреваю, что метка может быть только одна. И она сама выбирает наследника.

Закипевший чайник отвлёк бабушку. Она молча заварила травяной чай и вернулась за стол. Она пила его в течение всего дня, утверждая, что только благодаря ему держится.

— Извини, что не рассказал сразу, — сказал я искренне.

Бабушка покачала головой.

— Это наша вина. Мы до последнего старались не думать об этом, пытались дать тебе нормальное детство. Без этого знания. Без мысли, что ты можешь повторить злосчастную судьбу отмеченных. В этой истории всегда было слишком много пробелов... но сегодня, благодаря тебе, кое-что прояснилось.

Она задумалась, затем посмотрела на часы — и как будто резко переключилась, выдернув себя из пучины тяжёлых размышлений.

— Так. А теперь собирайся в школу. Успеешь ко второму уроку.

— В школу? — я не удержал удивления. — Но я всё равно уже опоздал.

— Знаю, — ответила бабушка спокойно. — Обманывать нехорошо, но если спросят — соври что-нибудь. Живот, автобус, что угодно. В крайнем случае позвони мне.

— Может, уже не стоит? — вырвалось у меня. — И вообще... надо ли мне это теперь?

Она посмотрела так, что спорить расхотелось.

— Необходимо. Жизнь на этом не заканчивается. Вечером соберём семейный совет и решим, что делать дальше. А сейчас нечего дома сидеть. Ступай. Проветрись.

———

Несмотря на то что я появился только к третьему уроку, никто из учителей так и не обратил на это внимания. Одноклассники понимающе подмигивали — видимо, решили, что я просто прогулял.

Я не мог сосредоточиться. Мысли то и дело возвращались к разговору на кухне. К метке. К дневникам. К судьбе своих предшественников.

После занятий я быстрым шагом пошёл домой.

«Сегодня будет интересный разговор», — думал я в тот момент.

С неба падали крупные хлопья снега, но, едва касаясь тротуара, тут же превращались в мокрую, чавкающую жижу. На углу какие-то беззаботные девчонки снимали свой смешной танец на камеру телефона, радуясь обильному снегопаду. Где-то в глубине души я им завидовал.

В этот раз я сразу заметил их.

Двое крепких парней в кожанках стояли у выхода со школьной территории и «отрабатывали» деньги у малолеток. Один, активно жестикулируя, разъяснял что-то очередному бедолаге, другой держался позади, перекрывая путь к бегству.

Я не считал себя трусом, но связываться с ними ещё раз желания не было. Я уже собирался свернуть в сторону и пойти другим путём, как рядом со мной приземлился тот самый ворон.

Он посмотрел на меня боком — ехидно, будто человек. А потом громко каркнул, да так, что на ближайшей машине взвыла сигнализация.

Естественно, это привлекло внимание.

Гопники обернулись. Узнали меня. Ухмыльнулись.

— Эй, ты, — сказал один, поманив пальцем. — Хоть сюды.

— Шевели колготками, лошара, — добавил второй, громко заржав над своей шуткой и мгновенно потеряв интерес к своей недавней жертве.

Я посмотрел на ворона. Тот сидел как ни в чём не бывало, довольный собой.

Я тяжело вздохнул — и пошёл к ним.

«Сам виноват», — мелькнуло у меня. — «Я же обещал кое-что в прошлый раз».

И тут я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Это было не моё веселье. Оно пришло откуда-то изнутри — как будто во мне разгорелся маленький тёплый очаг. Тепло расползалось по телу, придавая дурацкую, бесшабашную уверенность в своих силах.

— Ты чё там лыбишься, еблан? — не оценили мою улыбку.

— Просто я обещал кое-кому, — сказал я громко, чувствуя, как тепло внутри становится гуще, горячее. — Что при следующей встрече я вас убью.

У них даже лица изменились — ухмылки исчезли.

— Ты чё несёшь, долбоёб? — спросил один, заметно напрягшись.

