некогда былое

Проведённые пять дней в наилучшей компании для Поттер пролетели со скоростью разогнавшегося гиппогрифа — стремительно, незабываемо и с лёгким ветерком в волосах. Казалось, только вчера она переступила порог дома Эвансов, а уже сегодня стояло утро последнего дня.

Эва сидела на крыльце с чашкой кофе, глядя на просыпающийся сад, и с легкой грустью осознавала, как быстро привыкла к этому уюту, к щебету птиц, к утреннему смеху Лили и доброй суете миссис Эванс на кухне. Петуния, к её удивлению, тоже перестала бросать колкие фразы — после той ночи она держалась отстранённо, но без привычной ядовитости.

Лили рассказывала подруге обо всём на свете. Миссис Эванс, как всегда, хлопотала у плиты, приговаривая, что нужно накормить гостью как следует перед долгой дорогой, и упрямо подкладывала Поттер ещё один блинчик — «для удачи». Мистер Эванс, в свою очередь, снова засыпал Эву вопросами о магическом мире, уже зная, что ответы её неизменно приносят ему радость и ощущение причастности к чему-то удивительному.

И вот, когда часы пробили полдень, из-за поворота послышался знакомый, уверенный рокот мотора. Эва тут же узнала его — тот самый низкий, бархатистый рык, который мог принадлежать только одному автомобилю в мире. Она вскочила с места, и сердце её забилось быстрее, смешивая радость от встречи с отцом и лёгкую, сладкую грусть от расставания с этим тёплым домом.

Тёмно-зелёный Ford Mustang Mach 1 плавно въехал на подъездную дорожку, сверкая начищенными хромированными деталями под лучами полуденного солнца. Флимонт, выйдя из машины, выглядел так, будто сам только что вернулся из долгого путешествия, — его лицо озаряла широкая, чуть уставшая, но искренняя улыбка. Он окинул взглядом сад, дом, и, увидев дочь на крыльце, тепло прищурился.

— Ну и вид у тебя, маленькая моя, — сказал он, подходя ближе и приобнимая Эву за плечи. — Сияешь, как начищенный галлеон. Видно, кормили здесь не хуже, чем в Хогвартсе.

— Пап, — рассмеялась та, уткнувшись носом в его плечо и вдыхая привычный запах дорогой кожи и бензина, — ты бы видел, сколько блинов мне скормила миссис Эванс! Я, кажется, прибавила пару фунтов.

Флимонт хмыкнул, оглядываясь на дом, и, заметив вышедшую на крыльцо миссис Эванс с полотенцем в руках, церемонно приподнял шляпу — жест, который он редко себе позволял, но для таких случаев делал исключение.

— Миссис Эванс, вы просто чудо! — сказал он с искренней благодарностью в голосе, направляясь к ней. — Моя дочь выглядит счастливее, чем я видел её за всё лето. Огромное вам спасибо за тёплый приём.

— О, что вы, мистер Поттер, — отозвалась миссис Эванс, слегка смущаясь, но явно польщённая. — Это нам было в радость. Эва — замечательная девушка, и мы будем скучать по ней. Вы уж заглядывайте к нам чаще, без всяких приглашений.

Завязалась лёгкая, непринуждённая беседа. Флимонт и миссис Эванс обменялись парой фраз о погоде, о саде, о том, как быстро растут дети, — говорили они с той лёгкостью, которая возникает только между людьми, чувствующими взаимное расположение. Мистер Эванс, вышедший им навстречу с газетой в руках, тут же включился в разговор, и вскоре они уже обсуждали достоинства местного яблочного сидра и особенности ухода за розами — темы, которые не требовали магии, но требовали души.

Лили, стоя чуть поодаль, улыбалась, глядя на эту сцену, и в глазах её блестели слёзы, которые она пыталась скрыть. Эва поймала её взгляд и подошла ближе, молча сжимая ладонь подруги.

— Не вздумай плакать, — тихо сказала она, шёпотом, который был слышен только им двоим. — Мы увидимся в Хогвартсе через пару недель, а это, знаешь ли, не целая вечность.

