Глава 1: Гостья.
Флимонт и Юфимия Поттер, благословленные успехом зелья "Простоблеск", достигли финансовой независимости, позволяющей им вести комфортную жизнь. Однако, за блеском их достижений скрывалось глубокое желание, которое оставалось неудовлетворенным — желание стать родителями. Годы, проведенные в консультациях с лучшими врачами и целителями, не приносили никаких результатов, и с возрастом надежда постепенно угасала.
Неожиданное известие о беременности Юфимии стало настоящим чудом, искрой света в поздние годы их жизни. Радость Поттеров была безграничной, наполняя их дни ожиданием и надеждой. 27 марта стало днем двойного благословения: в 05:15 родился Джеймс, унаследовавший темные кудри и карие глаза отца, а пятнадцать минут спустя появилась на свет Эвтида, рыжеволосая девочка с глазами цвета ночи — наследство от прабабушки.
Внешние различия отражали и разницу в характерах. Джеймс был энергичным, порывистым, иногда робким, а Эва — более спокойной и рассудительной. Ее ум был любопытным, она любила читать, погружаться в размышления, даже если речь шла о детских сказках.
Первые восемь лет жизни Эвы были наполнены здоровьем и радостью. Но однажды вечером, во время обычной семейной прогулки, случилась катастрофа. Эвтида внезапно потеряла сознание, ее тело охватил жар, дыхание стало прерывистым и слабым. Целитель вынес вердикт: юная Поттер унаследовала редкую генетическую болезнь, которая будет проявляться раз в восемь лет, повергая ее организм в кризис.
Неделя, проведенная Джеймсом у постели Эвы, стала переломным моментом. Молчаливая преданность брата, его непоколебимая вера в выздоровление сестры, сплотила их узы в нечто нерушимое. Флимонт и Юфимия поняли, что Джеймс и Эва — не просто брат и сестра, а две половинки одного целого, связанные нитью, которую невозможно разорвать.
Детство Джеймса и Эвы было наполнено любовью и заботой. Они ни в чем не нуждались, но главным богатством были их отношения друг с другом. Флимонт и Юфимия видели в них отражение своей собственной любви и надеялись, что эта связь поможет им преодолеть любые трудности.
Магловская школа, в которой они учились, стала для Поттеров испытанием на прочность. Джеймс, озорной и харизматичный, быстро завоевал популярность, становясь душой компании. Эва, более сдержанная и вдумчивая, держалась в стороне, предпочитая общество книг и размышлений. Её острый ум и способность к анализу выделяли ее среди сверстников, но ей было трудно найти настоящих друзей, способных понять ее глубину.
Когда им исполнилось одиннадцать, они с нетерпением ждали письма из Хогвартса. Оба были зачислены на факультет Гриффиндор, где нашли новых друзей и почувствовали себя частью чего-то большего. Хогвартс стал их вторым домом, местом, где они могли развивать свои таланты и раскрывать свой потенциал.
***
Вечер. За окном бушует ветер, и слышен его гул, словно он пытается ворваться в уютную атмосферу квартиры. Эва сидела на диване в гостиной, поглощённая чтением книги. В другой руке она держала кружку ароматного кофе, насыщенный запах которого наполнял всю комнату, создавая атмосферу уюта и спокойствия.
Широкие мягкие диванные подушки обрамляли её, позволяя ей удобно устроиться, а её рыжие волосы струились по плечам, словно огненные языки, ловящие свет лампы, расположенной рядом. Они осторожно касались белой футболки, которая подчеркивала её хрупкую фигуру и придавала образу лёгкость. Отличные чёрные брюки гармонировали с верхом, создавая ощущение свежести и простоты.
На губах Эвы играла ухмылка, тонкая и загадочная, словно она вот-вот откроет какой-то секрет книги или вспомнит что-то смешное. В этот вечер мир вокруг неё словно замер, и живая буря за окном лишь подчёркивала её внутреннее спокойствие. Она чувствовала себя в безопасности, укутанная в тепло своего домашнего уюта.
Рядом, свернувшись калачиком на мягком ковре, спал её пушистый кот Брауни. Это был маленький британский кот с коричневой шерстью, с округлыми глазами, полными доброты и легкой озорности. Подвижный и любознательный, он всегда стремился оказаться рядом с Эвой в моменты покоя. Его короткая шея была обрамлена белым ошейником с ярким серебряным бантом, который придавал ему очарования. Брауни тихо посапывал, время от времени подкидывая мягкие лапы в воздух, словно он гулял во сне по бескрайним полям и лесам. Его доверчивый вид только подчеркивал уют этой вечерней сцены, полного спокойствия и домашнего тепла.
— Так-так, — послышался голос Джеймса за спиной. — Очередной сопливый романчик?
— Иди ты, Джим, людей нельзя так пугать ! — вскрикнула Поттер, когда капли кофе брызнули ей на штаны. — Тебе придётся стирать мне брюки.
Джеймс усмехнулся, устраиваясь рядом.
— Ты завтра к Лили в гости же, да?
— Так, — кивнула Эва, потянувшись за стопкой бумажных салфеток, чтобы вытереть кофе. — Тебе повезло,что не светлые. Зубами бы драил.
Поттер закатил глаза, цокнув. На его лице появилась хитрая улыбка. Эва знала его, как свои пять пальцев : это связано с Лили.
— Нет,со мной нельзя.
— Ну почему ? — Джеймс драматично положил руку на грудь в том месте, где находилось сердце. — Принц Джеймс Великолепный страдает, а принцесса Лили Бесподобная должна его спасти.
Эва покачала головой, делая глоток кофе.
— Не устраивай драму, Джимми.
Джеймс раздраженно скрестил руки на груди.
— Почему я не могу пойти с тобой? Ты боишься, что я ее очарую ?
Поттер прыснула от смеха, едва не подавившись напитком. Перевела взгляд на брата.
— Это все очень весело, конечно, но, как минимум, тебя туда никто не звал.
— Тем более, — невозмутимо заявил Джеймс, — я люблю появляться там, где меня не ждут. Это добавляет моему образу загадочности.
— Это добавляет людям седины, — поправила Эва, комкая салфетку и прицельно кидая её брату в лоб.
Поттер поймал снаряд с оскорбительной лёгкостью и ухмыльнулся
— Ну Эва, — протянул он, придвигаясь ближе. — Я буду тихим.
Эвтида медленно повернулась к нему.
— Ты?
— Да.
— Тихим?
— Абсолютно.
— Джим, ты однажды опрокинул вазу, просто слишком эмоционально сказав "добрый вечер".
— Во-первых, ваза стояла подозрительно близко. Во-вторых, у меня выразительная душа.
Эва фыркнула.
— У тебя выразительное всё. Особенно желание что-то набедокурить.
Парень театрально вздохнул и откинулся на спинку дивана.
— Ладно. Допустим. Гипотетически. Чисто в теории. Если бы я случайно оказался неподалёку от дома Лили...
— Нет.
— ...и случайно зашёл бы...
— Нет.
— ...и случайно принёс бы цветы...
— Лили не любит, когда ты "случайно" приносишь цветы. Она в принципе тебя не выносит. Помнишь что было в прошлый раз? Когда цветы по ошибке доставили Петунье?
Джеймс оскорблённо выпрямился.
— Зато я выставил себя хорошим парнем.
— Перед девушкой, которая презирает магов?
— Детали, лисичка. Ты цепляешься к деталям, потому что боишься силы моей любви.
Эва устало потерла переносицу.
— Я боюсь силы твоей глупости. Это более насущная угроза.
Поттер расплылся в улыбке.
— Значит, всё-таки признаёшь, что сила есть.
— Джим.
— Хорошо, хорошо, — он поднял руки в знак капитуляции. — Тогда у меня новый план.
Эвтида подозрительно прищурилась.
— Меня уже пугает формулировка.