— Братан... ну его на хуй, — второй потянул товарища за рукав. — Мы его, видать, тогда крепко приложили... походу крыша поехала.

— А вернее... — я поднял голос, и мне самому стало страшно от того, как он прозвучал. — Что разорву вас голыми руками!

Я влил в слова всё, что кипело внутри. Не знаю, что они увидели или почувствовали в тот момент, но они попятились... а потом побежали так, будто за ними действительно пришла смерть.

Я оглянулся и с удивлением понял, что бежали не только они. Люди вокруг тоже шарахнулись, отворачивались, уходили с дороги, будто волна страха разошлась от меня во все стороны.

Я остался один на один с вороном.

— Не оправдал твоих надежд, да? — усмехнулся я ему и пошёл дальше в приподнятом настроении.

———

Обогнув пустырь, я резко остановился.

Что-то было не так.

Меня накрыла тревога — внезапная, необъяснимая, будто кто-то положил холодную ладонь на затылок. Я обернулся, пытаясь понять, что меня зацепило.

Снег валил сплошной стеной, скрывая противоположную сторону пустыря. Но там явно что-то происходило.

В груди снова разгорался огонь, обостряя чувства до предела.

Сначала я услышал характерные звуки столкнувшихся машин и чьи-то далёкие крики. А потом я увидел её.

Она бежала через пустырь прямо на меня. Босая. В белом больничном халате. Серебристые волосы развевались за её спиной, оставляя снежный шлейф. Следом, выныривая из снежной круговерти, появлялись крепкие мужчины в чёрном.

Увидев меня, она замедлилась и остановилась в нескольких метрах, переводя дыхание. Несколько секунд удивлённо рассматривала меня, будто ожидала увидеть кого-то другого. Глядя мне в глаза, она сплела пальцы рук в неизвестный мне символ и быстро что-то проговорила. Её язык казался смутно знакомым, но смысл сказанного ускользал от меня.

А потом один из её преследователей, не сбавляя хода, врезался в неё, жёстко толкнув плечом и сбив с ног. От мощного толчка девушка потеряла равновесие и, пролетев вперёд, упала прямо мне в ноги.

Будто сон наяву, в моей памяти вспыхнуло свежее воспоминание. На задеревеневших ногах я продолжал смотреть, не веря своим глазам. Мужчина подошёл к ней и грубо заломил ей руку за спину, потянув на себя, поднимая на ноги. Мы встретились глазами — в её взгляде застыло удивление и страх.

— Чё смотришь? — один из мужчин толкнул меня. — Давай, давай, иди дальше.

Я не сдвинулся. Горло перехватило. В груди разливался ледяной ком.

Страх и беспомощность сковали меня так же, как тогда — во сне. Я будто снова оказался на месте Ефанды, снова пережил ту обречённость.

— Чё уставился? — продолжал напирать здоровяк, угрожающе подойдя вплотную.

Ещё пятеро похожих друг на друга мужчин в чёрном появились из снежной круговерти. Некоторые держали в руках оружие, направив стволы своих пистолетов в сторону девушки.

А она всё так же смотрела мне в глаза.

И хоть она и не произнесла больше ни слова, в моём сознании чётко прозвучало:

— Помоги мне, Аллай.

Дальше всё случилось стремительно.

Меня волной захлестнула необъяснимая ярость. Не моя — и моя одновременно. Источник внутри полыхнул ярким пламенем. И, собрав силу в кулак, я ударил стоящего рядом со мной ублюдка. От мощного удара он отлетел в сторону, медленно падая в грязь.

Не теряя времени, я стремительно сближался со вторым противником. Он успел сориентироваться и даже увернулся от первых ударов, профессионально уходя с траектории моих бешеных атак. Но с каждым мгновением он становился всё медленнее и медленнее и в конце концов, пропустив мощный удар в челюсть, отлетел в сторону.