— Я знаю, — так же тихо ответила Лили, смаргивая. — Просто я привыкла, что ты здесь. Утро без твоего смеха на кухне — это не совсем утро.

Поттер крепче сжала её руку и улыбнулась.

— Тогда в Хогвартсе я буду смеяться громче, чтобы компенсировать, — пообещала она.

Флимонт, тем временем, заглянул в гостиную, где его уже ждали с чаем, и, обменявшись любезностями с хозяевами, неожиданно для себя согласился остаться на ужин. Это решение пришло легко — он чувствовал, что за столом Эвансов его встретили по-родственному, и отказываться от такого приглашения было бы неловко, да и не хотелось.

Миссис Эванс временно удалилась, вскоре по всему дому разнёсся аромат яблок, корицы и сдобного теста. Мистер Эванс пригласил Флимонта в гостиную, где они нашли общий язык с поразительной лёгкостью — обсуждали машины, садоводство и то, как трудно угнаться за молодым поколением, которое вечно куда-то спешит.

Ужин прошёл в атмосфере уюта и искренней теплоты. За столом царил смех: Лили и Эва переглядывались, обмениваясь шутками, Петуния, хоть и держалась отстранённо, но в какой-то момент даже позволила себе слабую, почти незаметную улыбку, когда Флимонт рассказал забавную историю о том, как Джеймс пытался зачаровать метлу, чтобы она сама подметала пол, и она взбунтовалась.

Когда часы пробили семь вечера, мистер Поттер, вздохнув, поднялся из-за стола и вежливо поблагодарил хозяев за чудесный вечер. Эва же стояла у дверей. Она обняла каждого: миссис Эванс — долго, с чувством; мистера Эванса — крепко, по-дружески; Петунии, на удивление, тоже пожала руку, коротко и с достоинством.

Лили вышла их провожать до машины. Она обняла подругу так крепко, что Эва на секунду задохнулась.

— Пиши, — сказала Лили шёпотом. — Как только доберёшься. Чтобы я знала, что ты жива.

— Обещаю, — так же шёпотом ответила Эва, касаясь губами её щеки.

Флимонт уже сидел за рулём, заведя двигатель, который мягко урчал, готовый к дороге. Поттер, бросив последний взгляд на дом, на тёплый свет в окнах, на фигуру Лили, стоящую у калитки с Милли на руках, забралась в салон. Она пристегнулась и, обернувшись, послала подруге последнюю улыбку.

Мустанг плавно тронулся с места, оставляя позади дом Эвансов, утопающий в зелени сада, и огонёк свечи в окне, дрожащий в такт её дыханию. Эва отвернулась к окну, вглядываясь в темнеющее небо.

***

Стоило машине остановиться, Эвтида буквально вылетела из неё, даже не дождавшись, пока Флимонт полностью заглушит двигатель. Она пронеслась по дорожке, подлетая к матери, которая уже стояла на крыльце, раскрыв объятия. Юфимия, с её вечной мягкой улыбкой и сияющими глазами, поймала дочь и прижала к себе так крепко, будто та отсутствовала не пять дней, а целую вечность.

— Я ужасно скучала! — выдохнула Эва, уткнувшись носом в плечо матери, вдыхая знакомый запах лаванды и дома.

Юфимия рассмеялась, гладя дочь по голове и покачивая её, как в детстве.

Из-за ее плеча показался взлохмаченный Джеймс, который, услышав её голос, явно решил не упускать момента. Он лениво опёрся о дверной косяк, скрестив руки на груди, и с наигранно-обиженным видом посмотрел на сестру.

— А мне, значит, привет не положен? — протянул он, приподнимая бровь. — Хотя бы из вежливости могла бы сделать вид, что рада меня видеть.

Эва фыркнула, выскользнув из объятий матери, и направилась к брату, на ходу закатывая рукава, словно собираясь дать ему сдачи.

— Джеймс Флимонт Поттер, — произнесла она с преувеличенной торжественностью, останавливаясь прямо перед ним. — Если ты сейчас же не обнимешь меня, я расскажу маме, что ты тайком брал её лучший мантильный шелк, чтобы зачаровать его на флаги для твоей матчевой компании.

