Беспредел

- Слышь, что я говорю?

- А, чего? - Промаргиваюсь я, потому что слишком глубоко ушла в мысли. Эдриан знает своего отца намного лучше, чем кто-либо из жителей Антарктиды, и насмешка, которой он одарил робкое предположение капитана полиции - заставляет задуматься о настоящем моральном облике кандидата в президенты. А если Эдриан прав, и его отец расправляется с неугодными подчинёнными, предлагая им пустить себе пулю в лоб, чтобы они не надоедали ему?

Однако больше меня удивляет только то, как Эдриан по-свойски держится с полицейским. Короткий разговор не может пролить свет на то, кем работает парень из высшего общества, что смеет ставить себя на одну ступеньку с «сокрушителями».

- Что это за парень, на которого ты так таращишься? - Навязчиво спрашивает Клим. Судя по голосу, его это раздражает.

- Ты его не узнал? - Не могу поверить я.

- Неа. - Небрежно протягивает Клим, в то же время, щурясь в его направлении. - У меня зрение минус девять. Я не вижу дальше носа. Странно, что ты не заметила мои очки. - Он тычет пальцем в свои «лупы».

Я представляю себе, каково это жить вот так - практически без одного из чувств, путём которых ты постигаешь этот экстремально опасный мир. Клим странноватый, - ну и пусть, зато в его неловкости есть что-то очень по-доброму забавное, что вызывает доверие. Парень имеет приятную внешность (чего не заметишь сразу, ибо половину его лица скрывает густая чёлка и большущие очки); у него слегка вздёрнутый нос, пухлая верхняя губа, угловатая челюсть, гладкие, ещё не избавившееся от подростковой округлости щёки и золотая серьга в правом ухе.

Но потом я замечаю подвижки в группе сокрушителей и отвлекаюсь от рассматривания нового друга. Они расступаются, из кружка выныривают Эдриан и его пассия. Я, почему-то, без лишних доказательств присваиваю ей этот статус. Они направляются к нам.

Дверки лифта не торопятся сходиться. Я нервно жму ещё несколько раз на кнопку пятого этажа, игнорируя предложения Клима о том, чтобы подождать опоздавших. Парочка замечает это и ускоряется.

И как только между ними и лифтом остаётся метров пять, лифт закрывается, дёргается и начинает подниматься. А я цепенело пялюсь на собственное мутное отражение в металлических створках, где в щелочке, перед самым закрытием, застыло всего на миг обозлённое лицо Эдриана. Теперь он обязательно меня возненавидит. Определённо. Есть за что. Тащиться ему пешком со своей подружкой или ждать, когда мы выйдем на пятом, чтобы пустая кабинка вернулась обратно на первый.

И всё же в глубине души я очень рада этому. Оказывается, утереть кому-то нос - это так удовлетворяет нутро. Но меня тут же разбивает стыд: я всё ещё слишком маленькая, раз меня способны обрадовать детские шалости.

Мы взбираемся на пятый этаж и плетёмся к моей комнате. Клим ставит мой чемодан у дверей и поспешно удаляется на розыски новой комнатушки, которая пришлась бы ему по душе. Я скрещиваю пальцы: хоть бы мне повезло с соседками. Если попадётся сумасшедшая из фанклуба какой-нибудь хард-маталл группы или молодожёны-студенты, которые сейчас проводят медовый месяц прямо в этом номере, то мне лучше искать другую комнату. Интересно, как отреагирует на моё обращение девушка на регистрации? Скорее всего, наорёт - и это будет добрейшее, что она сделает со мной.

Уже стоя перед дверью, я слышу за ней девичий визг. Была ни была. Толкаю дверь...

И тут же попадаю в розовое царство. Напротив входа в ряд стоят три кровати, под квадратным, высоким окном. Две абсолютно одинаковые на лицо девушки в розовых платьях, со светло-сиреневыми волосами сидят на своих кроватях, которых не видно под нагромождением розовых, пурпурных, белых и красных подушек в форме сердца. На двух стенах - справа и слева - приклеены гигантские фотки узкоглазых парней (блондинов и брюнетов), и всякие символы на восточном языке вещают о чём-то, что мне не разобрать, в силу того, что я не изучала ни китайский, ни японский, ни какие бы то ни было другие языки. Я смекаю, что и эти тоже фанатки кей-поп культуры. Кровать посреди не занята. Но сильно примята. Я не исключаю, что они уже успели на ней поваляться. Или попрыгать под зажигательную электронную музыку, которая гремит из колонок их планшетов.