— Ты едешь к Лили, как и собиралась. А я...
— Нет.
— Но ты ещё не дослушала.
— Мне и первой строчки достаточно, чтобы вызвать мракоборцев.
Брат проигнорировал.
— А я появляюсь позже, очень элегантно, очень кстати, очень...
— ...очень через окно, как в прошлый раз?
Он кашлянул.
— Это была вынужденная мера.
— Ты перепутал окна.
— Зато познакомился с их котом.
— Это был не кот, Джим. Это была такса.
На секунду воцарилась тишина.
— Ну, — наконец сказал Джеймс, — в темноте у неё была кошачья энергетика.
Эвтида закрыла лицо ладонью.
— Мерлин, Лилс права, тебе нужен поводок.
— Если его будет держать она, я не против.
— Фу.
— Не фу, а романтично.
— Фу романтично.
Поттер подался вперёд и заговорщически понизил голос:
— Слушай, а если ты просто... невзначай упомянешь обо мне?
— Зачем?
— Чтобы подготовить почву.
— Для чего? Для очередного твоего героического появления с растрёпанными волосами и лицом человека, который пять минут репетировал остроумную фразу, а потом всё равно сказал какую-нибудь чушь?
Он задумался.
— Звучит, как рабочий план.
— Это звучит, как диагноз.
Джеймс драматично уставился в потолок.
— Никто не понимает мук влюблённого мужчины.
— Лилс понимает. Именно поэтому и не пускает тебя на порог.
— Жестокая ты, лисичка.
— Зато честная.
— Это худший вид жестокости.
Эва допила кофе и поставила кружку на стол.
— Слушай сюда, Ромео с дефицитом самосохранения. Завтра я еду к моей Лилс одна. Одна — это без тебя, без твоих "случайны" серенад под окном и без совы с письмом размером в простыню.
— Между прочим, письмо было очень хорошим.
— Оно начиналось со слов: "Если бы моё сердце было квоффлом..."
— Отличное начало!
— ..."то только ты могла бы забить им победный гол".
Джеймс с гордостью кивнул.
— Идеально.
— Лили сказала, что после такого хочет забить гол уже тобой.
Он мечтательно улыбнулся.
— Значит, она всё-таки представляет нас вместе.
— Ты безнадёжен.
— Зато последователен.
Поттер встала с дивана, собрав пустую кружку и остатки салфеток.
— Если ты завтра попытаешься увязаться за мной, я предупрежу Лилс заранее.
— И что она сделает? — с вызовом спросил Джеймс.
Эвтида мило улыбнулась.
— Подготовится.
Джеймс побледнел.
— В смысле... морально?
— В смысле с палочкой.
Он помолчал, потом тяжело вздохнул.
— Ладно. Хорошо. Я не пойду.
Эва остановилась и подозрительно посмотрела на него.
— Правда?
— Конечно, — слишком быстро ответил он. — Я взрослый, разумный человек. Уважаю чужие границы. Умею принимать отказ. Спокоен, зрел и вообще образец самообладания.
Эва прищурилась ещё сильнее.
— Почему у меня ощущение, будто ты уже придумал что-то ужасное?
— Потому что ты меня любишь и веришь в мой потенциал.
— Я верю в твой потенциал только тогда, когда речь идёт о катастрофах.
Джим поднялся и с самым невинным видом направился к двери.
— Ну всё, я пойду.
Эва застыла.
— Джим.
Он обернулся с рукой на ручке.
— Да, моя любимая сестрёнка?
— Если завтра я увижу тебя хоть в радиусе мили от дома Лили...
— То?
Она ласково улыбнулась.
— Мои брюки всё-таки придётся драить. Зубами.
Джеймс задумчиво кивнул.
— Жестоко. Но справедливо. Хотя, знаешь, ради любви...
Эва взяла со стола вторую кружку.
— Вон.
— Уже ухожу! — моментально отскочил он, подняв руки. — Но история всё равно запомнит меня как героя!
— История запомнит тебя как идиота!
— Великие люди часто непоняты в своё время!
Эва поднялась по лестнице, держа на руках своего пушистого кота Брауни, который, казалось, был не против уютного укрытия в её объятиях. Он смиренно устроился, потянувшись на её плечах, и замурлыкал, наслаждаясь теплым дыханием хозяйки.
Комната Эвтиды была тем укромным уголком, где гармонировали её мечты и увлечения. Она открыла дверь и вошла внутрь, включив свет. Помещение, оформленное в светлых тонах, мгновенно окутало её атмосферой спокойствия и уюта. Стены были выкрашены в нежный голубой цвет, создавая иллюзию небесной безмятежности. Этот цвет приносил в комнату свежесть, как будто здесь всегда витали легкие морские бризы.
На стенах висели плакаты её кумиров: The Beatles, Scorpions, Элвис Прессли, Kiss, а также Мэрлин Монро.
С левой стороны находилась большая кровать, заваленная множеством ярких подушек разных форматов и цветов. Эва иногда находила удовольствие, засыпая среди этих мягких облаков, которые так и манили к уютным объятиям. На стенах подряд выстраивались картины, которые рисовала её мать. Среди них были размышления о лете, всплесках моря и густых лесах, которые она так любила.
Удобный письменный стол находился у одного из окон, с видом на собственный балкон. Он был завален разными канцелярскими принадлежностями, открытыми книгами и блокнотами, заполненными идеями и зарисовками. Стол, выполненный из тёплого дерева, был её местом творческого вдохновения и местом начала многих приключений. Рядом с ним стоял стул с высокой спинкой, обитый мягким материей, на котором она проводила часы, погруженная в свои мысли и наработки.
Окно выходило на тот самый балкон, завуалированный яркими цветами, которые Эва сама вырастила. На подоконнике тянулись к солнцу разноцветные растения, отражая её любовь к природе. Летом балкон служил ей местом для утреннего кофе и чтения любимых книг.
В одной из углов комнаты находился маленький комод с фотографиями. На его полках располагались моменты, запечатлённые в кадре: смех друзей, весёлые праздники с родными, щемящие мгновения счастья, собранные воедино в её жизни.
Эва аккуратно положила Брауни на кровать, сама же провела рукой по своему лицу, прогоняя усталость. Она обожала свою комнату - это было её святилище, её место, где она могла быть самой собой.
Утром Эва потянулась в постели, едва не скинув Брауни с кровати.
— Ох, извини, малыш.
Брауни возмущённо мяукнул, ловко переступил её колено и уселся прямо на подушку с таким видом, будто это не он только что занял половину кровати, а Эва самым бесцеремонным образом вторглась на его законную территорию.
— Да-да, конечно, — сонно пробормотала она, зарываясь лицом в одеяло ещё на пару секунд. — Я чудовище. Тиран. Угроза спокойствию котов всего мира.
Брауни в ответ моргнул медленно и снисходительно.
Поттер наконец заставила себя сесть, откинула волосы с лица и потянулась снова, на этот раз осторожнее. Утренний свет уже пробивался сквозь шторы, ложась на комнату тёплыми полосами. Где-то внизу звякнула посуда, и почти сразу же донёсся голос Джеймса.
Эва подозрительно прищурилась в сторону двери.
Брауни спрыгнул с кровати и важно направился к миске, всем своим видом показывая, что у него, в отличие от некоторых, день расписан по-настоящему.
Эва встала, сунула ноги в тапочки и подошла к шкафу. Некоторое время она просто смотрела внутрь, всё ещё наполовину сонная. Потом выудила стильную майку-топ — простую, но очень удачную, подчёркивающую плечи и тонкую талию, — и короткую джинсовую юбку.
Она быстро переоделась, потом подошла к зеркалу и занялась волосами. После сна они жили какой-то своей отдельной, очень бурной жизнью, и несколько секунд Эва просто смотрела на них с холодным осуждением.
— Вы либо сотрудничаете, либо я применяю силу.