Джеймс поперхнулся воздухом, а его глаза на мгновение расширились.

— Ты не посмеешь! — прошипел он, но в следующее мгновение повалился вперёд, схватив сестру в медвежьи объятия так, что она охнула и засмеялась.

— Скучал, — пробормотал он ей в макушку, почти неслышно, но Эвтида услышала и на секунду замерла, чувствуя, как в груди разливается тепло. Она ответила на объятие, крепко сжав его в ответ.

— Я знаю, — шепнула она, отстраняясь и шутливо щипнув его за бок. — Я в тебе тоже скучала, чудовище ты эдакое.

Из дома, громко мяукая и спотыкаясь о собственные лапы, выбежал Брауни. Увидев Эву, он в два прыжка преодолел расстояние и принялся тереться о её ноги, громко заявляя о своих правах на внимание, словно упрекая её за то, что она посмела исчезнуть так надолго.

— Брауни! — воскликнула Эва, приседая и почесывая его за ухом с такой нежностью, что кот тут же завёлся, как старый двигатель, наполняя двор раскатистым мурлыканьем. — Скучал? Скучал, да? Я тоже по тебе скучала, мой толстый бандит.

Флимонт, закрывая дверцу машины и направляясь к крыльцу, улыбнулся этой картине. Он подошёл к жене, обнял её за талию, легко поцеловал в висок.

В доме уже был накрыт вечерний чай — любимый напиток Юфимии, который она заваривала по особому рецепту, добавляя мяту и тонкий ломтик лимона. На столе стояла тарелка с имбирным печеньем, которое Эва обожала с детства, и ваза с цветами из сада. Кэнди, Люмьер и Брауни уже устроились на мягком диване.

Эва опустилась в своё любимое кресло, поджав ноги, и с наслаждением взяла в руки горячую чашку. Она оглядела гостиную: знакомый камин, семейные фотографии на стенах, потрёпанный плед на диване.

***

Платформа 9¾ гудела ровно и деловито, как хорошо отлаженный механизм. Тележки с сундуками грохотали по каменным плитам, совы недовольно ухали из клеток, родители выкрикивали последние наставления — всё это сливалось в привычный шум, от которого у Эвы слегка звенело в ушах.

Она стояла у колонны, прислонившись плечом к прохладному камню, и наблюдала за суетой с лёгкой отстранённостью. Брауни сидел на её чемодане и сверкал глазами на каждого проходящего мимо.

— В этом году СОВ, — заметил Флимонт, поправляя очки. — Не соскучитесь.

— Спасибо, пап, подбодрил, — отозвалась Эва, не глядя на него. — Теперь буду всю дорогу перебирать заклинания по трансфигурации.

Джеймс, услышав это, довольно хмыкнул:

— Мы с моими глубоко уважаемыми товарищами не позволим, чтобы этот год был скучным! — провозгласил он, театрально приложив руку к груди. — Я уже составил предварительный план шалостей на первые две недели.

Эвтида устало потерла переносицу, чувствуя, как уже начинает зреть головная боль. Она представила, как взбешённая Макгонагалл — сжатые губы, ледяной взгляд — идёт по коридору, сжимая в руках длинный пергамент с перечислением всех шалостей её брата. Снова.

— Мерлин, — вздохнула Юфимия, поправляя шарф. Она посмотрела на мужа с выражением усталой обречённости. — Чую скоро будет в нашем камине триста стопок писем.

Флимонт развёл руками, но в глазах его мелькнула усмешка.

— Я лишь надеюсь, что Макгонагалл не сляжет с инфарктом.

— Она меня любит, — беспечно заявил Джеймс. — Просто пока не признаётся.

Эва фыркнула и отвернулась, скрывая улыбку.

Поезд протяжно гуднул — низко, настойчиво, словно подгоняя.

Юфимия шагнула вперёд, притянула к себе обоих детей. Поочередно поцеловала каждого в макушку.