При виде меня девушки выключают музыку и радостно подскакивают на кроватях.

- Привет? Ты кто? - Спрашивает та, что справа. На её пухлых щёках чёрной тушью изображены маленькие следы кошачьих лап.

- Привет. Я Фредерика. - Отвечаю я и вкатываю в комнату свой багаж.

- Ух ты! Какое интересное имя. - Удивляется та, что спросила. - Меня зовут Кристина. А это, - она показывает в сторону другой девушки, - моя сестра-близнец Люстина.

- Приятно. - Улыбаюсь я. Окидываю глазами комнату. Про их имена того же сказать не могу. Лет пятнадцать назад каждые вторые родители называли этими именами новорождённых девочек. Сейчас тенденция к разнообразию.

Замечаю, что рядом с входом замерли голографические девушки в необычной одежде. Некий симбиоз школьницы и проститутки: серые мини-юбки со складками, белые чулки с кружевом и короткие, едва прикрывающие грудь блузки. Позы девушек символизируют о том, что их остановили прямо в разгаре танца.

- Заходи. Мы тут ролевую киношку крутим. - Приглашает меня Кристина. - Тебе нравится аниме? Хочешь, можешь и ты поучаствовать. Во время танца нужно вставать в подтанцовку, а когда включается песня то вот... - Она протягивает мне розовый, похожий на игрушечный, пластиковый микрофон, - нужно петь. Но мы так замаялись, что нам лень.

Они с сестрой оглядываются, и я сразу узнаю этот жест, в котором так много слов - их незачем произносить, потому что родная душа понимает интуитивно. Это напоминает мне о сестрёнке. Я не хочу, и боюсь думать о том, что её нет: её смерть это мой вечный - мой самый страшный кошмар, от которого я просыпаюсь по ночам иногда в холодном поту, иногда с криком... Мне снова и снова снится тот эпизод, в котором она подбегает ко мне, пряча намокшие от слёз глаза под тёмной, мокрой от пота, чёлкой, что липнет к её вискам и лбу, и от этого смешно завивается непослушными кудряшками. Она силится не заплакать, давится слезами, её пухлые, покрасневшие губы, подрагивают, с трудом застывая в приподнятом положении, чтобы выдать виноватую улыбку. Сестрёнка протягивает мне ручку и болезненно пищит:

- Я пальчик поранила... - Мне достаточно одного взгляда на предмет, которым она это сделала. Нож она ещё держит в левой ручонке, его ржавое тупое лезвие в крови... Меня начинает бить озноб.

Всегда - раз от разу - мне снится один и тот же сон о том проклятом летнем дне. Он самый страшный, и не потому, что я за ней недосмотрела, а потому - что всё время до её смерти я чуть ли каждую минуту обнадёживала малышку, что она поправится. Я смастерила ей куклу, набив её лавандой и мелиссой, чтобы головка не болела и появился стимул поскорее излечиться... Но этому не суждено было сбыться.

Моя сестра умерла от заражения крови.

Прожив как наяву самый чёрный эпизод и моей жизни, я быстро утираю тыльной стороной ладони глаза, делая вид, что в них попала крошка. На шее горит ожерелье из крупных разноцветных бусин, которое носила моя маленькая Ариана. Меня раздирает дикое желание приложиться к ним рукой - так делают верующие, переминающие пальцами чётки. Я приказываю себе повременить с этим: я не дома - давно не дома, я должна начать новую жизнь.

- Нет. Я не люблю аниме. Извините. - Бормочу я и начинаю перекладывать вещи из чемодана в тумбочку.

- Как? - Вскрикивает Кристина. - Ты даже ни разу не смотрела про Наруто? А «Корзинка фруктов»? «Рассвет Йоны»? «Ангельские ритмы»?..

- Можешь не продолжать. - Останавливаю я. - Нет, не смотрела. И даже не тянет.

- Это эпохальные сериалы! - Не отстаёт Кристина. Люстина её поддакивает и смотрит на меня глазами не менее напуганными. Я чувствую себя лишним звеном в крепкой генной цепи этого построенного на разнообразных фетишизмах мира. Что тут такого, если мне не нравятся мультфильмы с героями, у которых болезненно гиперболизированы черты лица. Эти гигантские глаза, острые вздёрнутые носы, странно покрашенные волосы... У Эдриана тоже были большие глаза. Так, всё, хватит!

