Потерянным

Сырые сумерки рассвета окрашивали всё в синие оттенки, темнота расползалась по укрытиям и углам, просачивалась сквозь решетки сточных канав, пряталась в тёмную воду рек и каналов.

Мой страх остыл, как недопитый чай, такой же тёмный, непроглядно мутный, он всё ещё был внутри, но уже не обжигал. Чем светлее за окнами, тем тусклее он становился. Обманчивость дня, ещё не растерявший силу Белых ночей его свет кажется непобедимым, но с каждым днем ночь отвоевывает себе щепотку мрака. Крепнет и густеет. Люди придумали сотню способов изгнать мрак, но он продолжает существовать где-то рядом. Терпеливо ждет возможности пересечь порог, потому что знает, свет — всего лишь гость.

Я глядела в окно на пустую улицу.

Старик насвистывал какую-то незнакомую мелодию, копошась за прилавком. Мне отчаянно захотелось домой. Я часто чувствовала себя одинокой, но в это утро горькое чувство было особенно сильным. Оно настигло меня за липким шатким столиком из красного пластика с затертой надписью «кока-кола», и слезы снова подступили к горлу.

Но кроме душившей жалости к себе, было ещё кое-что. Чувство беспокойства. Больше чем жалость, меня занимала тревога за Света. Пора возвращаться. Я попрощалась со стариком, он настойчиво пытался сунуть мне с собой какой-то пирожок, но я отказалась. Кусок в горло не лез.

Уже совсем рассвело, и на улицах появились первые прохожие, те, кто только встал, и те, кто ещё не ложился, смешивались в единый поток на эскалаторе в метро, и различить вторых от первых можно было только по едва твердой походке.

Я видела двух работников метро в черной форме, они ехали в общей толпе на несколько ступеней ниже и о чем-то тихонько переговаривались. Спустившись с эскалатора, я потеряла их из виду и поспешила к своей платформе.

Скользнув в знакомую арку, пересекла тихий двор и, оказавшись за железной дверью, вздохнула запах пыли и сырости. Я застыла. В полезном пространстве плотной взвесью стояла тишина. И я отчетливо слышала, как о ребра бьется сердце. Выяснить — вот что мне хотелось. Разобраться. Но вот в чем загвоздка, я не решалась сделать шаг. Одна часть тянула меня вверх по ступенькам, а другая уговаривала не торопиться, ни о чем не спрашивать, притвориться, что не догадываюсь. Может. это просто совпадение? Может, зря я надумываю себе? Не могут же призраки выглядеть так реально? Нужно было кое в чем убедиться, и я зашагала по ступенькам выше.

Свет сидел на подоконнике, прислонившись к раме. Теперь я разглядела его по-настоящему, и внутри всё сжалось, стоило нашим взглядам встретиться. Видимо, вопрос, который я несла через ночь, так явно отпечатался на лице, что Свет поначалу растерялся. И взгляд его заметался по стенам лишь бы не встречаться с моим, в котором плескалось «пожалуйста, скажи, что я ошиблась».

— Свет?

Он ответил долгим взглядом.

И губы его дернулись, от чего не заживающая ранка на нижней губе натянулась.

— Только я тебя вижу? Поэтому ты так удивился тогда, в первый день? — я не могу заставить себя произнести «ты мертв?».

Его взгляд потемнел, но тут же прояснился, и парень улыбнулся так, как, должно быть, улыбаются безнадежно больные, вынужденные говорить, что всё в порядке.

— Не только, но из всех, кто меня может видеть, тебе я был рад больше всего!

Значит, это правда. Я искала в нем признаки, которые могла заметить раньше, если бы поняла, что он призрак. Но ничего не видела. Свет понял мой взгляд и усмехнулся.

— Ищешь изъяны? Даже Тот, кто знает, что может видеть призраков, не всегда сразу отличает их от живых, поэтому таких часто считают сумасшедшими... А ты, очевидно, до этого никогда не видела призраков, так что разницу вряд ли заметишь...

Он улыбается, но выходит кривая ухмылка. Достает из кармана пачку, но, открыв её, со вздохом убирает обратно — осталась одна сигарета, бережет, думает, что теперь я не куплю ему сигарет.

— Прости, отдать за них не смогу...

— Забей, — меня интересует другое, — Как ты можешь пользоваться предметами, если...

Я запнулась. Если что? Мертв? Невидим?