— Всё, бегите, — сказала она тихо, отпуская их. — И пишите.

Джеймс чмокнул мать в щёку, перехватил чемодан и уже через секунду скрылся в дверях вагона.

Эва задержалась на мгновение. Посмотрела на отца, на мать, на их чуть напряжённые плечи.

— Я присмотрю за ним, — сказала она коротко.

Юфимия улыбнулась, но ничего не ответила. Только кивнула.

— Давай, милая, удачи, — заключил Флимонт, после чего Эвтида всё-таки удалилась.

В вагоне было тепло. Воздух хранил знакомый запах старого дерева, угольной пыли и чего-то сладкого — вероятно, из соседнего купе тянуло шоколадом. Эва без труда нашла нужный вагон: голоса подруг доносились из конца коридора, перекрывая ровный стук колёс.

Она сдвинула дверь и вошла.

— А вот и она, — Лили подняла взгляд от книги и с лёгкой улыбкой захлопнула «Историю магии». — Мы уже начали строить предположения. Я считала, что ты затерялась среди сундуков. Марлин была уверена, что ты решила добираться до Хогвартса пешком — исключительно из любви к приключениям.

— А Мэри предположила, что тебя утащил тролль, — добавила Марлин Маккиннон, убирая за ухо выбившуюся прядь. — Но мы решили подождать ещё минут пять, прежде чем снаряжать спасательную операцию.

— Версия с троллем была самой убедительной, — заметила Мэри Макдональд, взглянув на Эву поверх очков. — Хотя бы потому, что от тебя пахнет углём, а Брауни выглядит так, будто пережил катастрофу.

Поттер тихо фыркнула и опустилась на сиденье рядом с Лили, снимая пальто. Брауни, не дожидаясь приглашения, ловко перебрался ей через колени и устроился рядом с кошкой Милли. Та лишь снисходительно прищурилась, но места не уступила.

— Тролля не было, — ответила Эва, приглаживая рукав. — Зато был отец, который перед самым отъездом счёл необходимым ещё раз напомнить мне о СОВ. И брат, уже успевший составить план, как не дать скучать всему Хогвартсу. На этом фоне тролль действительно показался бы менее утомительным вариантом.

— Джеймс в своём репертуаре, — с пониманием кивнула Марлин.

— А мистер Поттер, как всегда, прав, — заметила Мэри. — СОВ всё-таки не шутка.

— Спасибо, Мэри, — с мягкой иронией отозвалась Эва. — Именно этого мне и не хватало для полного душевного равновесия.

Лили тихо засмеялась и подвинулась чуть ближе, освобождая ей больше места.

— Не обращай внимания. Мы все и так знаем, что ближайшие месяцы будем жить между библиотекой, классами и ощущением надвигающейся катастрофы.

— Ты говоришь об этом слишком спокойно, — заметила Эвтида.

— Я тренируюсь, — невозмутимо ответила Эванс. — Паниковать начну позже. Ближе к экзаменам.

Поезд слегка качнуло, за окном медленно поплыли окраины Лондона, уступая место полям и редким деревьям. В купе на несколько мгновений воцарилась тихая, почти сонная уютность: шелест страниц, приглушённый гул голосов из коридора, равномерный перестук колёс.

Эва только успела удобнее устроиться у окна, когда в коридоре послышался знакомый скрип колёсиков тележки.

— Дорогие, не желаете сладостей? — раздался доброжелательный голос миссис Свити.

Дверь снова сдвинулась, и в проёме появилась полная ведьма с привычной тележкой, заставленной аккуратными рядами угощений. Шоколадные лягушки, драже Берти Боттс, лакричные палочки, котелки из шоколада, тыквенное печенье — всё это сразу наполнило купе ещё более густым, тёплым ароматом сахара и какао.

Марлин оживилась первой.

— Мне шоколадную лягушку и два пакета драже, пожалуйста.

— Конечно, милая.

— А мне котелок и лакричные палочки, — сказала Мэри, уже доставая монеты.

Лили на мгновение замялась, бегло взглянув на содержимое тележки, а потом спокойно произнесла:

— Только тыквенное печенье.