- Не нужно мне объяснять. Я всё равно не понимаю...

- Ты ведь даже не смотрела, да? - Спрашивает с подозрением Люстина. Её ровные округлые брови с приклеенными к ним четырьмя шёлковыми бантиками светло-розового цвета сурово сдвигаются к переносице. Смотрится это диковато. Мода в городе бьёт все рекорды безумств.

- Ну да, и что?

- Вот! - Вскрикивают они в один голос. - Вот! Ты даже не знаешь, сколько всего упустила. Она ведь даже не знает, сколько всего упустила. - Обращается к сестре Кристина. Вопреки всякому смыслу в уголках её глаз сверкают, чище любого огранённого алмаза, слезинки, а губы влажны и подрагивают. - Это шедевр кинематографии! Я не позволю тебе так отзываться о культовых светочах зари кей-поп культуры. Короче, рассказываю, с чего нужно начать. Как новичок ты обязательно начни с...

Дальше я не слушаю. Пытаюсь абстрагироваться. Мне не интересны фильмы, которые навевают воспоминания о моей сестре. Она все аниме с малолетства пересмотрела. Мама каждую зарплату покупала ей по диску. Наша местная барахолка была завалена всякой всячиной - пыльной или покрытой характерной для антиквариата дрянью, что похожа на застывшую чёрную ушную серу. Другими словами, жестяные прилавки импровизированного рынка, который устроили в заброшенных доках, изобиловали «многовековой давностью», ибо, чем дальше от центра, тем крепче сидит в груди умение любить старину. «Благоговейное отношение к мусору» - сказали бы жители Теро или других крупных мегаполисов, как Акво, Аэро или Фламо. И скривились бы в противном «фи». Конечно, у нас другой фетиш - другой культ.

Отец однажды выдрал у старьёвщиков архаичный проигрыватель, и подарил Ариане на пятилетие, чтобы она могла смотреть свои бестолковые мультики. Тогда они меня и начали бесить: шуму от сражающихся героев было на весь дом, громче заливалась только сестрёнка, - как же она не прокомментирует момент, или не выкрикнет ободряющее «бей его!».

Просить о том, чтобы Кристина и Люстина замолчали, чтобы не ворошили прошлое - вне моих сил. Слишком страшно разрывать отношения с первыми же студентками. Ещё больнее только слушать их. Я сжимаю зубы до судороги в челюсти и креплюсь.

Ближе к полудню, когда я прослушала часовую лекцию о том, что такое культура востока, - я узнаю, что девушки учатся на факультете Восточных языков. Для меня это облом. Я так надеялась, что сошлась хоть с кем-то из своей группы, но увы. Одно радует - Кристина и Люстина тоже перваши, как и я.

В двенадцать по радиосвязи, к которой, оказывается, подключены все помещения универа, нас приглашают посетить учебное собрание в актовом зале, на котором нас познакомят со своими кураторами, а после разведут по аудиториям для «более подробной проработки воспитательных задач». Что скрывается за столь непонятной трактовкой, я лишь могу предполагать.

Я переодеваюсь в университетскую форму, заказанную на пошив ещё в начале лета (как же приятно снять одежду, которой касалась отвратительная рука таксиста), надеваю зауженные ярко-фиолетовые брюки, сверху пиджак, подпоясываю его двумя широкими ремнями: чёрным с серебряными вставками и золотым с цепями. Пиджак в отличие от брюк просторный, а ремешки и позолоченные запонки придают ему готический лоск. Ноги я втаскиваю в большие чёрные ботинки - тоже купленные заранее и по установленному фасону: они тяжёлые и немного давят над пяткой, поскольку ещё не разношены. Надо было летом бегать в них хотя бы до магазина и обратно, чтобы не так тяжко было теперь.

Но время упущено. А пластырь я не догадалась взять из дома.

Вместе с новоиспечёнными подружками спускаюсь в актовый зал. Он на первом этаже нашего университета.

