17 глава «Детям сигарету нельзя»
Лео усмехнулся — хрипло, почти по-стариковски, и этот звук, надтреснутый и сухой, разрезал стерильную тишину комнаты, как ржавое лезвие. Смех вышел пустым, мёртвым, лишённым всякого вкуса к жизни, точь-в-точь как эта роскошная камера, в которой он заживо гнил последние дни.
— Решил собаку выпустить прогуляться? — бросил он, даже не удостаивая Вальтури взглядом. Его голос звучал ровно, но в каждом слове сквозила ядовитая горечь. Он бил наотмашь, зная, что попадёт в самую уязвимую точку этого напускного контроля.
Нико резко обернулся. В его глазах вспыхнул ледяной, обжигающий огонь — смесь ярости и чего-то похожего на разочарование. Рубашка была почти застёгнута, но Лео заметил, как дрожат его пальцы, когда он впивался ими в пуговицу. Это была не слабость, это была подавленная жажда сорваться.
— Повтори, — процедил Вальтури сквозь зубы. Голос вибрировал от опасного напряжения. — Только ещё раз открой рот, Делаж, и ты не выйдешь отсюда больше никогда. Будешь сидеть тут, как пёс на привязи, пока не сдохнешь. Надоест смотреть на твою мину — выкину на помойку. Понял меня?
В лице Лео в одну секунду всё изменилось. Напускная дерзость осыпалась, как штукатурка со старой стены. Лицо побледнело, став почти восковым, а взгляд опустел, превратившись в два темных провала. Он не стал спорить. Не стал кричать. Внутри него просто что-то окончательно перегорело. Молча, словно подчиняясь какому-то внутреннему таймеру, он подошёл к своим вещам. Снял мягкую домашнюю кофту, в которой спал, и накинул простую серую толстовку. Движения были механическими, лишёнными грации. Натянул капюшон пониже, скрывая лицо. Обулся быстро, без лишнего шума, не затягивая шнурки слишком туго. Он не выглядел испуганным — он выглядел бесконечно уставшим. Той самой усталостью, которая приходит, когда человек осознаёт: от его воли больше не зависит ровным счётом ничего.
Дверь открылась с коротким, сухим щелчком, который отозвался в висках Лео пульсирующей болью. За порогом стояли двое — в чёрном, массивные, с лицами-масками. Охранники. Они не произнесли ни слова, просто синхронно двинулись следом, когда Лео пересёк черту своей тюрьмы. Нико шёл рядом, напустив на себя вид человека, который просто решил вывести младшего брата на утренний моцион. Но это была декорация: напряжение между ними было настолько плотным, что казалось, протяни руку — и порежешься о воздух.
Они шли по узким, бесконечным коридорам. Мимо проплывали закрытые двери, за которыми, возможно, скрывались такие же сломленные судьбы. Солнце, пробивавшееся сквозь высокие окна, не радовало — оно резало глаза, и Лео демонстративно отворачивался в тень. Он не чувствовал ни радости от того, что покинул комнату, ни предвкушения свободы. Только холод в животе.
У выхода их ждала машина. Тяжёлый чёрный зверь с глухой тонировкой — личный лимузин Харона, перевозящий тени. Один из охранников открыл дверь, и Лео скользнул внутрь без единого звука, забиваясь в самый угол кожаного сиденья. Нико сел следом. Дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным ударом, отрезая их от внешнего мира. Внутри пахло дорогой кожей, застарелым табачным дымом и тем самым парфюмом Вальтури, который теперь ассоциировался у Лео со вкусом пепла.
Машина тронулась, мягко качнув их тела.
Мотор гудел приглушённо, за стёклами мелькали улицы — серые, дождливые, чужие. Всё это напоминало документальный фильм, который Лео смотрел на перемотке. Тишина внутри салона была оглушительной. Лео сидел, прижавшись плечом к прохладному, вибрирующему стеклу. Он чувствовал себя призраком, которого везут на переработку.
— Куда мы? — наконец спросил он, просто чтобы убедиться, что его голос ещё звучит в этом мире.
Нико молчал. Он смотрел прямо перед собой, зажав в пальцах сигарету. Дым струился вверх, закручиваясь причудливыми спиралями. Его лицо было натянуто, как струна перед обрывом. Было видно: Вальтури сейчас на пределе. Каждое лишнее движение, каждый звук могли спровоцировать взрыв. Он боялся собственного гнева.
Лео медленно повернул голову к нему. Его взгляд был спокойным, почти безжизненным.
— Дай сигарету? — попросил он, протягивая руку.
Нико не шелохнулся. Только желваки на челюсти заиграли. Он продолжал смотреть вперёд, выдыхая дым в лобовое стекло.
— Детям сигарету нельзя, — бросил он холодно. В этом не было нравоучения — только колючее раздражение и какая-то странная, почти детская обида, которую он пытался скрыть за маской льда.
Лео ничего не ответил. Не стал спорить, не стал язвить. Он просто отвернулся обратно к окну. Мимо проносились фасады старых зданий, мокрый асфальт, витрины магазинов, в которых отражались люди. Счастливые, спешащие, живые люди, до которых ему теперь не было никакого дела. Он смотрел на них, как на обитателей другой планеты. В груди ворочался тяжёлый ком, а руки мелко, почти незаметно дрожали на коленях.
Нико резко бросил окурок в пепельницу и повернулся к Лео.
— Так и быть, — его голос стал официально-холодным. — Сегодня я тебя отпущу. Но есть условие, Делаж. Слушай внимательно.