Поттер подняла на неё взгляд, но ничего не сказала сразу. Сама она выбрала шоколадную лягушку, пакет мятных жабок и небольшой кулёк сахарных перьев для дороги.

Пока миссис Свити складывала покупки, Эва незаметно достала кошелёк.

— И печенье тоже сюда, пожалуйста, — добавила она, прежде чем подруга успела возразить.

Лили тут же повернулась к ней:

— Эва, не нужно.

— Нужно, — так же спокойно ответила та, отсчитывая монеты. — Считай, что это вклад в твою способность пережить дорогу без трагедии.

— Я вполне могла купить его сама.

— Я знаю.

В голосе Эвы не было ни нажима, ни показной щедрости — только ровная, почти будничная уверенность, от которой спорить становилось неловко.

Эванс посмотрела на неё ещё секунду, затем лишь чуть улыбнулась.

— Спасибо.

— Не за что, — отозвалась Эва, забирая покупки.

Миссис Свити, явно довольная, передала девочкам сладости и двинулась дальше по коридору, снова предлагая угощения соседним купе.

Маккиннон тут же развернула свой пакет с драже.

— Что ж, — торжественно объявила она, — раз мы все в сборе и обеспечены сладким, предлагаю обсудить главное: кто из преподавателей в этом году первым доведёт нас до нервного срыва.

— Ты так говоришь, словно выбор велик, — заметила Макдональд, аккуратно ломая печенье.

— Он велик, — возразила Марлин. — Но фавориты, как всегда, очевидны.

Эва прислонилась плечом к стенке купе, держа в руках ещё нераспечатанную шоколадную лягушку. В тёплом купе, среди знакомых голосов, шуток и запаха сладостей, дорога в Хогвартс снова начинала казаться тем, чем была почти всегда: границей между летом и чем-то новым, ещё неясным, но неизбежно важным.

— Ставлю на Макгонагалл, — сказала Лили. — Не потому, что она жестока, а потому, что она ничего не забывает.

— А я — на Слизнорта, — откликнулась Марлин. — Если он снова начнёт собирать вокруг себя избранных, я не выдержу.

— Ты бы выдержала, даже если бы тебя заперли с Пивзом в чулане, — сухо заметила Мэри.

— Верно, но зачем доводить до крайностей?

Эвтида наконец развернула лягушку и чуть улыбнулась.

— Вы все неправы, — сказала она. — Хуже всего будет не преподаватели. Хуже всего будет осознание, что отступать уже некуда.

Марлин театрально застонала и откинулась на спинку сиденья.

— Нет, давайте всё-таки вернёмся к безобидным темам. Например, к преподавателям. Или к троллям.

Разговор ещё некоторое время держался на привычно лёгких, почти беспечных темах. Марлин с увлечением строила догадки о том, кто из преподавателей в этом году задаст больше всех эссе, Мэри сдержанно, но метко комментировала каждую её теорию, а Лили время от времени вставляла замечания, не отрываясь надолго от печенья и лежавшей у неё на коленях книги. Смех то затихал, то вспыхивал снова, и постепенно дорога растворилась в этом спокойном, уютном шуме.

За окном поля становились темнее. Свет клонился к вечеру, скользил по стеклу бледными полосами и медленно угасал, уступая место ранним сумеркам. Поезд шёл ровно, чуть покачиваясь, и в купе становилось всё тише — не от неловкости, а от той естественной усталости, которая приходит после долгой дороги.

В какой-то момент Марлин, до этого безуспешно пытавшаяся выиграть у Мэри спор о вкусе драже Берти Боттс, вдруг посмотрела на Эву внимательнее обычного.

— Ты сегодня какая-то непривычно тихая, — заметила она.

Эва, до этого смотревшая в окно, перевела взгляд на подругу и едва заметно улыбнулась.

— Просто устала.

Мэри слегка приподняла бровь, но ничего не сказала. Лили закрыла книгу и, как всегда, уловила то, что не было произнесено вслух.

— Это из-за Тайлера? — спросила она мягко.

