Беспредел

Я возвращаюсь к другу в приподнятом настроении. Хотя, почти уверена, что Эдриан мне точно даст отставку.

Клим напыжился и зажал голову между коленей. Он обидчивый по натуре - это я уже уяснила, только никак не думала, что его настолько просто ввести в ярость.

– Хочешь поговорить? – спрашиваю я. В детстве, когда Сиэль подшучивал надо мной, а я обижалась, то он всегда первым приходил извиняться. Мне кажется, я вечно буду помнить это «избитое начало».

На Клима это произвело должный эффект.

– Мы здесь живём как попкорн на сковороде. В любой момент взлетим на воздух.

– Как ты придумываешь такие классные ассоциации?

– Фредерика!

– Что?

– Ничего. – Огрызается он. Не трудно понять, что эти ребята – друзья Эдриана, – ему, мягко говоря, не нравятся.

– Они вполне нормальные, если думать об их внешнем виде.

– Стоп. Не говори ничего. – Слишком громко отвечает он, из-за чего парни и девушки оборачиваются к нам.

– Ты общаешься с родным отцом? – Выпаливаю я, чтобы перевести разговор.

– Нет. Его лишили родительских прав. – Поникает друг. – Мать доказала на суде, что он помешанный, и суд это признал. Но разве может быть счастливый человек помешанным? – Клим вопросительно вглядывается в мои глаза. Это риторический вопрос или мне нужно ответить?

– Ты понимаешь, – продолжает Клим в сердцах, – ведь если человек считает, что лучше ходить пешком, чем летать на машине, что деревянная хибара лучше, чем квартира в городе, что лучше кино могут быть только книги, а их никогда не бывает много, и что лучше иметь старенький трейлер и кучу друзей, чем торчать в офисе с кучей зацикленных неудачников – это ни в коем разе не говорит о его помешательстве. Мой отец, кстати, художником был. Для меня всё самое лучшее в жизни связано с искусством.

– А когда ты последний раз его видел? – спрашиваю я, имея в виду отца.

– Мне было двенадцать.

Мне было десять, когда не стало отца. И пятнадцать, когда не стало моей младшей сестры Арианы. Всё бы ничего, но это я виновата в том, что она умерла. Это я ей сказала: «Поиграй сама и не мешай мне!» Какие игры может придумать шестилетний ребёнок? Какие угодно. И с чем угодно. Ей же попался на глаза старый ржавый нож в сарае. Мать работает в поле, я помогаю ей с работой по дому. Знойный день подходит к концу. Низко скользящее летнее солнце опускается за горизонт. Я не вижу Ариану уже несколько часов. Начинаются поиски. Во дворе недостроенный шалашик для кукол из криво обрубленных палочек, воткнутых в землю по кругу. Рядом несколько капель крови на сухой пыльной земле. Мама выкрикивает её имя в сарае. Я ищу в зарослях камыша. Ариана соскакивает с веранды и несётся ко мне. «Я пальчик поранила. Вот тут». Ржавое лезвие ножа лежит валяется на порожках.

Ржавое лезвие ножа вонзается мне в живот.

Оказывается, я спала. Какой-то парень во сне свалился с кровати, врезался коленом в мою печень. Я сгибаюсь пополам от боли. Парень извиняется, но быстро карабкается на койку, чтобы её не заняла я. Облегчение наступает только через несколько минут. В бункере темно. Лампы стали куда бледнее, чем некоторое время назад. Меня тянет в туалет, но дверь всё ещё заперта. Прислонившись к ней спиной, спит Стефан.

Глядя на него, у меня сжимаются внутренности. В темноте он похож на Сиэля. У него чёрные волосы и чёрные глаза, и он достаточно высок, чтобы моё воображение в темноте дало сбой. Почему он исчез два года назад? И что он сказал тогда Ариане?

Это её личико выплывает из омута памяти, и я вижу её на тыльной стороне век.

Есть вещи, которыми нас награждают родные. Это болезни и черты характера. Есть вещи, которыми нас награждает время, это суетность, подозрительность и ненависть. Есть вещи, которыми мы награждаем самих себя, это любовь и привязанность. Мы смиряемся и позволяем себе влюбиться.

Так однажды случилось и у нас: у меня и Сиэлем, тем парнем, который поднял автомат на меня утром. Я пытаюсь оставить это в прошлом и заснуть. «Только не сейчас! Только не сейчас!» - повторяю я как мантру.

