Изнанка Шоумена
Когда Джером вновь вошел в кабинет, в нем чувствовалась та же непринужденность, но его взгляд был более проницательным, чем обычно. Он скользнул по Ханне, задерживаясь на её глазах, словно пытаясь прочитать её мысли после их последнего разговора. Он сел, развалившись в кресле, и его фирменная улыбка расцвела на лице.
- Доброе утро, доктор Новак, – произнес он нараспев, словно приветствуя не врача, а старого приятеля. – Я вижу, ты все еще здесь, не сбежала? Моя теория о 'критике, ставшем частью произведения', должно быть, не на шутку тебя зацепила.
Ханна ответила мягкой, но уверенной улыбкой. - Доброе утро, Джером. Конечно, я здесь. Я же сказала, я принимаю вызов. И твоя теория, как и многие твои мысли, весьма... провокационна. - Она отложила блокнот в сторону, полностью сосредоточившись на нем. - Сегодня я хотела бы послушать. Твои последние 'произведения' были достаточно экспрессивны, но я чувствую, что нам не хватает деталей. Что-то, что не вошло в официальные хроники.
Джером прищурился, его улыбка стала чуть хитрее. Он явно оценил ее подход. - Ах, ты хочешь эксклюзив? Ну что ж, для моего любимого критика, я готов приоткрыть завесу тайны. Что именно тебя интересует, доктор? Мои... детские шалости?
- Меня интересуют не 'шалости', а мотивы. Эмоции, – ответила Ханна, ее голос был ровным, но в нем звучал настоящий, неподдельный интерес. – Ты ведь знаешь, что я знакома с твоим... прошлым. Но файлы – это одно. А то, что происходит внутри – это другое.
Джером на мгновение замолчал, его взгляд стал отстраненным, словно он перенесся куда-то далеко. - Внутри, говоришь? - Он усмехнулся, но в этой усмешке промелькнула тень чего-то болезненного. - Ну что ж, тогда слушай, доктор. Ты знаешь, моя дорогая матушка... Она была ценительницей искусства, если угодно. Искусства самоуничтожения, хаоса, и, конечно, драмы.
Он начал говорить, и его голос, обычно полный маниакальной энергии, стал удивительно спокойным, почти исповедальным. Ханна слушала, не перебивая, наблюдая за каждым изменением в его мимике.
- Мой отец? Он был лишь мимолетным пятном на её холсте. Появлялся и исчезал, как призрак. Его не было рядом, когда я был ребенком. Никто не учил меня, что такое нормальный мир. Только её... шоу. - Он сделал паузу, его глаза потускнели. - Она пила. Постоянно. И эти 'гости'... Они сменялись, как декорации. Один уходил, другой приходил. А она... она просто ненавидела меня. Ненавидела каждое моё движение, каждый мой вздох. Могла сорваться из-за того, что я не так посмотрел на неё. Или просто потому, что я существовал. - Джером усмехнулся, и на этот раз в его усмешке была лишь горечь. - Знаешь, доктор, я никогда не знал, что такое любовь. Никогда. Только крики, презрение и эти... постоянные уходы и приходы. Любовь? Это слово для меня – пустой звук.
Джером подался вперед, его глаза теперь горели холодным огнем. - Ты читала в файлах, что я 'убил' её, когда мне надоело? Это правда. Но ты не читала, как она в тот день кричала на меня, потому что я посмел дышать слишком громко. Как она бросила в меня бутылку, которая разбилась об стену в сантиметре от моей головы. И в тот момент... я просто понял. Понял, что она не изменится. И что шоу должно было закончиться.
Ханна не шелохнулась. Она знала об этих фактах, но его личное, прочувствованное описание было куда более осязаемым, чем сухие строки отчета. Он продолжал, его голос звучал как монолог актера на сцене, раскрывающего свою трагедию.
- А потом... мой дорогой папаша, который так редко удостаивал меня своим присутствием, вдруг решил сыграть роль героя. Пришел, увидел, что я 'натворил', и, как самый заботливый отец в мире, указал на меня пальцем копам. - Джером рассмеялся, но это был горький, пустой смех. - Предательство, доктор. Это был его 'финальный аккорд' в моем детстве. И я не мог этого забыть. Никак не мог.
- Поэтому, когда мне представилась возможность, когда я 'работал' с Галаваном, – он произнес имя с легкой усмешкой, – я позаботился, чтобы мой отец получил то, что заслужил. Это было не просто частью плана, доктор. Это было... личной благодарностью. Мой собственный эпилог для него. Понимаешь? Моя жизнь – это не просто набор событий. Это... целая симфония возмездия.
Джером закончил, откинулся на спинку кресла, его взгляд был прикован к Ханне. Он ждал её реакции, её "критики" на эту новую порцию "искусства".
Ханна медленно кивнула. - Я понимаю. Это придает... определенный контекст твоим действиям. - Она посмотрела на него, ее взгляд был полон серьезности, но без осуждения. - Боль от предательства, гнев от постоянного унижения. Все это оставило глубокий след. И теперь ты используешь свой 'хаос' как способ... проявить себя? Или как защиту?
Внутри Ханна осознала всю глубину его эмоциональной пустоты, пропасть, где должна была быть любовь. Он не искал лечения, он искал что-то другое – подтверждение своей значимости, понимание своей тьмы. И она понимала: дать ему ту недостающую любовь, заполнить эту зияющую дыру – это была самая опасная ловушка из всех. Это была та линия, которую она не пересечет никогда. Её роль – понимать, анализировать, но не быть его спасителем или источником того, чего он никогда не имел. Это была ее собственная защита.
- Как способ быть собой, доктор, – ответил Джером, его улыбка вновь стала широкой. – Наконец-то. Ты начинаешь понимать. Ты видишь не просто безумца, а... художника. И это мне нравится. Очень нравится.
Сессия подходила к концу. Ханна почувствовала, как в её голове складывается новая, более полная картина. Он не просто безумен. Он – продукт невероятной боли и предательства, который нашел свою собственную, извращенную форму существования. И теперь, раскрывая эти слои перед ней, он не просто делился информацией – он вовлекал её, приглашал в самое сердце своей тьмы, проверяя, насколько глубоко она готова пойти. И Ханна понимала: этот "дружеский" разговор был самым опасным из всех.