В купе не стало напряжённо; скорее, тише.

Поттер не ответила сразу. Несколько секунд она смотрела на смазанный пейзаж за окном, где последние отблески дня уже тонули в серо-синем сумраке.

— Мы расстались в конце августа, — сказала она наконец спокойно. — Ничего драматичного. Просто... стало ясно, что дальше тянуть бессмысленно.

Марлин чуть нахмурилась.

— Он что-то сделал?

— Нет, — Эва покачала головой. — И, наверное, именно поэтому это даже неприятнее. Не было ни ссоры, ни причины, на которую можно было бы сердиться. Просто в какой-то момент оказалось, что мы оба говорим одно и то же из вежливости, а не потому, что действительно хотим это сказать.

Эванс смотрела на неё очень внимательно, с тем сочувствием, которое никогда не было навязчивым.

— Это всё равно тяжело, — тихо сказала она.

— Да, — согласилась Эва после короткой паузы. — Особенно когда все вокруг почему-то уверены, что если никто никого не предал и не устроил сцену, то переживать тут не о чем.

Мэри слабо кивнула.

— Иногда спокойное расставание хуже любого скандала, — заметила она. — После скандала хотя бы остаётся злость. А здесь — только пустое место, которое нужно чем-то заполнять.

— Спасибо, Мэри, — пробормотала Марлин. — Очень ободряюще.

— Я не обязана ободрять, — невозмутимо ответила та. — Я обязана говорить правду.

Это заставило Эву тихо усмехнуться.

— Всё не так страшно, — сказала она. — Правда. Просто немного... странно. Летом это казалось чем-то важным, а теперь я думаю об этом и не понимаю, почему так долго пыталась удержать то, что уже заканчивалось.

— Потому что отпускать почти всегда труднее, чем держаться, — ответила Лили.

Эва повернулась к ней и несколько секунд молчала, будто примеряя эти слова на себя.

— Наверное, — сказала она наконец.

Марлин осторожно толкнула её плечом.

— Значит, официально объявляем: Тайлер Мьюти недостоин твоего осеннего меланхоличного настроения.

— Марлин, — с упрёком протянула Лили.

— Что? Я серьёзно. Если уж страдать, то по чему-то действительно стоящему. Например, по отменённому ужину или проваленному экзамену.

— Или по тому, что ты опять перепутаешь расписание в первую же неделю, — сухо вставила Мэри.

— Это один раз было.

— Три, — напомнила Лили.

Снаружи темнота окончательно сгустилась. В окнах начали отражаться лица, полки, золотистый свет ламп и неясное движение купе. По коридору всё чаще проходили ученики, кто-то уже снимал с верхних полок мантии, кто-то звал друзей из соседних вагонов.

Вскоре поезд заметно сбавил ход.

— Ну вот, — сказала Лили, убирая книгу в сумку. — Почти приехали.

Марлин тут же оживилась и потянулась за мантией.

— Надеюсь, в этом году хотя бы не будет ливня. Я отказываюсь начинать учебный год с мокрых чулок.

— Природа, думаю, не станет учитывать твои пожелания, — фыркнула Поттер.

Она поднялась вслед за остальными и достала с сетки над сиденьем мантию. Брауни недовольно пошевелился, когда его пришлось взять на руки, а Милли, напротив, сразу проявила полное понимание ситуации и с королевским терпением позволила Лили усадить себя в переноску.

Поезд шёл всё медленнее. За окном уже можно было различить редкие огни станции, мерцающие в темноте. Где-то впереди раздался приглушённый свист, в коридоре стало теснее, шумнее, живее.

Эва застегнула мантию и на мгновение задержала пальцы на вороте.

Поезд мягко дёрнулся в последний раз, замедляясь у платформы, и за дверью купе уже разносились первые голоса, полные знакомого предвкушения.

Хогвартс был совсем близко.

