7
В толпе голосов, в хаосе спасательной операции, когда грохот пуль утих, а тела врагов были выведены под руки, Рафаэля и Мариану проводили по коридору виллы в отдельную комнату на втором этаже. Широкие двойные двери с тяжёлыми ручками закрылись за ними. Тепло от лампы под потолком не пробивало той усталости, что ложилась на плечи обоих. Комната была просторной — светлый дубовый пол, кожаный диван, кресла, кофейный столик, аптечка на стене и мягкий запах древесины и виски.
Рафаэль опустился в кресло, измотанный, бледный, слегка подрагивающий от стресса и перенесённой боли. Мариана стояла рядом, её платье порвано внизу, волосы выбились из причёски, след на скуле наливался фиолетовым. Но в глазах — всё то же: стойкость, внимание к нему и лёгкая дрожь пальцев, которую она не могла контролировать.
Минута — и в комнату стремительно вошёл его отец. Граф де Сент-Клер, человек, чьё имя вызывало трепет даже у самых хладнокровных, с серебром на висках и строгим силуэтом, на секунду потерял всю свою внешнюю броню. Он остановился на пороге, и сердце Рафаэля дернулось.
— Рафаэль! — хрипло вырвалось у него, и он тут же подошёл, опустился перед сыном на одно колено, обхватив его лицо обеими руками. — Mon Dieu... ты жив. Ты цел. Господи... — голос у него дрожал, как будто он давно не позволял себе слабости, но сейчас — не мог иначе.
Рафаэль с трудом улыбнулся.
— Папа... всё хорошо. Уже всё позади.
— Хорошо? — он тихо рассмеялся сквозь волнение, покачал головой. — У тебя кровь на виске, ты еле сидишь. Они могли тебя убить! Они... — он не договорил, закрыл глаза на секунду, будто пытаясь проглотить ярость.
Мариана отступила на полшага, стоя чуть позади. Она не хотела вмешиваться в их момент. Это было слишком личное — этот взрыв эмоций, к которому Рафаэль явно не привык. Он часто говорил, что отец всегда строг, сдержан, даже холоден. Но сейчас перед ней был мужчина, который едва не потерял сына. И он больше не играл роль, он — был просто отцом.
Сент-Клер поднялся и, словно только в этот момент заметил её, перевёл взгляд. Его глаза были холодными, проницательными, как у стратега. И в то же время — исчерпывающе внимательными. Он медленно осмотрел её с головы до ног, оценивая каждый синяк, каждый надорванный шов на платье. Мариана ощутила, как по позвоночнику пробежал холодок, будто ледяная вода пролилась внутрь. Он смотрел так, как будто в нём боролись подозрение и благодарность, контроль и растерянность.
— Мариана, — сказал он медленно, голос всё ещё глуховат от эмоций, — я так понимаю...
Она кивнула, выдержав его взгляд.
— Верно, сэр. Всё так.
Он прищурился, будто сверяя её ответ с тем, что слышал до этого.
— Мне сказали... ты закрывала моего сына своим телом. От пуль.
Она молча кивнула. Сердце колотилось. Не потому что она боялась — а потому что он смотрел так, словно взвешивал на невидимых весах: кто она? союзник? угроза? иллюзия? И вдруг он опустил взгляд, на секунду отвернулся, подошёл к Рафаэлю, положил руку ему на плечо и произнёс на французском:
— Peut-être... je me suis trompé sur elle.
(Возможно... я ошибался на её счёт.)
Рафаэль слабо улыбнулся.
— Peut-être? C'est un miracle que je sois encore là.
(Возможно? Это же чудо, что я ещё жив.)
Граф глубоко вдохнул, глаза вновь вернулись к Мариане. Теперь в них не было прежней ледяной строгости. Он посмотрел на неё как человек, чей сын остался жив благодаря её мужеству. Он сделал шаг ближе, взгляд стал мягче.
— Спасибо, — сказал он наконец. — За то, что ты не ушла. За то, что стояла между ним и смертью.
Она ответила спокойно, но тихо:
— Я бы сделала это снова. Без колебаний.
Он молча кивнул, на мгновение задержал взгляд на ней. Пауза повисла в воздухе, как запоздалое благословение, и он повернулся к охране, что стояла у двери.
— Позаботьтесь о ней. Как о семье. Ни в чём не должно быть недостатка.
— Слушаемся, господин граф.
Секунда — и он ушёл, оставив за собой запах дорогого парфюма и невидимое облегчение. Сцена словно потонула в тишине. Мариана медленно выдохнула и только тогда почувствовала, как у неё дрожат колени.
Рафаэль, заметив её состояние, поднялся с усилием, подошёл ближе, обнял.
— Ты видела? — прошептал он. — Это был он. Настоящий он. Я думал, он не умеет чувствовать.
— А он умеет. Просто прячет, как и ты.
Он усмехнулся, склонившись к её плечу.
— Ты в порядке?
— Пока держусь. Но я не отпущу тебя даже на метр сегодня.
— И не нужно, — прошептал он. — Пусть охрана заботится о тебе, но моё сердце уже принадлежит тебе.
Они остались в комнате — два искалеченных, но живых человека, которые выстояли рядом. И в этом было больше близости, чем в сотне признаний.