К счастью, он не стал ждать, когда я закончу, и объяснил.

— Подношение.

Точно! Оставляя сигареты на подоконнике первый раз, я как раз об этом и подумала, но сделала это совершенно неосознанно...

— Ты помнишь, как это случилось?

Он как-то неопределенно мотнул головой.

— Мои воспоминания очень размыты, не помню, как это случилось. Но чем дольше здесь был, тем больше понимал, как это произошло... Думал, что умру, если она не придет, но не хотел умирать по-настоящему, понимаешь? Я жил глупо и так же глупо умер, я был пьян, и крыша была скользкая...

Свет опустил голову. Я не знала, как утешить парня, да и можно ли утешить.

— Ну и как там? Ну, на Той стороне.... Блин...

— Нуу как-то так, — он кивает в сторону унылых желтых стен двора. — Технически я не совсем на Той стороне... Ммм, как бы объяснить, тело моё всё... А вот сознание или душа ещё здесь... Это очень выматывает, тебя тянет в разные стороны, но сдвинуться с места не получается.

— И почему ты не... Ну знаешь, не ушел?

— Не могу...

— Тебя здесь что-то держит?

— Да... Пожалуй, я сам...

Мы молчим. Я пытаюсь переварить его слова.

— Как это?

— Помнишь, когда я спрашивал, почему ты не прекращаешь мучиться и ждать ответа от подруги, почему не гуляешь по городу и не наслаждаешься им?

Я кивнула.

— Ты сказала, что не можешь. Что это не дает тебе покоя, верно? У меня так же...

— Погоди, это же совсем другое!

— Я тоже так подумал, но чем больше размышлял об этом, тем больше приходил к мысли, что в сущности это одно и то же.

Он замолчал, и я не знала, стоит ли возражать. Были ли это одно и то же? Могут ли мысли о другом человеке удерживать на одном месте? Привязывать призрачный осколок души даже после смерти?

— Ты встретила свою подругу? — нарушил тишину Свет.

Я задумалась. Странно вышло, всё это время я искала несуществующего человека. Не понимаю, была ли эта дружба, я ощущала её очень явно, но что чувствовала та, кто называла себя Леной? Это не могло для неё ничего не значить, потому что в противном случае я выгляжу совершенно ничтожно. Я нашла её, выдуманную мной, вплетенную в каждый скол гранитной набережной, в каждый сырой вдох, в каждый блик на стекле, каждый прохожий носил её отголосок в своей тени. Красивой, уверенной в себе, интересной девушки, той, кем я восхищалась, чьей тенью мечтала быть. Её не существовало, и я ощущала страшное, опустошающее разочарование. Я ждала, что магия города осыплется потрескавшейся штукатуркой, но утро разгоралось в день, блики солнца играли на сгибах алюминиевых водосточных труб, а город продолжал стоять, дышать. Кого же я искала в этом городе? Я знаю, что Петербург навсегда оставил на мне мазок тусклой позолоты, так он отмечал всех, кто побывал в нем однажды, след, который навсегда сделает меня особенной для всех, кто никогда здесь не бывал. Я вспомнила свое отражение в грязном зеркале, даже в этом отражении, искаженном надписями и разводами, я видела, что во мне изменилось что-то. След, который я буду нести с собой с загадочной улыбкой, как тайну. Тайну о призраках и тенях, прячущихся во тьме и боящихся солнечного света.

— Нет, но я встретила кого-то более важного... Кстати, — я решила задать вопрос, который давно беспокоил меня. — А девочка, та, что играет на лестнице?

Свет поднял голову и кивнул.

— Она тоже.

— Такая маленькая... — выдохнула я. Даже зная, что дети тоже умирают, было тяжело свыкнуться с мыслью о том, что маленький ребёнок застрял на границе.

— Если бы она пережила ту весну, то сейчас была бы старенькой бабушкой. Она никогда не ела конфет и мечтала о двух вещах: поиграть с кошкой и съесть сладкую булочку... Помоги ей. Она единственная не оставила меня, когда я оказался здесь, а я ничего не смог для неё сделать...Даже другом был хреновым...

Свет опустил глаза и ковырял об пол отходившую на носке подошву своих грязных найков. Бессмысленное действие в его положении, мне вдруг захотелось прикоснуться к нему, почувствую ли я хоть что-нибудь. Небольшое сопротивление воздуха или холод, но стоило протянуть руку, как парень, вскинув голову, отшатнулся.