***

Большой Зал приветствовал учеников своей грациозностью. Тысячи свечей парили в воздухе, отражаясь в золотых тарелках и кубках, а зачарованный потолок — бархатное чёрное полотно, усыпанное мерцающими звёздами, — создавал иллюзию, что над головой не каменный свод, а бескрайнее ночное небо. Гриффиндорский стол гудел голосами, столовые приборы позвякивали в предвкушении пира, а воздух, казалось, звенел от магии, смешанной с запахом жареного мяса, тыквенного сока и свечного воска.

Первыми за длинный стол завалились Джеймс и Сириус — шумные, взлохмаченные, с неизменными ухмылками на лицах. Джеймс немедленно принялся комментировать каждое движение первокурсников, сидящих в конце стола, а Сириус, хмыкнув, перекинул ногу через скамью и окинул Зал цепким, изучающим взглядом.

Римус и Питер подошли чуть позже. Питер, запыхавшись, плюхнулся рядом с Джеймсом и сразу потянулся за хлебом. Римус же задержался на мгновение, увидев Эву, и едва заметно улыбнулся уголками губ — их безмолвное приветствие, выработанное за годы дружбы. Поттер кивнула в ответ, и Римус, тихо ступая, занял место напротив Сириуса.

Сириус сидел с идеально беззаботным видом.

Он увидел Эву в тот же миг, когда она вошла в Зал — и сердце привычно пропустило удар. Поттер шла рядом с Лили, волосы чуть растрепались от ветра, щёки разрумянились после прохлады. Она смеялась чему-то, запрокинув голову,  Сириусу на мгновение стало трудно дышать.

В груди заныло глухо, привычно. Он уже научился не показывать этого. На первом курсе — когда увидел её впервые, смеющуюся над чем-то вместе с Джеймсом на перроне, — он решил тогда, что это просто симпатия. Потом — второй, третий, четвёртый. С каждым годом становилось только хуже, и Сириус, который привык брать от жизни всё, внезапно понял, что есть вещи, которые не берутся. Которые просто есть. Которые живут внутри тебя, как тихий, ровный огонь, готовый вспыхнуть от любого её взгляда.

Два года назад, когда она начала встречаться с Тайлером, Сириус впервые почувствовал, что такое настоящая, липкая, разъедающая изнутри ревность. Он ненавидел этот звук — её имя, произнесённое с придыханием другими, её руку, которую держал кто-то чужой. Но он не имел права. Он был Блэком, он был тем, кто никогда ни за кем не бегает, и уж точно не собирается выставлять себя дураком из-за того, что его лучший друг и её дружба — единственное, что он не хотел разрушать. Он скрывал это так тщательно, что даже Римус, наблюдательный и чуткий, ни разу ничего не заподозрил. Блэк  превратил эту боль в шутки, в подколы, в привычную маску наглого, беззаботного красавчика.

А несколько дней назад, в конце лета, он узнал от Джеймса — Эва и Тайлер расстались.

Сириус тогда стоял посреди гостиной, читая письмо и чувствовал, как земля уходит из-под ног. В груди сначала взорвалась дикая, необузданная надежда — такая острая, что перехватило дыхание. Но следом пришла холодная, злая трезвость: и что с того? Она не посмотрит на него. Она всегда видела в нём только друга Джеймса, часть компании, вечного задиру с фамилией, которая ничего не значит. Она смеялась с ним, спорила, иногда даже дралась из-за его дурацких шуток — но никогда, ни разу в её глазах не было того тепла, которое он так отчаянно ловил.

Он сжал зубы и выкинул надежду. Прогнал её, как ненужную слабость.

Сейчас, глядя, как она садится между Лили и Мэри в нескольких шагах от него, Сириус чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Он хотел подойти. Сказать что-то искреннее, простое — что она красивая, что он рад, что она здесь, что... Но вместо этого он повернулся к Джеймсу и, натянув привычную ухмылку, ударил его по плечу:

— Поттер, ты слышал? Слизеринцы уже поджали хвосты. У них новый капитан, говорят, ни о чем фактически. По блату.

Профессор Дамблдор наконец поднялся со своего места за преподавательским столом. Его длинная серебряная борода струилась на мантию, а глаза за очками-половинками осматривали всех.