Волосы, разумеется, не впечатлились.
После пары неудачных попыток, одной потерянной резинки и короткой, но эмоциональной борьбы с особенно упрямой прядью Эва всё-таки собрала их в небрежный пучок. Несколько локонов выбились у висков и у шеи, но это даже шло ей больше, чем идеальная аккуратность. Вид получился именно такой, как она любила: будто не старалась слишком сильно, хотя потратила на это заметно больше времени, чем готова была признать даже самой себе.
Она чуть наклонилась ближе к зеркалу, оценивая результат.
— Очень естественно, — хмыкнула Поттер.
Тонкой кисточкой она быстро подвела глаза, добавила немного блеска на губы, потом отступила на шаг. Майка сидела отлично, джинсовая юбка открывала ноги ровно настолько, чтобы выглядеть легко и по-летнему, а не так, будто она собралась шокировать приличное общество.
Брауни, вернувшийся к кровати, задрал голову и изучил её с видом строгого модного критика.
— Ну? — спросила Эва, уперев руки в бока. — Одобряешь?
Кот сел и принялся вылизывать лапу.
— Понятно.
Эвтида взяла с тумбочки серьги-кольца, надела их и ещё раз оглядела себя в зеркале. Получилось свежо, стильно и немного дерзко.
Уже выходя из комнаты, Эва вернулась, чтобы чмокнуть Брауни в макушку.
— Веди себя хорошо.
Спустившись по лестнице, Эвтида невольно улыбнулась: кухню уже наполнили уютные утренние запахи свежезаваренного кофе, поджаренных тостов и чего-то сладкого, едва уловимого.
За столом, как и ожидалось, уже сидели родители и Джеймс, оживлённо обсуждая что-то между собой. При её появлении брат тут же вскинул голову и расплылся в слишком уж довольной улыбке, одновременно потянувшись за очередным куском тоста.
— Доброго утра, семейство, — Эва потянулась и опустилась на стул. — Приятного аппетита.
— Доброе, милая, — мягко отозвалась Юфимия, придвигая к ней тарелку с тостами. — Ешь, пока не остыли.
— И кофе, — добавил Флимонт, не отрывая взгляда от газеты. — До того, как твой брат выпьет и твой тоже.
— Клевета, — невинно заметил Джеймс, уже наливая себе вторую чашку.
Эва хмыкнула, взяла тост и откусила небольшой кусочек. Хруст был идеальным — ровно таким, каким должен быть хороший тост в хорошем доме, где утро начинается не с спешки, а с привычного тепла.
Её взгляд скользнул по кухне и остановился на часах.
На стене висели старые кованые часы в ретро-стиле — одна из тех вещей, которые сразу притягивали к себе внимание. Два круглых циферблата в чёрных металлических корпусах крепились к изящному декоративному кронштейну, украшенному завитками и узорами; на самом его конце темнело подобие геральдической лилии. Кремовые циферблаты с чёрными римскими цифрами и тонкими элегантными стрелками выглядели так, будто их только что сняли с перрона какого-нибудь старинного лондонского вокзала.
Но сейчас её интересовало вовсе не настроение часов, а время.
Она едва заметно напряглась.
— Джим, — медленно произнесла Эва, снова глядя на стрелки, — почему ты встал раньше меня?
Брат откинулся на спинку стула с видом человека, которого глубоко оскорбили подобным вопросом.
— Поразительно. Доброе утро тоже по тебе соскучилось.
— Нет, серьёзно, — прищурилась она. — Ты добровольно проснулся рано, умылся, оделся и даже выглядишь подозрительно бодрым. Где подвох?
— Может, я просто взрослею, — с пафосом заявил он.
Отец тихо фыркнул в чашку.
— Не драматизируй, — сказала Юфимия. — У мальчика просто хорошее настроение.
— Вот именно это и пугает, — пробормотала Эва, потянувшись за чашкой с кофе.
Джеймс подпёр щёку рукой и с нарочитой лаской посмотрел на сестру.
— Какая ты сегодня недоверчивая. А между прочим, я собирался быть милым.
— Не надо, — мгновенно отозвалась она. — Когда ты собираешься быть милым, у кого-то потом начинаются проблемы.
— Ты обо мне ужасно думаешь.
— Обычно не без причины.
Мать покачала головой, но в уголках её губ уже пряталась улыбка.
Эва сделала глоток кофе и наконец почувствовала, что окончательно просыпается. Тепло кружки, солнечный свет, падающий в окно, тихое позвякивание посуды — всё складывалось в безмятежную картину утра. Почти безмятежную.
Потому что Джеймс всё ещё улыбался слишком довольно.
— Ладно, — сказала она, ставя чашку на стол. — Выкладывай.
— Что выкладывать?
— То, что ты задумал.
— Ничего я не задумал.
Эва перевела взгляд на родителей.
— Вы это слышите? Он говорит это тем самым голосом.
— Каким ещё? — возмутился Джеймс.
— Тем самым, после которого обычно либо кто-то врёт, либо где-то что-то горит.
Джеймс хмыкнул, закинув в рот новый тост.
Флимонт уткнулся в газету, хотя уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Эва барабанила ногтями по деревянной столешнице, выстукивая дробный, неровный ритм. Джеймс, опустившись на колени, вовсю дурачился с котом Юфимии Кэнди, тиская рыжий комок шерсти и получая в ответ снисходительное мурлыканье.
— Джим, ты такой ребёнок, — усмехнулась Поттер, наблюдая за братом с лёгкой долей укора.
Джеймс притворно закатил глаза и театрально развёл руками в сторону, но не рассчитал траекторию и со звоном ударился костяшками о край столешницы. Он тихо выругался сквозь зубы и, потирая ушибленную руку, с достоинством перебрался на диван, стараясь сохранить остатки самообладания.
Эва лишь покачала головой, усмехаясь его неуклюжести, и направилась к матери, которая с привычной тщательностью упаковывала снедь в плетёную корзинку. Взгляд девушки задержался на домашней выпечке — круглых, румяных булочках в форме котлов, щедро смазанных сливочным маслом и густо присыпанных сахаром с корицей. Рядом покоились сахарные перья — маленькие шедевры кондитерского искусства, обманчиво лёгкие и невесомые. С первого взгляда их можно было принять за настоящие перья, только что выпавшие из крыла сказочной птицы, но при ближайшем рассмотрении они выдавали свою сладкую природу, обещая на языке приторный хруст. Уютно устроившись в углу корзины, тыквенное печенье — неизменный атрибут каждого волшебного дома — довершало эту аппетитную картину.
Глаза Юфимии засветились тёплым светом, и она, одарив дочь своей неизменной лучезарной улыбкой, протянула ей корзинку.
— Держи, милая, — тихо произнесла она, затем перевела взгляд на мужа, и в её голосе зазвучала едва уловимая, но оттого ещё более острая грусть. — Что я буду делать без тебя целую неделю?
— Пять дней, — поправила Эва, и в её голосе, вопреки обычной сдержанности, проскользнула едва заметная нежность, которая тут же смягчила черты её лица.
Юфимия коротко кивнула, принимая поправку, но в глазах её по-прежнему таилась тоска. Она уже мысленно перебирала дни, оставшиеся до возвращения дочери, хотя старалась не показывать этого.
Другой кот, Люмьер, также рыжий комок шерсти, до этого момента дремавший на полу, уловил прощальное настроение, повисшее в воздухе. Он громко и требовательно мяукнул, решительно напоминая о собственном существовании, затем с грацией танцора обвил пушистым хвостом ноги Эвы и уставился на неё с таким укоризненным выражением, будто она совершала величайшее предательство.
Поттер рассмеялась, наклонилась и почесала кота за ушком — тем местом, которое он обожал больше всего на свете. Люмьер тут же завёлся, словно маленький моторчик, и по комнате разнёсся его гулкий, раскатистый мурлыкающий тракторный бас.