Мы с Арианой убираемся в нашем старом деревянном доме, где мама до сих пор хранит все безделушки отца и не позволяет их выбрасывать, поэтому все поверхности заставлены деревянными статуэтками птиц, чучелами животных, банками с медными монетами, с блесной, поплавками и прочим хламом. В ответ на нашу заботу, они пылились и покрывались толстым слоем сажи, расползающемся от кухонной плиты, подобно нефтяной плёнке. Сколько себя помню в маминой спальне стоял сундук с не менее интересными безделицами. Помимо старых серёг и потускневших браслетов, в нём лежал проржавелый ключ. Было в нём что-то таинственное. Пока мы с Сиэлем намываем полы (он часто помогал мне с уборкой, в отличие от родного брата, предпочитающего убраться подальше), Ариана протирает пыль. Я знаю, что она всегда выбирает себе эту работу, чтобы лишний раз примерить мамины украшения. Но она взрослеет. Её всё больше привлекает необъяснимое. И сегодня она полчаса натирает тряпкой ключик, прежде чем у меня кончается терпение.

– Ты его в труху сотрёшь, – злюсь я.

– Он что-то открывает, – игнорирует мои издёвки Ариана.

– Она права, - ухмыляется Сиэль.

И вот, мы уже бредем в сторону подвала. Покосившаяся дверь запросто впускает нас внутрь. На прогнивших полках сгрудились картонные коробки, а на пыльном земляном полу копошатся тараканы. Свет едва пробивается в помутневшее окно под потолком.

Ариана носится от коробки к коробке, чтобы получше разглядеть наши барахольные богатства. Меня привлекает деревянный ящик в углу комнаты. Сиэль помогает вытащить его в центр, и нам на глаза бросается замок на его петлях. Ариана чуть ли не пищит от радости, поскорее пристроить мамин ключ к делу.

Замок щёлкает. Ящик открыт. В нём письма. Горы писем, если быть точнее. Всё они адресованы одной женщине и фамилии Траут. Ей пишет сестра, чье имя остаётся неизвестным. Меня пронзает озноб. Траут – фамилия нашего президента, откуда у мамы эти письма?

Вдруг, в доме раздаётся мамин голос. Она зовёт нас с Арианой.

Мы лихорадочно запихиваем письма обратно в ящик. Но чёртов замок не хочет запираться.

– Ариана, принеси нож! Он в сарае! – приказываю я.

– Если нужно. Я могу её отвлечь? – Спрашивает Сиэль.

Я мотаю головой. Он рядом, и это уже хорошо. Я целую неделю ждала этого момента. Последнее время он часто остаётся наедине со мной, хотя говорит маме, что пришёл к Аарону.

Его пальцы находят мои грязные руки. Мне становится неловко.

– Нам нужно всё вернуть на место, – мямлю я.

Парень не останавливается и продлевает касание до плеча. Его взгляд становится тягучим, и я тону в нём как в омуте. Тёмные карие глаза... Я увязла в них... Потом он резко наклоняется и целует меня в губы. Его длинные ресницы касаются моих щёк.

Вдалеке я слышу крик, он напоминает сирену. Я резко отстраняюсь от Сиэля.

– Ариана?

Пока до меня доходит, что произошло, Сиэль успевает разжать руку малышки и отобрать нож.

– Зачем ты это сделала? – Кричу я.

– А зачем вы поцеловались? Ты предатель! Я ненавижу тебя! – Кричит она в ответ и здорово пинает Сиэля в колено, но ему удаётся унять малышку крепкими объятиями. Я подскакиваю и зажимаю ей рот. Мама ни в коем случае не должна узнать, что мы целовались, иначе нам обоим крышка. Я медленно соображаю, сердце ухает у меня в ушах, где-то над нами слышен оклик матери, но то, что я вижу, заставляет меня зажмуриться. Кровь. У Арианы кровоточит палец. Неужели она схватила нож за лезвие?

Сиэль что-то шепчет ей на ухо, я ничего не разбираю. Она успокаивается. Потом он берёт её на руки и несёт к веранде.

Я хватаюсь за голову, пытаюсь сообразить, что отвечать, если мама начнёт расспрашивать о нас с Сиэлем. Черт! Тут ещё и Ариана с кровавым пальцем!

На веранде сестра вырывается из рук Сиэля и сбегает вниз по ступенькам. Мама выходит из сарая.

– Я пальчик порезала. Вот тут! – кричит она. Я закусываю губу, ожидая продолжения её словесного излияния. Она со злостью бросает на меня взгляд, но молчит. Сиэль тоже куда-то запропастился.

Вечером у Арианы начался жар. Пропажу ключа мама заметила только через месяц. К тому моменту вся семья Сиэля навсегда покинула наши края.

