Под Маской Спокойствия
Джером Валеска повернул голову, и его глаза, лишённые вчерашнего безумия, встретились с глазами Ханны. В них не было ни ярости, ни триумфа, ни даже намёка на недавнее разрушение. Только глубокое, пугающее спокойствие и проницательность. На его лице появилась еле заметная, почти невинная улыбка, от которой по спине Ханны пробежал холодок. Это было неестественно, слишком идеально.
— Доктор Новак, — произнёс он, его голос был мягким, почти ласковым, без единой нотки вчерашней злобы. — Я рад, что вы вернулись. Я скучал по нашим беседам. И, кажется, у меня было достаточно времени, чтобы кое о чём подумать.
Ханна не дрогнула. Её рука, лежащая на блокноте, оставалась неподвижной, но внутри всё напряглось, ожидая подвоха. Она знала, что это спокойствие было маской, более опасной, чем любой его крик. Он не просто успокоился; он перегруппировался. Он готовился к новому этапу игры, и эта лживая безмятежность была его первым ходом. Она должна была ответить, но не дать ему повода для дальнейших манипуляций.
Она подняла взгляд, и её голос, хоть и прозвучал немного глуше, чем обычно, сохранил профессиональную нейтральность.
— И что же вы обдумали, мистер Валеска? — спросила Ханна, не отводя от него взгляда. В её тоне не было ни вызова, ни страха, лишь деловой интерес. Она отказалась играть в его молчаливую игру, не дав ему возможности растягивать паузу или наслаждаться её ожиданием. Она вернула мяч на его сторону, вынуждая его раскрыть карты.
Улыбка Джерома стала чуть шире, но всё ещё оставалась едва заметной. Он не спешил с ответом, словно наслаждаясь моментом. Его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на секунду дольше на её глазах, пытаясь прочитать то, что она тщательно скрывала.
— О многом, доктор Новак, — наконец ответил он, его голос оставался таким же мягким, но теперь в нём появилась еле уловимая стальная нотка. — О многом. О нас с вами. О ваших методах. И, конечно же, о Галоване.
Его взгляд стал острым, как бритва.
— Я понял, что вы правы. Он действительно использовал меня. И вы... вы просто сделали то, что должны были сделать, чтобы показать мне это. Я ценю вашу... искренность. Это редкость в наше время, не так ли?
В его словах не было ни грамма обиды, только леденящая, зловещая признательность, которая заставила Ханну почувствовать себя пойманной в ловушку. Он не был сломлен. Он не был побеждён. Он принял её удар, переосмыслил его и теперь использовал против неё, превращая её провокацию в инструмент для новой, ещё более опасной игры. Тишина в комнате снова стала давящей, но теперь она была наполнена не его яростью, а его расчётливым спокойствием.