— Добро пожаловать! — произнёс он, и голос его разнёсся по Залу без усилий, мягко и ясно. — Добро пожаловать в новый учебный год в Хогвартсе! Я хотел бы сказать несколько слов перед началом пира. Но, как вы знаете, я всегда предпочитаю краткость. Итак... — он театрально развёл руками. — Слова, которые я бы хотел вам сказать: мечтайте смело, действуйте честно и никогда не забывайте, что в этой школе вы всегда найдёте друзей — даже в самые тёмные времена.

Зал разразился аплодисментами, смешанными с одобрительным гулом. Дамблдор улыбнулся, сел и хлопнул в ладоши, приглашая пир.

На столе мгновенно возникли золотые блюда, ломящиеся от яств: жареные индейки, картофель, горы сосисок, тыквенный пирог и мисочки с дымящимся соусом и так далее. Рядом с тарелками материализовались кувшины с тыквенным соком и бутылки с шипучкой.

— Эй, хватит есть так много и быстро.

Голос Джеймса, хоть и сказанный беззлобно, заставил Питера, сидевшего до того молча и сосредоточенно поглощавшего гору тостов с джемом, настороженно поднять взгляд. Его щеки слегка порозовели, пальцы нервно сжали край тарелки.

— Не слушай их, Пит, ешь так, как тебе удобно, — мягко улыбнулась Эва, и её голос прозвучал для Питера теплым бальзамом после колкости товарища.

И только эта улыбка была способна перевернуть внутри Сириуса всё.

Эва улыбнулась, адресуя свои слова Питеру, но её взгляд на долю секунды скользнул по Сириусу, словно проверяя его реакцию. И этого оказалось достаточно. Эта мимолетная тень улыбки, уголки губ, дрогнувшие в знакомой, дерзкой усмешке — словно вспышка молнии, пронзила все нутро Сириуса.

***

Комната пятикурсниц Гриффиндора была освещена мягким мерцанием свечей, расставленных на тумбочках и подоконниках. Эва сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и грела ладони о кружку с ароматным кофе. За окном темнел Хогвартс — замок мерцал огнями, а вдалеке, у Чёрного озера, отражались звёзды.

Лили устроилась на полу, прислонившись спиной к кровати Эвы, и держала в руках кружку с брусничным чаем — пар поднимался тонкой струйкой, смешиваясь с запахом воска и сладостей.

Марлин и Мэри оккупировали постель Эвы, устроившись на ней с максимальным комфортом: Марлин полулежала, подложив под спину подушку, а Мэри сидела по-турецки, аккуратно раскладывая перед собой пакет с шоколадными драже.

Вокруг на покрывале были разбросаны сладости: несколько шоколадных лягушек, пакет с мятными леденцами, надкушенное тыквенное печенье и почти пустая коробка конфет «Берти Боттс».

— Маккиннон, — сказала Эвтида, не оборачиваясь, но голос её звучал с лёгкой, чуть ленивой угрозой. — Только попробуй накрошить мне на постельное бельё. Я тебя лично превращу в жабу и пошлю на уроки к Слизнорту.

Марлин, до этого тянувшаяся за очередной конфетой, замерла на полпути, изобразила глубокую обиду и положила руку на сердце.

— Как ты можешь так со мной, Поттер?

Эва лениво повела плечом, не оборачиваясь, но в голосе её проскользнула усмешка:

— Очень просто. Смотрю на тебя, вспоминаю, что ты в прошлом году умудрилась заляпать чернилами мою лучшую мантию, и желание превращать тебя в земноводное становится почти физической потребностью.

— Это был несчастный случай! — возмутилась Марлин, но всё же аккуратно положила конфету обратно в пакет. — И потом, я же предлагала тебе свою мантию взамен!

— Твоя мантия была вся в дырках от твоего же эксперимента с заклинанием расширения, — напомнила Лили, не поднимая глаз от кружки.

— Так я же пыталась сделать её удобнее!

Лили усмехнулась:

— Получилось не очень.

Марлин театрально закатила глаза, но спорить не стала — правда была на стороне подруг.