— Я обязательно вернусь, милый, — пообещала девушка, гладя его по мягкой шерсти. — И привезу тебе столько вкусняшек, что ты лопнешь от счастья.
Кот прищурился, словно обдумывая её слова, и с видом знатока потёрся мордочкой о её ладонь, ставя свою пушистую подпись под этим договором.
Флимонт, наконец отложивший газету на журнальный столик, поднялся и направился к выходу, бросив взгляд на часы.
— Что ж, Эва, пора. Всё готово?
— Да, пап, — кивнула девушка, принимая из рук матери корзинку. На мгновение она замерла на пороге, обернувшись, чтобы бросить последний взгляд на гостиную — на пылающий камин, на уютные кресла, на Джима с Кэнди, на мать, стоявшую в дверях кухни. Что-то кольнуло её изнутри — мимолётное ощущение, что она забыла нечто важное, но она лишь пожала плечами, отгоняя неясную тревогу, и решительно шагнула за отцом во двор.
Свежий утренний воздух ударил в лицо, напоённый запахом скошенной травы и приближающейся осени. На подъездной дорожке их ждала машина — та самая, которую Флимонт именовал не иначе как своим третьим ребёнком.
Это была безупречная классика семидесятых — тёмно-зелёный Ford Mustang Mach 1, сверкающий свежеполированным кузовом. Солнечные лучи играли на его металлике, выхватывая каждую линию: длинный, хищный капот, мощные крылья, стремительный, будто сжатый в прыжке профиль, создававший иллюзию движения даже в полной неподвижности. Хромированные детали — зеркала, бамперы и ручки дверей — ослепительно блестели, словно драгоценные вставки, подчёркивая элегантность и надёжность этого стального зверя. И каждый раз, когда Флимонт оказывался рядом с ней, его лицо озарялось неподдельным, почти мальчишеским восторгом.
Мистер Поттер, сияя от гордости, похлопал ладонью по капоту, и от его прикосновения по металлу пробежала лёгкая вибрация.
— Вот, моя красавица, — произнёс он с пафосом настоящего ценителя. — Надёжная, как швейцарские часы. Слушай, как она дышит: ровно, мощно, без единой запинки. Прослужит нам верой и правдой ещё не один десяток лет.
Поттер усмехнулась, удерживая в руках корзину, и позволила себе лёгкую иронию в ответ:
— Пап, я была бы искренне впечатлена, если бы не слышала эту проповедь каждое утро с тех пор, как ты пригнал её сюда. Ты уверен, что ты не любишь её больше, чем маму?
Флимонт притворно нахмурился, но в глазах его заплясали смешливые искорки.
— Это разные виды любви, дочка. Но если ты продолжишь свои дерзости, я заставлю тебя сидеть на заднем сиденье.
Он с улыбкой распахнул переднюю дверцу, и Эва с видимым удовольствием скользнула в просторный салон, вдыхая терпкий, знакомый с детства коктейль запахов: бензина, дорогой натуральной кожи и едва уловимого, тёплого аромата старого дерева, которым был отделан салон. Эти запахи всегда действовали на неё успокаивающе, словно возвращая в беззаботное детство, когда они всей семьёй отправлялись в долгие воскресные поездки. Она пристегнулась, поправила корзинку на коленях и, повернув голову к отцу, позволила себе широкую, открытую улыбку.
Флимонт уселся за руль с грацией человека, для которого это место стало вторым домом. Он провёл ладонью по рулю и повернул ключ зажигания. Двигатель отозвался не сразу — сначала раздалось низкое, утробное рычание, затем — оглушительный, мощный рёв.
Мустанг уверенно сорвался с места, послушно вписываясь в повороты, и вскоре они уже мчались по главной дороге, оставляя за спиной зелёные луга, аккуратные изгороди и живописные деревенские домики. Ветер врывался в приоткрытое окно, трепал рыжие пряди Эвы, играл с её волосами. Она с нескрываемым любопытством наблюдала за сменяющимися пейзажами, мысленно отмечая каждую мелочь: старую водяную мельницу на холме, стадо коров, пасущееся у самой обочины, и церковный шпиль, теряющийся в утренней дымке. Мир за окном казался бесконечным и безмятежным.
Наконец, они свернули на узкую, петляющую улочку, которая вела к дому Эвансов. Эвтида почувствовала, как внутри неё разливается знакомое волнение пополам с предвкушением встречи с теми, кто ждал их за этим поворотом. Флимонт сбавил скорость, и Мустанг, глухо урча, покатился по утрамбованной гравийной дорожке, возвещая о своём прибытии низким, бархатистым рокотом мотора.
В отличие от величественных поместий волшебников, дом Эвансов был воплощением простоты и душевного тепла. Небольшой кирпичный коттедж, крытый выцветшей от времени черепицей, буквально утопал в зелени ухоженного сада: яркие петунии водопадами свисали с балконных ящиков, пышные чайные розы оплетали перила крыльца, а вдоль гравийной дорожки тянулись пёстрые клумбы, где ромашки соседствовали с лилиями, а васильки — с душистым лавандовым кустарником.
В воздухе разливался густой, медовый аромат, к которому примешивались свежесть скошенной травы и горьковато-пряное дыхание мяты, растущей у самых стен. И каждый кустик был подстрижен с терпеливым вниманием, каждый цветок — посажен с явной мыслью о красоте. Чувствовалось, что за этим домом стоят руки людей, для которых гармония с миром — не пустой звук, а ежедневный труд и радость.
Флимонт осторожно припарковал Мустанг у калитки, заглушил двигатель, и могучий рокот сменился стрекотанием кузнечиков и далёким пением птиц. Эва аккуратно выбралась из машины, сжимая в руках корзину, и на мгновение замерла, вглядываясь в пейзаж. Её взгляд скользил по фасаду, по кружевным занавескам на окнах, по старой скамье под яблоней.
— Знаешь, пап, — тихо произнесла она, не оборачиваясь, — причина, по которой я люблю маглов, — это их умение творить красоту без единой капли магии. Они превращают обычное в необыкновенное.
Мистер Поттер согласно кивнул, его взгляд скользнул по цветущему крыльцу. Он протянул руку и с отцовской нежностью приобнял дочь за плечи, привлекая к себе.
— Ну, давай, милая, — сказал он, и в его голосе послышалась та особая хрипотца, которую он всегда прятал за напускной бодростью. — Иди, тебя уже заждались. Мы с мамой будем ждать вестей. Пиши, если что.
Эва улыбнулась, чувствуя тепло его руки, и на секунду прикрыла глаза, впитывая в себя этот момент: запах роз, отцовское тепло, тихое гудение пчёл над клумбами. Затем она чмокнула Флимонта в щёку и, высвободившись из его объятий, решительно толкнула калитку.
Та знакомо скрипнула, и Эва ступила на дорожку, ведущую к дому, где её уже ждали.
Спустя несколько мгновений дверь распахнулась, и на пороге возникла миссис Эванс — приветливая женщина средних лет с добрыми глазами и копной рыжих кудрей, которая выдавала в ней родную мать Лили. Лёгкие морщинки у глаз выдавали её привычку часто улыбаться, а на фартуке красовался свежий мучной след — верный признак того, что на кухне кипела работа.
— Здравствуйте, миссис Эванс, — произнесла Эва с искренней, чуть робкой улыбкой, крепче прижимая к себе корзину с гостинцами.
— О, ты, должно быть, Эва? — радушно отозвалась женщина, и её лицо озарилось такой широкой и гостеприимной улыбкой, что сразу растопило любую неловкость. Она окинула гостью одобрительным взглядом с головы до ног и всплеснула руками. — Какая же ты красавица! Проходи, милая, проходи, не стой на пороге. У нас сегодня пироги — пальчики оближешь!
— Благодарю, — ответила Эва, с лёгким волнением переступая порог.