Лео поднял голову, и в его глазах на мгновение вспыхнуло удивление, смешанное с недоверием.
— Какое ещё условие?
— Никому. Ни одного слова, — Нико подался вперёд, сокращая расстояние. — Если хоть одна деталь того, что было в этой комнате, всплывёт... если ты откроешь рот в полиции или перед отцом... Ты понимаешь, что это будет значить. Для тебя. Для твоих друзей. Для твоего будущего.
Вальтури едва заметно улыбнулся, но эта улыбка не затронула его глаз — там по-прежнему царила вечная мерзлота.
— Это твой последний шанс, Лео. Другого я не дам. Ты либо подчиняешься правилам игры, либо ничего.
Лео сглотнул. Горло саднило. Напряжение сковало мышцы так, что стало трудно дышать.
— Ты серьёзно? Просто высадишь меня?
— Очень серьёзно, — ответил Нико, и в его голосе прозвучала фатальность. — Думаешь так долго, будто у тебя действительно есть выбор.
Машина мягко затормозила у знакомых ворот. Особняк Делажей встретил их тусклым светом предутренних фонарей. Лео смотрел на родные стены, и они казались ему картонными декорациями.
— Наконец-то, — бросил Нико, глядя на часы.
Он вышел первым, подставив лицо холодному утреннему воздуху. Дождался, пока Лео выберется из салона. Парень стоял на тротуаре, пошатываясь, будто земля под ногами стала зыбкой. Нико подошёл к нему вплотную, почти касаясь грудью, и склонился к самому уху.
— Ты понял, что будет, если заговоришь? — его шепот был как укус змеи. — Но не забывай, Лео... я всегда рядом. Даже когда ты думаешь, что запер дверь своего дома. Я вижу тебя. Всегда.
Он развернулся и сел в машину, не оглядываясь. Дверь захлопнулась, и чёрный автомобиль бесшумно растворился в сером тумане улицы. Лео остался один. В тишине. Перед собственным домом.
Он медленно двинулся к дверям особняка. Тишина внутри была абсолютной. Никто не выбежал навстречу, не зажёг свет в холле. Никакого запаха еды, никакой суеты. Пустота.
Лео дёрнул ручку. Дверь открылась с привычным тихим стоном. В прихожей пахло пылью и застоявшимся воздухом, словно дом вымер вместе с его исчезновением. Он прислонился затылком к двери, закрыв глаза. Сердце колотилось где-то в горле.
— Лео?
Он вздрогнул всем телом. Из кухни вышла Клара — мачеха. На ней был помятый халат, в руке — чашка остывающего чая. Она выглядела растерянной и злой одновременно.
— Боже... — она поставила чашку на тумбу, её пальцы дрожали. — Где ты был? Где тебя носило столько дней?
Лео молчал. Он смотрел на её лицо — на эту смесь дежурной тревоги и раздражения — и не чувствовал ровным счётом ничего. Она была для него просто шумом.
— Мы думали... — она осеклась. — Я звонила твоему отцу. Он на переговорах, в отъезде, но я сказала ему, что тебя нет. Никто не знал, где искать! Полиция, учителя... Ты хоть понимаешь, какой это скандал?
— Я устал, — голос Лео был тихим, бесцветным. — Можно я просто пойду к себе?
Она хотела что-то возразить, её рот приоткрылся для очередной тирады, но она наткнулась на его взгляд — пустой, выжженный изнутри. Клара отступила, пропуская его.
Лео поднялся по лестнице, каждый шаг давался с трудом, будто на ногах были кандалы. Он открыл свою дверь. Комната встретила его безупречным порядком. Книги на полках, компьютер на столе, забытая на стуле футболка — всё стояло на своих местах, как застывшее мгновение из прошлой жизни. Но он сам в эту жизнь больше не вписывался.
Он сел на кровать, опустил лицо в ладони. Тишина дома давила на уши.
В руке он сжимал телефон — тот самый, который Нико небрежно бросил ему на колени перед тем, как высадить. Экран загорелся, освещая бледные пальцы. Лео судорожно открыл мессенджер.
Переписка с Вальтури была стерильно чистой. Ни одного сообщения. Никаких следов их встреч. Словно Нико стер само существование этих дней. Словно Лео просто приснился кошмар.
Он зашёл в чат с Мари-Клер.
«Ты где?»
«Мы волнуемся, Лео!»
«Учителя спрашивают про тебя каждый урок...»
Он листал вверх, и каждое сообщение от друзей казалось ему письмом из глубокого прошлого. Антуан, Венсан, Софи... Все они писали. Антуан был краток: «Если ты попал в дерьмо, просто скажи. Мы не дети».
Но Лео знал: они дети. А он — нет. Между ними теперь пролегла пропасть, заполненная запахом сигарет Нико и звуком закрывающегося замка.
Экран погас. Комната вокруг стала чужой. Эти стены больше не защищали — они просто ограничивали пространство. Лео чувствовал, как в горле першит от невыплаканных слёз, но глаза оставались сухими. Он просто лёг на кровать, не снимая толстовки, не снимая обуви, и натянул одеяло до самого подбородка.
Последнее, что вспыхнуло перед глазами — новый вопрос от Мари-Клер, пришедший прямо сейчас:
«Почему ты читаешь и молчишь? Лео, ты вернёшься в школу завтра?»
Он смотрел на мигающий курсор. Он не знал ответа. Он не знал, какая его часть способна вернуться туда, где ставят оценки и спорят о пустяках. Тот Лео, которого они знали, остался в той комнате, в руках человека, который «всегда рядом».