В отличие от меня девушки знают об универе намного больше, поэтому мы без особых усилий находим большой и высокий коридор, ведущий в зал. Первое впечатление: это гигантская чёрная дыра в земле, с рядами сидений, уходящими вглубь, а мы на её краю. Поток студентов вталкивает нас внутрь. Девушки верещат и без конца оглядываются по сторонам в поисках своей группы. Поскольку они ещё никого не знают, - это я понимаю из разговора, - то лишь строят предположения и шутят о глупой, по их мнению, внешности отдельных студентов. Всё во мне протестует против того, что это позволяют себе высказывать те, у кого фиолетовые контактные линзы со звездоподобным рисунком вокруг зрачка, сиреневые волосы и прочая декоративная фурнитурой на лице и в причёске. Но, даже не смотря на это, Кристина и Люстина мне нравятся. Без них мне было бы гораздо скучнее.

На глаза то и дело начинают попадаться полицейские. А они что здесь делают? «Сокрушителей» так много и все они с такой пугающей подозрительностью осматривают каждого студента, что невольно начинаешь скукоживаться, словно улитка. Жалко, что у людей нет своего панциря - так было бы гораздо спокойнее. На фоне однородной массы «сокрушителей» выделяется один высокий офицер, который стоит под высокой сценой. Он сканирует зал глазами коршуна, свою каску держит подмышкой и что-то говорит по рации - что именно, мне не слышно за общим галдежом. У него чёрные длинные волосы, которые подсвечены сзади софитами как нимб, форма лица квадратная, брови чёрные и густые, кожа немного смуглая, и он очень высок. Без труда составит конкуренцию Эдриану.

Тут я вспоминаю, что даже не отправила сообщение маме, хотя обещала «звякнуть» ей, как только заселюсь. Второпях я нажимаю на зелёный камешек браслета и пишу на высветившейся на запястье розовой клавиатуре: «Мамочка, всё хорошо. Заселилась. Со мной две милые девчонки. Правда, они из другого факультета. Сейчас нас познакомят с кураторами»

Сообщение отправлено. Я отрываю глаза от клавиатуры и понимаю, что потеряла из виду близняшек.

- Чёрт.

Где теперь их найти? Шумная толпа перваков, напирающая сзади, заставляет меня шагать дальше: если бы не жёсткое ворсистое покрытие на покатом полу, то я, как пить дать, поскользнулась бы и съехала по нему в оркестровую яму, словно на банане. Не в пример скоростному болиду Формулы-1 - а быстрее него! В десятки раз быстрее!

Влекомая толпой, точно рок-музыкант, которого несут волны человеческого моря рук, я чуть ли не у самой сцены наконец-то замечаю свободное место прямо возле прохода, ныряю в ряд и зависаю задом над сиденьем...

И тут чья-то рука резко ложится на сидушку, давая мне понять, что место занято. Поднимаюсь взглядом к тому, кто не хочет делиться. О нет! Эдриан смотрит прямо на меня своими бирюзовыми глазами так, словно его только что осенила догадка.

- Ты!

- Я. - Пищу я в ответ.

- Занято. Проваливай отсюда! - Грубо выговаривает он и выпрямляется, словно в случае чего готов постоять кулаками за свободное место.

- Вот и хорошо! - Отвечаю я, и только после этого соображаю: может надо было сказать что-то порезче? «Нет, Фредерика, нам не нужно ссоры в первый же день».

Я разворачиваюсь и после двухминутного осмотра зала, нахожу Кристину и Люстину, машущих мне из глубины восьмого ряда.

«Ну конечно, - крутится у меня в уме одно соображение, - приберёг местечко для своей красноволосой. Почему же ты не зашёл к ней перед собранием? Теперь бедняжка будет рыскать в поисках тебя, дуралей».

Мысленный выговор Эдриану меня веселит и успокаивает. Но окончательно я перестаю нервничать только к середине мероприятия, когда скучные лекции из уст пожилых преподавателей о том, что представляет учебная жизнь, окончательно меня смарывают. Я зеваю и прикладываю руку ко рту, чтобы мой пофигизм не был так уж заметен. Эту ночь я практически не спала. Вчера я легла в девять, несколько часов тщетно пыталась себе представить свою будущую студенческую жизнь, мысли о ней хаотичным образом переплетались с картинками из прошлого, где было место нашему солнечному ранчо, засеянным пшеницей полям, морскому побережью, белым ракушкам, и моей крохотной семье из мамы, брата и сестры. Потом неожиданно зазвонил будильник, он поднял меня в три ночи. Я с горечью пожалела о том, что так и не заснула. Вылезла из-под одеяла - меня тут же пробрал озноб. Внизу зашаркала тапочками мама, значит, пошла на кухню, значит, готовит завтрак на нашу семью, чтобы мы сели на самолёт сытыми. Мы наскоро побросали в рот яичницу, запили её молоком и пошли одеваться. В пять мы уже поднимались по трапу самолёта. В девять уже были в Теро.