Миссис Эванс, известная далеко за пределами окрестностей своими непревзойдёнными кулинарными талантами, уже успела наполнить дом головокружительными ароматами. Свежеиспечённый хлеб, ваниль, корица и яблоки сплетались в единую симфонию, от которой у Поттер непроизвольно заурчало в животе. Даже в прихожей чувствовалось тепло, исходящее от раскалённой духовки, и доносился тихий, уютный звон посуды.
Но стоило Эве сделать шаг в гостиную, как идиллия была нарушена пронзительным, истеричным выкриком:
— Да ты такая же мерзкая, как и твой дружок!
Звонкий голос резанул по ушам, прорезав тишину дома, словно ножом по стеклу. Эвтида вздрогнула и недоумённо моргнула, пытаясь понять, откуда исходит этот внезапный гнев.
— Я не... О, Эва! — раздался следом другой голос, и на лестнице показалась Лили. Её лицо, ещё мгновение назад нахмуренное и расстроенное, просветлело мгновенной радостью, словно облако разорвалось солнечным лучом. Она позабыла обо всём на свете и, слетев с нескольких ступеней, кинулась к подруге, крепко сжимая её в объятиях.
Эва рассмеялась, отвечая на объятие с не меньшей силой. В этих крепких, родных руках она мгновенно почувствовала себя дома — все тревоги и напряжение, накопившиеся за последние дни, разом отпустили, словно груз свалился с плеч. Как же она соскучилась по этой рыжеволосой, искренней гриффиндорке!
— Привет, Лилс, — проговорила она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть подруге в глаза, и одарила её той тёплой, доверительной улыбкой. — У меня такое чувство, будто мы не виделись целую вечность.
— О, определённо! — отозвалась Лили, и её глаза сияли неподдельным восторгом, пока она рассматривала подругу. С тех пор, как они в последний раз виделись в стенах Хогвартса, Лили словно повзрослела, чуть вытянулась, а её пышные рыжие волосы стали ещё гуще и блестящее — точь-в-точь как у её матери. — Ты просто светишься!
Но не успела Эва раскрыть рот, как в воздухе снова повис ледяной, пропитанный ядом голос:
— Привела свою мерзкую подружку-ведьму!
На этот раз он прозвучал откуда-то сверху — надменный, колкий и полный неприкрытого презрения.
— Туния! — возмущённо воскликнула миссис Эванс, бросив на старшую дочь укоризненный взгляд, и в голосе её послышались строгие нотки, которым редко удавалось обуздать гнев Петунии.
Эва подняла голову и перевела взгляд на лестничную площадку. Там, опершись о перила с видом королевы, изволившей заметить низшую особу, стояла Петуния. В отличие от сестры, она была блондинкой с тонкими, словно выточенными чертами лица и светло-голубыми, холодными, как зимнее небо, глазами. Её губы, сложенные в презрительную гримасу, выражали такую степень брезгливости, будто перед ней лежало что-то мерзкое и липкое. Длинные, ухоженные пальцы нервно теребили кружево халата, а во взгляде читалось не просто неприятие — глухая, застарелая злоба, копившаяся годами.
Эвтида, однако, ничуть не смутилась. Она спокойно встретила взгляд Петунии, с лёгкой полуулыбкой, в которой читалась не обида, а скорее снисходительное понимание. Она давно привыкла к тому, что сестра Лили видит в ней — и во всех, кто был связан с магией — нечто отвратительное и чуждое. Это не ранило, скорее забавляло, особенно когда Петуния так явно выходила из себя.
— Я бы не советовала разговаривать в таком тоне, Петуния, — спокойно, но с твёрдыми стальными нотками в голосе ответила Поттер, слегка приподняв бровь в невозмутимом жесте. — Всё же мы даже не знакомы, так ведь? Не думаю, что у тебя есть объективные основания для подобных заявлений.
Петуния на мгновение замерла, встретившись с холодным, выдержанным взглядом гостьи, который, казалось, не дрогнул ни на йоту. Она закатила глаза с театральной гримасой, громко фыркнула, демонстрируя полное пренебрежение, и, развернувшись, с гордо поднятой головой удалилась вверх по лестнице, оставляя за собой шлейф обиженного самолюбия и хлопка дверью.
— Ох, я прошу прощения, милая, — принялась извиняться миссис Эванс, смущённо поправляя передник и пряча глаза. Её щёки залил лёгкий румянец стыда, а руки нервно теребили ткань фартука. — Она у меня получит, я обещаю. Это просто невыносимо...
— Что вы, не стоит, — мягко перебила её Эва, слегка усмехнувшись с той спокойной уверенностью, которая не давала обиде прорасти в душе. — Мне вовсе не обидно. Правда. Не принимайте близко к сердцу.
Она положила ладонь на руку миссис Эванс в жесте утешения и, легко коснувшись плеча Лили, направилась следом за подругой на кухню, стараясь не обращать внимания на гнетущий осадок, оставленный после себя Петунией. Эва мысленно встряхнулась: сейчас ей нужнее всего было переключиться на позитивный лад, насладиться теплом этого дома и общением с той, кого она так давно не видела.
На кухне было просторно и светло: широкие окна выходили в сад, заливая комнату солнечным светом, а на подоконнике в глиняных горшках зеленел базилик и мята. За столом, уткнувшись в утреннюю газету, уже сидел мистер Эванс — коренастый мужчина с коротко стриженными тёмными волосами, тронутыми благородной сединой на висках, и добрыми, внимательными глазами, которые засветились тёплым светом, стоило ему поднять голову.
— Здравствуйте, Эвтида, — произнёс он, откладывая газету в сторону и протягивая руку для приветствия. Рукопожатие у него было крепким и уверенным, а голос — низким и бархатистым, располагающим к доверию. — Рад наконец познакомиться с вами лично. Лили столько о вас рассказывала, что мне кажется, я уже знаю вас целую вечность.
— Взаимно, мистер Эванс, — ответила Эва, пожимая его руку с лёгкой улыбкой. В его глазах не было ни тени осуждения или настороженности, с которой многие маглы относились к волшебникам, — только искреннее радушие и спокойное любопытство. Она сразу же почувствовала себя комфортно в его присутствии, словно находилась в кругу своей собственной семьи.
Миссис Эванс, хлопотавшая у плиты с грацией бывалого кулинара, поставила перед гостьей тарелку с аппетитными блинчиками — румяными, пышными, щедро политыми янтарным мёдом, который стекал по их бокам тягучими каплями. Рядом появилась ваза с нарезанными фруктами: сочными кусочками дыни, бархатистыми персиками, прозрачными виноградными гроздьями.
Усевшись за дубовый стол, семейство Эвансов принялось за завтрак, старательно создавая атмосферу непринуждённой беседы. Лили порхала между блюдами, подкладывая подруге самые лучшие кусочки, миссис Эванс расспрашивала о дороге, мистер Эванс шутил о погоде и урожае яблок. Но Петуния, которую заставили спуститься вниз под угрозой лишения сладкого, сидела на самом краешке стула, словно на иголках, с таким надменным видом, будто ей предлагали испробовать яд вместо блинчиков. Она демонстративно ковыряла вилкой еду, не глядя на остальных, и её молчание было красноречивее любых слов.
— Так ты, милая, чистокровная волшебница? — нарушила тишину миссис Эванс, повернувшись к гостье с неподдельным, почти детским любопытством в глазах. Она уже слышала от Лили о мире магии, но каждый раз, когда сталкивалась с ним лицом к лицу, её охватывал трепет.
Эва кивнула с мягкой улыбкой, стараясь не обращать внимания на напряжённую атмосферу, которая пульсировала в воздухе, словно невидимый электрический разряд.
— Да, мои родители — чистокровные волшебники, как и мы с братом, — ответила она, тепло взглянув на Лили.