Окончательно смирившись с тем, что не смогу уснуть, я сажусь и набираю маме письмо, чтобы она не волновалась. После этого Ариана выходит у меня из головы. Я снова засыпаю и открываю глаза только утром.

Меня будет хор голосов и общее воодушевление. Дверь бункера открыта. Студенты возвращаются в свои комнаты.

Мы с Климом медленно ползём на свой этаж, чтобы взбодриться под душем и обрести сытость в столовой. Чуть позже по громкой связи объявляют, что занятий не будет вплоть до следующей недели. «В здании ведутся восстановительные работы». Штукатурка и битое стекло ещё усеивают полы, крошево хрустит под ногами, но роботы-уборщики уже начали всё прибирать.

Проходя мимо экрана в холле, я замечаю репортаж об уличных бунтах. Диктор сообщает, что за последнюю неделю в городе появилось много вандальных изображений на стенах. Все они призывают к правде. Один из снимков я узнаю. Вчера меня приставили к стенке, чтобы создать контур фигуры. Отдалённо граффити напоминает Статую Свободы.

– Если Эдриан увидит, он надерёт Габриэлю задницу, – раздаётся у меня за спиной. Я сразу узнаю Дору. – Привет. – Улыбается она мне.

– Привет. – Отвечаю я. Она одна. Мне это кажется странным. – Что за Габриэль?

– Парень из нашего лагеря. Ему не нравится Эдриан. И он всячески пытается ему насолить. По закону, мы не должны делать того, что только подогревает бунты против правительства.

– Но почему ты так откровенная со мной?

Дора неприятно морщится и отводит взгляд.

– Я тебе уже говорила, что нам нужны такие люди как ты. И хотя Эд предпочитает набирать парней, я всё равно на своём уме.

Дора на минуту замолкает, предоставляя мне время обдумать сказанное. Я окидываю взглядом её одежду. На ней кожаная куртка и эластичные леггинсы, заткнутые в высокие ботфорты. Она явно куда-то собралась.

– Всё это так... подозрительно, – выпаливаю я.

– Что ты имеешь в виду?

- Мы здесь всего три дня, но за это время со мной случилось уже уйма всего.

– А разве так было не всегда? – Пожимает плечами Дора. Я чувствую, что она имеет в виду то, что настоящие события долгое время оставались под запретом разглашения. Живя в деревне, мы мало что знали о бунтах и повстанцах. Мы вообще ничего не знали о них!

Дора уже идёт на выход, но напоследок поворачивается и говорит:

– Если интересно ещё раз вляпаться в какую-нибудь историю, приходи сегодня в восемь в банковый квартал, но держись подальше.

– Обязательно. – Обещаю я. Задор этой девушки заразителен. Она растягивается в улыбке, мелькают её красные волосы, затем она выходит из здания.

Пепел летит с неба. Информация, долетающая до восточных районов Антарктиды, напоминала собой пепел. Мама всегда говорила, что отец погиб из-за невнимательности. Было темно, он не заметил позади своего экскаватора обрыва. Его машина упала в карьер. Я была мала, чтобы знать правду. Мама приберегла её только для Аарона – моего старшего брата. Я подслушивала их разговор на кухне, прячась за мешками с картошкой в кладовой. Мама плакала, посвящая брата в то, что узнала из слухов. Они долетели до неё как пепел.

Рабочим перестали платить. Отец участвовал в бунте вместе с остальными. Их бригадир смог раздобыть выцветшую парусину на барахолке. Из неё они сделали плакат.

Всех их расстреляли на месте. Плакат стал для них саваном.

Я долго думаю об отце. Проходит час, второй, третий. Я ловлю застаю себя, собирающей вещи в рюкзак. Баллончик с перцовой жидкостью, бутылка воды, плащ-дождевик, на случай если соберётся дождь...

Около четырёх ко мне заглядывает Клим. В актовом зале чрезвычайное собрание. Мы вместе чуть ли не бежим туда, – и когда мы научились передвигаться бегом? Нам объявляют о нововведении: в городе вводят комендантский час с девяти вечера. Теперь наши линзы будут пеленговать обо всех, кто до этого времени рискнёт не явиться в здании университета. «Наказание будет приведено в исполнение незамедлительно».

Клим бледнеет и в ужасе трёт веки. Боль пугает меня, но возможность доказать Эдриану и всей его шаке-лейке, что я ни лыком шита – меня заводит. Я мысленно прикидываю, успею ли вернуться до положенного срока. Оказывается, что банковский квартал всего в километре от универа.

В половину восьмого я выхожу на улицу и иду навстречу неизвестности.