События сегодняшнего утра хмурыми отпечатками ложатся на моё настроение. Я чувствую, что меня снова так и тянет заплакать. Мне одиноко. И никакие новые знакомства этого не исправят. По крайней мере, первое время.

Мой браслет «джикает» на запястье. Сообщение от мамы. Быстро она. Прошла всего минута. Это означает только то, что она ждала от меня вестей и сидела как на иголках, а я позволила себе так скоро о ней забыть. Совесть переворачивается в груди.

«Слава Богу! А то я уж думала, что ты про меня не вспомнишь. Я уже скучаю. Впредь, постарайся писать почаще. Я же переживаю.»

Я тяжко вздыхаю: она как всегда права.

«Волнение сказывается». - Оправдываюсь я, хоть бы она поверила в это, потому что я не даю себе отчёт о том, что сама делаю. Когда вокруг всё кажется незнакомым, то глаза разбегаются, не зная за что зацепиться. И мысли тоже. Надо собраться. - «Прости. Больше такого не повторится. Обещаю.»

Мама быстро строчит ответ.

«Люблю. Жду вечерней связи. Отзвонись перед сном.»

«Спасибо.»

«И постарайся найти хороших друзей». - Напоследок пишет мама. Моё лицо растягивается в улыбке. Как бы далеко она от меня ни была, она всё равно за меня переживает. И от этого мне становится тоскливо. Я отправляю маме целующий смайлик и получаю такой же в ответ. Ну вот и всё: поговорили.

Собрание заканчивается тем, что на сцену приглашают кураторов всех групп. Затем они сообщают, в каком кабинете будут нас ожидать. Мы поднимаемся со своих мест и снова какое-то время толкаемся в проходе, чтобы выбраться из зала. Большинство студентов рослые, я вынуждено шарю глазами по их широким спинам с выпирающими из-под пиджаков лопатками; я маленькая, мне ничего за ними не видно - вот мой главный недостаток.

На этот раз я часто оборачиваюсь, чтобы не потерять из виду близняшек. Я услышала, что наши кабинеты должны находиться рядом. Это придаёт мне уверенности: я уже с кем-то знакома. К тому же мы делим одну комнатушку. Это уже лучше, чем ничего.

У сто двадцать второй аудитории я нахожу толпу ребят, ожидающих прихода куратора. Среди них маячит знакомая полноватая фигура. Клим. Он что-то усердно строчит на левом запястье, только у него голографическая клавиатура выделяется на коже жёлто-чёрным прямоугольником, словно это не клавиатура вовсе, а тату.

- Привет. - Подходя, здороваюсь я. Парень поднимает глаза на звук, долго щурится и, наконец, угадывает.

- Фредерика.

- Да, верно. - Отвечаю я с улыбкой. - Чем занят?

- Строчу письмецо маме. - С недовольством отвечает парень. - Уже шестое отправляю. А она даже не онлайн.

- Наверное, очень занята работой и не замечает. - Пытаюсь ободрить я.

- Нет. - Мотает головой Клим. Его русая чёлка на лбу качается в такт. - Скорее ублажает стряпнёй моего отчима. Сейчас по домашнему графику у нас обед. И пока она его не накормит, он не успокоится.

Я вижу, какие разные наши семьи, и всё же пытаюсь поддержать друга добрым словом.

- Но ведь родители тебя всё равно любят.

- Ага! - Прыскает парень и топчется на месте со смеху. Я растеряна. - Мать давно забыла, что у неё есть сын. Отчим зарабатывает неплохие деньги. Он директор фильмы, которая производит окна. Отличный заработок, учитывая, что зданий из стекла в городе намного больше, чем из бетона. Летом они отдыхали на море Уэдделла - Земля Палмера, знаешь? Меня оставили дома готовиться к экзаменам. Но это не первый раз, когда я оказываюсь лишним в их растянувшемся на года романтическом турне. Каждое лето у них для меня находится отмазка. Так что, сама понимаешь... - Он сокрушённо пожал плечами и уронил голову на грудь. - А у тебя как дела?

Я кивнула на запястье.

- Своей я уже отписалась.

Клим оживился, но тут же напустил на себя равнодушный вид.

- С мамой говорила, да?

- Угу.

- А как отец...