Петуния, не сумев сдержать накипевшее раздражение, закатила глаза, издав едва слышный, но крайне выразительный смешок — короткое "фырк", которое прозвучало как пощёчина. Вся семья замерла, и взгляды сошлись на ней.
Лицо миссис Эванс, обычно приветливое и мягкое, на мгновение омрачилось. В её тёмно-зелёных глазах промелькнула острая искра недовольства, но она, будучи женщиной сдержанной, не стала устраивать сцену при гостье. Вместо этого она лишь неодобрительно качнула головой в сторону дочери, выражая порицание одним этим скупым жестом, в котором читалось: "Мы поговорим позже".
Эва, привыкшая внимательно наблюдать, не упустила ни одной детали. Она словно опытный психолог, незаметно изучала взаимодействие между матерью и дочерью, пытаясь разобраться в сложных узлах этой семьи. И чем дольше она смотрела на Петунию, тем яснее понимала, что за маской язвительности, за этим презрительным взглядом и колкими фразами скрывается глубоко несчастный ребёнок. Ребёнок, который отчаянно жаждет любви и признания, который мечтает о той же славе, что и у её сестры, но не знает, как иначе привлечь к себе внимание.
Но, как хорошо знала Эва, сама Лили вовсе не была рада своей "избранности". Сколько раз она жаловалась подруге на холод между ними, на то, как каждое упоминание о магии — даже самое невинное — превращалось в стену, разделяющую их навсегда. Лили хотела бы наладить отношения, но каждый раз, стоило ей заговорить о Хогвартсе, Петуния вспыхивала, подобно огненному фениксу, и их разговор превращался в словесную перепалку, после которой Лили оставалась разбитой.
В воздухе повисла тягостная тишина, наполненная невысказанными обидами, накопленным раздражением и горьким разочарованием. Эта атмосфера была чужда Эве, привыкшей к другой модели семьи, где конфликты решались путём диалога и компромисса, где никто не оставался обиженным или обделённым вниманием. Она чувствовала себя неловко, будто случайно оказалась на сцене чужой трагедии, где не знала своих реплик.
Мельком взглянув на настенные часы в виде распустившейся гортензии — фарфоровые лепестки которых отмечали каждую минуту, — Эва потянулась к кружке с дымящимся кофе. Она перехватила взгляд Петунии, который метался где-то в районе её лица, и, вопреки ожиданиям, улыбнулась ей. Искренне, открыто, без тени сарказма или превосходства.
Она не могла оправдать поведение Петунии, но понимала: зависть — это страшная сила, яд, способный отравить душу и лишить человека способности радоваться жизни. А Петуния, увы, уже была отравлена им по самую макушку.
— Эва, расскажи нам о том, как проводишь своё лето, — прервал неловкое молчание мистер Эванс, сделав глоток чая и с добродушным интересом глядя на гостью поверх очков. Он явно пытался разрядить обстановку и направить разговор в более приятное русло.
Эва, оживившись, выпрямилась на стуле и откинула назад непослушную прядь волос, которая вечно норовила упасть на глаза. На её губах заиграла тёплая, приветливая улыбка. Она никогда не считала себя хорошим рассказчиком, предпочитая роль слушателя и наблюдателя, однако всегда охотно делилась впечатлениями, если её просили, — в этом была её особая искренность.
— Мы с Джимом, моим братом, построили дом на верхушке нашего семейного дерева, — начала она с лёгкой усмешкой, и в голосе её зазвучали ностальгические нотки. — Это было невероятно забавно, особенно учитывая, что он несколько раз оттуда падал. Прямо в кусты крыжовника.
Поттер тихо рассмеялась, погружаясь в воспоминания. Казалось, это произошло совсем недавно — солнечный свет, зелёные листья, смех Джима, когда он в очередной раз пытался доказать, что сможет закрепить доску надёжнее, чем она.
— С ним всё в порядке? — с искренней тревогой спросила миссис Эванс, прижимая руку к груди.
— Да, не переживайте, — успокоила её девушка, мягко коснувшись руки женщины, и сделала глоток кофе, наслаждаясь его горьковатым вкусом. — Наша мама — отличный целитель, у неё золотые руки. За пару мгновений от Джима не осталось и синяка. Зато теперь у нас есть укромное местечко, где можно уединиться. Мы даже притащили туда старые подушки и пледы, и теперь это наша маленькая крепость.
— Значит, у вас хорошие отношения с братом? — поинтересовался мистер Эванс, откладывая чашку и сцепив пальцы в замок.
— Замечательные, — ответила Эва, и в голосе её прозвучала твёрдая уверенность. — Они строятся на постоянных шутках и подколках, поэтому многие, когда слышат, как мы спорим о том, кто первым опозорился на зельеварении или чья очередь мыть посуду, думают, что мы всерьёз злимся друг на друга. Но я никогда по-настоящему не злилась на Джима. Он мой брат, мой лучший друг, моя вторая половинка в этом странном мире.
Миссис Эванс, слушая Эву, то и дело украдкой поглядывала на своих дочерей. Её взгляд скользил от одной к другой, и в нём читалась безмолвная мольба: "Почему у вас не может быть так же?" Эва заметила этот взгляд и поняла, что эта добрая женщина всей душой желала бы видеть между Лили и Петунией такие же тепло и взаимопонимание, как между ней и Джеймсом. Но стена, выстроенная годами, казалась непреодолимой.
— Потом мы гостили у семейства Маккиннон, — продолжила Поттер, возвращаясь к своему рассказу и чуть оживляясь. — Они тоже чистокровные волшебники, и у них есть потрясающий сад, где растут необычные цветы, которые светятся в темноте. Мы гуляли там допоздна, и казалось, что мы оказались внутри звёздного неба. Было волшебно. Ну и вот я у вас. Собственно говоря, это все мои летние приключения, если не считать того, что я за лето три раза перечитывала учебник по трансфигурации. Мама говорит, что я слишком много учусь, а я говорю — никогда не рано начать готовиться к выпускным экзаменам.
Мистер Эванс с улыбкой кивнул, задумчиво глядя на Эву через стол. Она поймала его взгляд и приветливо улыбнулась в ответ, не испытывая ни малейшего смущения под его изучающим, но тёплым взором.
— А мы этим летом у моих родителей побывали, — начал он, и в его голосе послышалась едва заметная ирония. — В деревне. Было очень... интересно. Природа, свежий воздух, звуки кузнечиков.
— О да, собирать всю ночь ягоды и яблоки, а потом весь день от них отмываться — просто верх блаженства, — с театральным сарказмом протянула Лили, закатив глаза. Однако она тут же осеклась, виновато улыбнувшись отцу, понимая, что сорвалась на шутку, которая могла его задеть.
— И зачем только я спросил, — проворчал мистер Эванс, пряча улыбку в усы и качая головой. Но в голосе его не было обиды — только лёгкая досада и тень усталости от бесконечных споров. — Хотел как лучше.
— Да ладно тебе, пап, — примирительно сказала Лили, положив руку ему на плечо и сжав его. — Было здорово. Правда. Просто... сложно не вспоминать об этом с содроганием, когда комары съели меня живьём, а ты заставлял меня таскать вёдра с водой в гору.
После семейного завтрака, Эва и Лили поднялись наверх и скрылись в комнате юной Эванс. Это было небольшое, но невероятно уютное помещение: стены, выкрашенные в нежно-белый цвет, создавали ощущение простора и света, а многочисленные деревянные полки, уставленные книгами, горшочками с цветущими растениями и забавными безделушками, придавали комнате характер. В воздухе витал тонкий аромат сушёной лаванды и старой бумаги.
— Миленько, — хмыкнула Эва с довольной улыбкой, блаженно опускаясь на кровать.
В тот же миг на кровать грациозно спрыгнула рыжая кошка Лили — Милли — и, издав приветливое мурлыканье, принялась тереться о ноги Эвы, настойчиво требуя ласки. Поттер рассмеялась и почесала её за ухом, наслаждаясь тихим, утробным гудением, разносившимся по комнате.