До меня вдруг дошло, что время замедлило свой бег. Мои противники медленно проворачивали стволы в мою сторону. Я уже видел, как их пальцы ложатся на спусковые крючки. Как металл холодно смотрит мне в грудь.

Я успел подумать — с какой-то странной, пустой ясностью:

«Наверное, это конец».

Но, как и во сне, кое-что уже изменилось. День, словно утратив свою силу, быстро погружался во мрак.

Чёрные тени за спиной у стрелков, стремительно пикируя и пробиваясь через снежную стену, вихрем обрушились на свои жертвы. Будто в замедленном видео я наблюдал, как один из воронов со всего хода вонзил свои когти в голову мужчины, вырывая кусок окровавленного мяса.

Время настолько остановило свой бег, что я мог рассмотреть даже мельчайшие детали происходящего.

Другой ворон мощным ударом клюва пробил громадную дыру в глазнице своей жертвы, из которой всего мгновение назад смотрел прищурившийся глаз стрелка. Несмотря на отсутствие глаза, из дула его пистолета всё же вырвалась огненная вспышка, а следом и пуля, чётко летевшая мне в грудь. Как бы ни было быстро моё восприятие, увернуться бы я не смог. Но очередная чёрная тень, жертвуя своей жизнью, встретила пулю своим телом.

«Они защищают меня! Неужели именно это имела в виду бабушка, когда говорила: быть практически неуязвимым?» — успел подумать я.

И тут вернувшееся к прежнему ходу время обрушило на меня звуки и предсмертные крики умирающих людей. Нестерпимая боль во всём теле от пережитой колоссальной перегрузки заставила меня упасть в грязь, воя от боли.

Сотни чёрных птиц, пикируя, отдирали куски плоти с ещё живых людей. Вихрем кружа вокруг, они окрашивали чёрно-белую землю в красный цвет.

Всё закончилось внезапно. Будто кто-то выключил сцену.

Мы остались одни. Если не считать семи растерзанных трупов рядом.

Девушка сидела на коленях, сгорбившись, закрыв уши руками, боясь пошевелиться. Подняв на меня испуганный взгляд, она что-то тихо бормотала.

Пламя внутри меня согревало, забирая боль и усталость, словно залечивая порванные мышцы изнутри. Через пару минут я смог подняться на ноги и огляделся.

Вой сирены от подъехавшего полицейского «форда» прервал повисшую тишину.

«Представляю, как это выглядит, — мелькнуло в мыслях. — Я стою среди растерзанных тел, весь в крови. Видимо, сон всё-таки был вещим: история повторяется даже спустя тысячу лет».

— Руки! — заорал кто-то. — Подняли руки, чтобы я их видел!

Подбежавшие полицейские нервно трясли стволами своих табельных пистолетов, переводя дула с меня на девушку.

Я поднял руки над головой.

И вдруг почувствовал взгляд в спину.

Медленно повернувшись — так, чтобы не провоцировать полицейских, — я увидел группу мужчин, которые шли к нам.

Они были странно одеты — в хламиды жёлтого и бурого цвета, непонятные и неуместные среди города и машин.

«Монахи?» — успел подумать я.

И тут сердце ухнуло вниз.

В центре шёл он.

Лицо из зеркала.

Тот самый. С тем же взглядом — тяжёлым, холодным, будто он смотрит не на людей, а на то, что внутри.

Он хмурился, оценивая картину: я, девушка, полицейские, тела.

Потом посмотрел мне прямо в глаза.

И протянул правую руку вперёд — открытой ладонью, словно делая какой-то пас.

По телу пробежала мелкая дрожь.

Я запоздало понял: он сделал что-то. Магическое. Опасное.

Но не успел даже испугаться.

Полицейские подскочили, грубо заломили мне руки и потащили к служебной машине.

И пока меня тащили по мокрому снегу, я слышал только одно — собственное дыхание и далёкий, довольный вороний грай где-то над пустырём.