- Его нет. - Холодно отвечаю я - мне должно быть это безразлично (я знаю это неправильно, но просто... не хочу снова плакать). Вспоминать про это не хотелось. Не люблю, когда кто-то ворошит моё прошлое, но Клим один из тех, кто способен понять, ведь у него и самого проблемы в семье не меньше. - В полярную ночь на карьере вырубились фонари. Отец начал сдавать экскаватором назад, чтобы развернуться, но позади оказалась пропасть. Мне было десять.

- Это так плохо, когда кого-то любишь, но его уже нет в живых. Но ещё хуже, когда они живы, но ты им совершенно безразличен.

- Да брось ты свой пессимизм. - Я треплю паренька за плечо. Он одного со мной роста. Быть может, в глазах окружающих мы с ним выглядим забавно. Поэтому я даже не смотрю по сторонам. - Твои родители тебя любят. Просто они, наверное, не умеют это показывать.

- Если ты так думаешь, значит, ты совершенно не знаешь моих родителей. - Кисло отвечает парень.

«Может быть», - мысленно добавляю я, но вслух ничего не говорю. Наверное, для него было спасением поступить в самый большой и самый престижный университет во всей Антарктиде. Его мать устраивает свою жизнь и по тому, какими потрёпанными выглядят вещи её сына, понятно, что она давно забила на него. Парни очень редко бывают самостоятельными. Ни каждый тут же побежит покупать себе новую куртку, если у старой протёрся локоть. К тому же одет он не по форме: у парней должен быть чёрный костюм, тогда как у девчонок фиолетовый. Этих несоответствий его внешнего вида с окружающими хватает, чтобы понять - он не побеспокоился о заказе одежды.

Клим даже не обращает внимания на то, что я буравлю взглядом дырявые на коленях джинсы, замасленную у воротника майку и бежевую куртку из дерматина, которая везде потрескалась и, кажется, будто парень обмазал её илом, а он выпарился на солнце и вздыбился.

Мне его жалко, я отвожу взгляд только затем, чтобы увидеть, отчего вся группа пришла в ажиотаж и смотрит в даль коридора. Для этого мне приходится даже стать на цыпочки и вытянуться (я коротыш, метр шестьдесят мой рост и это очень мало). Внезапно мои глаза утыкаются на Эдриана, как человек у которого голубая кровь, он выглядит с иголочки: чёрный элегантный костюм с длинным пиджаком сидит на нём так же идеально, как и на его отце, подчёркивая все достоинства атлетической фигуры. Он идёт в сопровождении свой девушки и нашего куратора. Я запомнила его лицо, когда он ещё стоял на сцене: среднего роста, лет за сорок, с уже начавшей седеть бородой, которая тянется от уха, до уха и даже покрывает шею. Он брюнет, оттого густая борода напоминает шарф. На макушке проплешина в центре коротко обстриженных волос, и она отсвечивает блики, как только куратор проходит под очередной люстрой. В одежде он слишком старомоден: предпочёл белую рубашку и прямые чёрные брюки.

Я замечаю, как заискивающе преподаватель держится с Эдрианом. Тот явно не слушает его и больше уделяет внимание разглядыванию интерьера коридора. Мы его тоже не волнуем. Однако девушка по другую руку от Эдриана кивает куратору и внимательно его слушает. Или это только умный ход, чтобы оставить о себе хорошие впечатления?

И почему мне нравится думать о ней плохо? На вид она очень дружелюбна.

- Что? Что там? Куда все смотрят? - Отчаянно пытается добиться от меня объяснений Клим. Он уже и за локоть меня трясёт, но я не отвечаю. От одного вида Эдриана мне становится тошно. Он, конечно, симпатичный, у него красивая мужская походка (при каждом шаге правой ноги его левое плечо поднимается вверх, при каждом левом шаге - правое): спина ровная, грудь вперёд, и по тому, как он держится с окружающими понятно - что он знает, какое впечатление производит. Но если ещё и я удостою его своим вниманием...

Нет. Не дождётся.

- Куратор идёт. - Намеренно громко произношу я. - Вот всем и интересно.

Эдриан уже близко, поэтому он слышит мой подкол. Я задираю нос и демонстративно отворачиваюсь: чувствую, что сейчас он прожигает толпу своим недовольным взглядом (приятно, что я за ней не видна, однако это не исключает, что он может не узнать меня по голосу). Итак, один враг у меня уже есть. Кто следующий?