— Ага, — усмехнулась Лили, устраиваясь рядом с подругой и поджимая под себя ноги. Она понизила голос: — Ты дочитала тот роман, который упоминала в самом последнем письме? Тот, про вампиров и запретную любовь?
Поттер закатила глаза, издав выразительный, полный разочарования вздох.
— Полная чушь, — цокнула она, качая головой с таким видом, будто говорила о чём-то заведомо нелепом. — Мне кажется, даже Джим сочинил бы что-нибудь поинтереснее, а он, как ты знаешь, однажды написал стихотворение про свой носок.
Эванс, прыснув от смеха, покачала головой, а затем, с таинственным видом, наклонилась и потянулась к неприметной картонной коробке, стоявшей под кроватью. Когда она водрузила коробку на одеяло, в воздух поднялось облако пыли, и Эва тут же громко чихнула.
— Сколько здесь пыли, Лилс! — пожаловалась она, но на губах играла предвкушающая улыбка.
Подруга усмехнулась, снимая крышку. Внутри оказалось настоящее сокровище — все старые книги, которые Лили собиралась убрать в кладовку, но так и не решилась. Среди пожелтевших корешков Эва узнала несколько знакомых изданий, а один потрёпанный томик с выцветшими золотыми буквами на обложке особенно привлёк её внимание — это был старинный атлас по астрономии, явно начала прошлого века.
— Ого, — протянула Поттер, бережно извлекая его из коробки и проводя пальцами по тиснёной обложке. — Ты что, решила собрать библиотеку забытых сокровищ? Это же сколько лет этой книге?
Лили лукаво улыбнулась, доставая атлас и осторожно перелистывая хрупкие страницы, испещрённые звёздными картами и изящными гравюрами.
— Ну, что-то вроде, — призналась она. — Просто жалко было их выкидывать. А вдруг найдётся что-то действительно интересное? Тем более, этот атлас... Помнишь, как мы мечтали узнать все о звёздах, когда были первокурсницами? Сидели до глубокой ночи на астрономической башне и выдумывали собственные созвездия.
Она замолчала, и её взгляд стал мечтательным. А затем Лили вздохнула, и в голосе её зазвучала горечь.
— А теперь... теперь мы знаем только то, что нужно для экзаменов. Только формулы, только теории, только то, что будет в тесте. Я даже забыла, когда в последний раз смотрела на звёзды просто так.
Эва на мгновение задумалась, чувствуя знакомый укол тоски. Она взяла подругу за руку и сжала её в тёплом, ободряющем жесте.
— Не всё так плохо, Лилс, — мягко возразила она. — Ты же знаешь, что всегда можно найти время для любимого дела. Просто нужно захотеть.
Лили тихо рассмеялась, и её взгляд смягчился. Она открыла первую попавшуюся книгу из коробки — и оказалось, что это сборник стихов неизвестного автора, с пожелтевшими страницами и выцветшими чернилами.
— Давай, садись, читай, — предложила она, протягивая книгу подруге.
Они устроились поудобнее на кровати, поджав ноги и привалившись друг к другу плечами. Милли, галантно прошествовав по одеялу, устроилась у Эвы на коленях, свернулась калачиком и, прикрыв глаза, принялась сладко мурлыкать, наполняя комнату тихим, уютным гулом.
***
Ночью Эва проснулась от внезапной, неутолимой жажды. Горло пересохло, и она поняла, что не сможет уснуть, пока не выпьет хотя бы глоток воды. Осторожно, стараясь не разбудить Лили, она выбралась из-под одеяла, нащупала ногами пушистые тапочки подруги, взяла с прикроватного столика подсвечник и бесшумно выскользнула в коридор.
Пол под ногами привычно поскрипывал, но она ступала легко, почти невесомо, словно кошка, стараясь не нарушать тишину спящего дома. Луна заливала коридор бледным, серебристым светом, отбрасывая причудливые тени на стены.
Проходя через предкухонный коридор, она заметила у окна тёмный силуэт. Петуния. Та сидела на подоконнике, поджав под себя колени.
Когда Петуния, услышав шаги, резко обернулась и заметила Эву, стоящую в дверях, её лицо мгновенно исказилось гримасой отвращения.
— Какого хрена ты ходишь здесь ночью, жалкая ведьма? — прошипела она, словно ядовитая змея, с отвращением выплёвывая последние два слова с таким презрением, будто они были горьким ядом на её языке. В её голосе звучала вся ненависть, которую она копила годами, — ненависть к магии, к сестре, к миру, который никогда не примет её, и который она сама никогда не сможет понять.
Эвтида приподняла бровь, и на её лице не дрогнул ни один мускул. Внутри неё всё пылало, но многолетняя практика позволила ей выработать идеальный контроль: она спокойно встретила яростный взгляд Петунии, не позволяя себе ни на секунду потерять самообладание.
— Видимо, у всех свои способы бороться с бессонницей, Петуния, — ответила Поттер ровным голосом, в котором едва угадывались нотки холодной, колючей иронии. — Мне вот захотелось воды. Тебе, как я вижу, — излить желчь. Боюсь, первый способ полезнее для организма.
Она не спеша подошла к столу, поставила на столешницу подсвечник. Огонёк заплясал на фитиле, выхватывая из темноты её лицо — сосредоточенное, невозмутимое, с чёткими линиями скул и прямым, открытым взглядом, который, казалось, видел Петунию насквозь.
— Знаешь, Петуния, я понимаю твою фрустрацию, — заговорила она, с лёгкой задумчивостью, словно рассуждала о чём-то отвлечённом. — Наблюдать за тем, как другие обладают даром, которым ты обделена, должно быть невыносимо. Кому-то достаются яблоки, кому-то — огрызки. Это обидно. Это несправедливо. Но, увы, такова жизнь.
Она взяла стакан, повернула кран, и вода, зажурчав, наполнила тишину хрустальным звоном. Эва не поворачивалась к Петунии, но продолжала говорить, и голос её звучал спокойно, с лёгкой, едва заметной назидательной ноткой.
— Однако это не даёт тебе права на грубость. И, тем более, на оскорбления, — она отпила глоток, с наслаждением ощущая, как прохладная влага смывает сухость в горле. — Особенно если эти слова направлены в адрес обладательницы магических способностей. Ты ведь не хочешь проверить на практике, насколько я могу быть... изобретательной, когда речь идёт о моральном воспитании?
Она повернулась, пристально глядя на Эванс, и в её глазах мелькнула едва уловимая, опасная искра. Петуния, казалось, окаменела на мгновение, но затем её рот скривился в ещё более презрительной усмешке.
— Ты мне угрожаешь, ведьма? — прошипела она, сжав кулаки. В голосе её звучала нотка, которую Эва распознала как страх.
— Я не угрожаю, — мягко ответила та. — Я предупреждаю. Между этими понятиями есть разница, и если ты умеешь слушать, ты это знаешь. Вежливость, уважение, терпимость — это не просто слова, Петуния. Это основа цивилизованного общества. И если ты не способна придерживаться этих правил, то я, боюсь, буду вынуждена научить тебя. В меру своих, как ты бы выразилась, "ведьминских" способностей.
Повисла тягостная тишина. В слабом свете свечи глаза Эвтиды казались почти чёрными, и в них Петуния видела нечто такое, от чего по спине побежали мурашки. Она молчала, сжав зубы, и в её взгляде плескалась смесь ярости и страха — такое сочетание, которое Эва видела в ней впервые.
Девушка поставила стакан на стол, выпрямилась и, подойдя на шаг ближе к сидящей у окна, заговорила с холодной, ледяной твёрдостью:
— И если ты осмелишься нарушить это простое правило, — тихо произнесла она, и в голосе её прозвучала сталь, — поверь мне, последствия тебе не понравятся. Я не стану причинять тебе боль. Я не стану насмехаться над тобой. Словом, Петуния, запомни: магия — не игрушка, но и не оружие. А вот моё терпение — это ресурс, который стремительно истощается.
