Готэм Снова Горит
Прошло пять месяцев. Пять месяцев непрерывных, изматывающих сессий, каждая из которых была битвой умов, словесной дуэлью, где Джером Валеска то приоткрывал завесу над своим безумием, то вновь прятался за маской обманчивой нормальности. Ханна Новак, несмотря на всё своё мастерство и выдержку, чувствовала, как эти месяцы вытягивают из неё силы. Он был как зыбучие пески: чем больше она пыталась вытащить его на твёрдую почву, тем глубже он затягивал её в свои искажённые рассуждения, всегда находя способ перевернуть её слова, использовать их против неё, намекая на её причастность к его "освобождению". Сессии были напряжёнными, но всегда проходили в относительно контролируемой среде кабинета. Казалось, он наслаждался этой игрой в слова, этот психологической борьбой.
Но сегодня был обед, и мир Джерома Валески расширился за пределы кабинета терапевта.
Ханна возвращалась из библиотеки, где изучала новые подходы к работе с особо трудными пациентами, когда её путь пролегал мимо столовой Аркхэма. Обычно это место было шумным, наполненным гулом голосов и стуком посуды, но сегодня царила странная, зловещая тишина. Она была настолько ощутимой, что Ханна замедлила шаг, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
Через стеклянную дверь она увидела это.
В центре столовой, на одном из столов, стоял молодой, худой парень по имени Дитрих. Его лицо было бледным и покрыто слезами, глаза молили о помощи, но никто из других пациентов не смел поднять голову. Они сидели, уставившись в свои тарелки, словно окаменев, боясь стать следующей жертвой.
А перед ним, с широкой, театральной улыбкой, стоял Джером Валеска. Он держал в руках поднос с едой, и его глаза, обычно либо безучастные, либо пронзительные в кабинете, сейчас горели зловещим, торжествующим огнём. Он не просто издевался – он устраивал представление.
Джером медленно, почти грациозно, наклонялся над Дитрихом, роняя кусочки грязной еды, которую он собирал с пола, прямо на его волосы и одежду. Затем он поднял стакан воды и вылил его на голову парня, заставляя его вздрогнуть от холодного прикосновения. Смех Джерома, обычно такой контролируемый и саркастичный в её кабинете, сейчас разносился по столовой, резкий и беззастенчивый. Он был диким, неприкрытым, эхом безумия.
— Смотри, Дитрих! — крикнул Джером, его голос был полон болезненного восторга. — Ты думал, что грязь — это плохо? Нет, нет, мой дорогой! Грязь — это всего лишь начало! А теперь… — он достал из кармана пакетик с чем-то мелким, похожим на крошки или песок, — …мы добавим немного блеска к твоему новому образу!
Он высыпал содержимое пакетика на голову Дитриха, и парень зажмурился, его тело дрожало. Остальные пациенты вжимались в стулья, их лица выражали ужас и отвращение, но никто не двигался. Персонала столовой, похоже, не было рядом — это было обычное явление во время обеда, когда их внимание ослабевало.
Ханна почувствовала, как её сердце сжалось от ярости и отчаяния. Это был не тот Джером, с которым она работала в стерильном, контролируемом пространстве. Это был тот монстр, о котором её предупреждали, тот хищник, который наслаждался страданием. И самое страшное, что он делал это с таким… удовольствием.
Она застыла у входа, её взгляд был прикован к Джерому, который, казалось, буквально расцветал в этой атмосфере боли и унижения. Он обернулся, его взгляд случайно скользнул в её сторону, и в тот же миг его глаза встретились с её.
Зловещая улыбка Джерома Валески расширилась, его взгляд наполнился тем самым блеском, который она видела в самом начале их встреч – блеском чистого, неприкрытого торжества. Он не смутился. Он словно ждал, что она увидит это. Это был его "катарсис", его "искусство", его "освобождение" – воплощённое в страданиях другого. И он наслаждался каждой секундой её реакции.