— Не надо! — взмолился Свет, наверное, тоже боялся, что не ощутит моего прикосновения.

Я присела рядом. Он достал сигарету и прикурил.

— У тебя есть ещё?

— Эта последняя, — он продемонстрировал пустую мятую пачку.

— Хорошо, дай мне, — он непонимающе уставился на меня, и я кивнула на пепельницу, и Свет осторожно положил тлеющую сигарету на край банки.

Я осторожно взяла её и обхватила губами фильтр, который только что был во рту у Света — единственное доступное нам прикосновение, которое мы можем ощутить.

Сизый дымок царапнул горло, и глаза заслезились, но я упрямо втянула горький воздух.

Свет, не отрываясь, смотрел на меня с нечитаемым выражением на лице. Сделав затяжку, я вернула дрожащими пальцами сигарету на ржавый консервный край, и Свет прикоснулся к ней осторожно и бережно. Хмыкнув, поднес её к губам и затянулся протяжно, с наслаждением, будто дышал самой жизнью. Я смотрела, как быстро тонкая папиросная бумага обращается в пепел. На душе потеплело от этой близости. Он видел меня, и это было так же важно, как и то, что я видела его.

— Ты хочешь уйти? — он кивает и смотрит сквозь пыльное окно на двор.

— Давай посмотрим сегодня закат? — предложила я, и его глаза распахнулись, парень напрягся, словно ждал подвоха. Столько раз он искал этой возможности, предлагал мне попытаться ему помочь освободиться. Если бы я знала, тогда ни за что не отмахнулась бы от него, но я не знала. Человеческая душа — глубокий колодец. Я улыбнулась. — Я обязательно приду!

Он кивнул и, глянув на ясный квадратик неба, тихо сказал.

— Погода отличная...

Свет докурил до самого фильтра, но, занеся окурок над банкой, вдруг помедлил, убрал его в мятую пачку, а пачку сунул в карман джинсов и посмотрел на меня, долго и очень внимательно, словно собирался как можно точнее запомнить. Внутри защемило от тоски. Все невысказанные слова прячутся в левом уголке рта... Так уж сложилось. Сначала они бьются птичками в грудной клетке, а не успевая выпорхнуть, застряв в искусственной улыбке или разбившись о плотно сжатые губы, тихо умирают в левом уголке рта. Почему именно там? Потому что в этом месте рождается та самая улыбка, сотканная из нежности и сожалений...

— До вечера... — беззвучно произносит парень, я знаю, что мне нужно его оставить одного.

Он ведь дождется меня? Не исчезнет прямо сейчас? Мне хотелось его обнять, коснуться руки, оставить на краю банки ещё сотню не выкуренных сигарет, не отпускать того, кто, сам того не сознавая, связал собой все воспоминания о Петербурге. Теперь в одном только названии этого города всегда будет Свет. Я очень хочу помочь ему, чтобы не мучился, не ждал ещё одного такого человека, который сможет увидеть его.

Я думала об этом, пока открывала ключом дверь квартиры, пока тихонько расшнуровывала кеды, кралась по коридору и стаскивала с себя пропахшую ночью одежду. Забравшись под одеяло, была слишком взбудоражена, чтобы заснуть. Столько мыслей и чувств крутились внутри, водоворотом утягивая меня в фантазии, что я, не выдержав, достаю телефон и набираю сообщение своей несуществующей подруге. Когда я, прежде чем отправить, перечитала всё, что вылила в несколько сотен знаков, злость и обида выдохлись, как газировка, в которой не осталось больше пузырьков, только тошнотворный привкус сахара. Мне вдруг стало неважно, прочитает она это или нет, и я стерла все так тщательно подобранные слова.

Вместо этого открыла через её профиль группу университета и под записью о вчерашней вечеринке написала:

«Всем привет! Вчера я помогала двум девушкам, одну из которых звали Валерия, сесть в такси около двух часов ночи, напишите мне, пожалуйста! Нужна ваша помощь!»

Вот теперь я чувствовала себя опустошенной, но это не было плохим чувством. Я всегда боялась его, а оно оказалось не горьким, как я представляла себе, и не вязким, оно было полым, пустым, как комната, из которой убрали всю мебель. Эта пустота не пугала, она странным образом успокаивала и упорядочивала всё внутри, давила на веки, заставляя их закрыться, наливала тело усталостью, и я провалилась в сон.