Она выпрямилась, отступила на шаг, давая понять, что разговор окончен. В голосе её снова зазвучала та же спокойная доброжелательность, которой она встретила девушку утром.
— Теперь, если ты не возражаешь, я пойду спать, — закончила Эва, забирая подсвечник. — Надеюсь, ты найдёшь себе занятие, которое не будет включать в себя ночные выходки. И постараешься хотя бы раз в жизни вести себя прилично.
Она не дожидалась ответа. Развернувшись, Эва бесшумно вышла из кухни, оставляя Петунию наедине с её мыслями. В коридоре её шаги затихли, и Петуния осталась сидеть на подоконнике, глядя в тёмное окно.
Утро следующего дня встретило обитателей дома Эвансов на удивление спокойно. Вместо ожидаемого напряжения и тягостных взглядов, на кухне царила атмосфера приятного утреннего оживления. Солнечные лучи просачивались сквозь кружевные занавески, играя на столе золотыми зайчиками, а из сада доносилось пение птиц.
Мистер Эванс, с присущим ему энтузиазмом, увлечённо засыпал Эву вопросами о магическом мире. Его глаза горели неподдельным любопытством, и он жаждал получить информацию из первых рук, от чистокровной волшебницы. Он расспрашивал о Косом переулке, о том, как работают летучие камины.
Миссис Эванс, с мягкой, понимающей улыбкой, время от времени вклинивалась в их диалог, добавляя свои замечания или уточнения, хотя было видно, что она тоже с интересом слушает. Она ставила на стол свежие булочки, подливала чай.
Лили, попивая свой любимый брусничный чай, иногда закатывала глаза, но в них светилась тёплая усмешка — она знала, что отец способен забрасывать вопросами до бесконечности. Она переглянулась с Эвой и беззвучно улыбнулась.
Петуния, в свою очередь, хмурилась, исподволь наблюдая за происходящим. Её лицо выражало смесь неприязни и зависти — чужое счастье и увлечение были ей в тягость. Она сидела на краешке стула, отстранённо, очевидно не желая принимать участия в этом идиллическом семейном завтраке, и её молчание было почти осязаемым. Но в этом молчании уже не было той острой, ядовитой злобы, что накануне — скорее, тягостная задумчивость.
После завтрака Эвтида и Лили, накинув лёгкие кардиганы по причине ветреной погоды, направились на прогулку. Городок, в котором жили Эвансы, казался воплощением умиротворения и провинциального очарования — аккуратные домики с черепичными крышами и геранью на подоконниках выстроились вдоль узких, извилистых улочек, словно сошедших с открытки. Лёгкий ветерок доносил ароматы свежескошенной травы, цветущих роз и медовых лип, а из открытых окон доносился звон посуды и обрывки разговоров. Время здесь, казалось, текло медленнее, словно давая возможность насладиться каждым мгновением, каждой деталью.
Обе шли не спеша, наслаждаясь тишиной и редким для этого лета солнцем. Лили рассказывала о местных сплетнях — о том, что миссис Флауэр снова посадила не те розы, а мистер Уильямс на прошлой неделе разбил свой любимый мотоцикл. Поттер слушала, улыбаясь, и с наслаждением вдыхала запах цветений.
Уже через некоторое время они покинули центральную часть городка и углубились в более тихий район, где дома становились скромнее, а палисадники — более запущенными. Асфальт сменился потрескавшейся брусчаткой, поросшей мхом, а воздух наполнился запахом сырой земли и прелых листьев. Здесь было тише, мрачнее.
— Это дом Северуса, — сказала Лили, указывая на обветшалый домик, стоящий в самом конце улицы. В её голосе послышалась едва заметная грусть.
Дом выглядел заброшенным и неухоженным: облупившаяся краска свисала со стен длинными, словно высохшие лозы, лохмотьями, окна были тусклыми и грязными, занавески — серыми, выцветшими, а покосившийся забор едва держался на месте, подпираемый ржавыми гвоздями. Вокруг царил какой-то гнетущий мрак, словно даже солнечные лучи обходили это место стороной, не желая касаться его унылых стен.
— Он... живёт здесь с родителями, — тихо добавила Лили, и в её голосе послышалась нотка сочувствия. — У них не всё просто.
Эва, окидывая взглядом мрачное строение, почувствовала странную, необъяснимую тревогу, словно здесь витал дух печали и безнадёжности, пропитавший каждую доску и каждый камень. Внутри неё шевельнулось что-то похожее на жалость — она знала, каково это, когда дом не дарит тепла.
И будто по злой иронии судьбы, в этот самый момент из калитки двора вышел он — Северус Снейп. Его фигура, бледная и какая-то измождённая, словно тень, выскользнула из полумрака двора. Одежда на нём была помятой, неопрятной, волосы — тусклые и сальные, длинными прядями падали на лицо.
Заметив их, Снейп сначала приветливо кивнул Лили — его взгляд на мгновение потеплел, в уголках губ промелькнула тень улыбки. Но затем его взгляд скользнул к Эве, и вся приветливость мгновенно угасла, сменившись настороженностью и холодной неприязнью. Он смотрел на неё так, будто перед ним стояло нечто, вызывающее у него отвращение, — и не делал ни малейшей попытки скрыть это.
— Он умеет вообще хоть когда-нибудь улыбаться? — фыркнула Эва, проходя дальше, даже не удостоив его ответным взглядом. Взгляд, полный неприязни, которым её одарил Снейп, не произвёл на неё ровным счётом никакого впечатления — она сталкивалась с подобным отношением слишком часто, чтобы принимать его близко к сердцу.
Лили, будто извиняясь за друга, мягко коснулась руки подруги.
— Понимаешь, просто ты сестра Джеймса, ну и... — она на секунду умолкла, словно взвешивая каждое слово, — он, кажется, вообще Поттеров теперь на дух не выносит. После всего, что случилось в Хогвартсе... он считает, что все Поттеры — зазнавшиеся выскочки, которые не видят дальше собственного носа.
Эвтида пожала плечами, всем своим видом показывая, что её это совершенно не беспокоит, хотя внутри что-то кольнуло — не от обиды, а скорее от непонимания, почему люди так охотно обобщают.
— Что ж, каждому своё, — ответила она спокойно. — Если он настолько зациклен на моём брате, что не может видеть во мне отдельного человека, это его проблема, а не моя. Джим, конечно, тот ещё фрукт — самоуверенный, иногда невыносимый, — но он мой брат. И, должна сказать, я не одобряю его методы в отношении Северуса. Они оба ведут себя как дети, честное слово.
Она остановилась.
— Впрочем, я не оправдываю Джеймса, но и не осуждаю его особенно сильно. Мальчишки есть мальчишки — они всегда будут меряться силой и находить поводы для вражды. Однако Снейп должен понимать, что я — не Джим.
Она взяла Лили под руку и мягко потянула вперёд, разворачивая их в сторону центральной улицы, где снова становилось светлее и уютнее.
— Но оставим это, — сказала девушка с лёгкой улыбкой. — Что у нас дальше по программе? Боюсь, обсуждение сложных взаимоотношений моего брата и Снейпа не входит в список моих любимых занятий. У тебя есть что-то более весёлое? Может, покажешь мне ту булочную, где, по твоим словам, пекут самые лучшие круассаны в округе?
Лили рассмеялась, чувствуя, как напряжение отпускает её плечи.
— О, это обязательно! — воскликнула она, заговорщицки подмигивая. — И ещё я знаю одно место, где продают потрясающее клубничное варенье, которое можно есть ложками. Но предупреждаю: после него мы будем пахнуть клубникой до самого вечера!