Эрнесто Гевара. Дневник мотоциклиста

Лима не очень похожа на Кордову, но на ней всегда лежала и будет лежать печать города колониального или, лучше сказать, провинциального. Мы отправились в кон­сульство, где нас ожидала почта и, прочтя ее, пошли взглянуть, как обстоят дела с реко­мендацией, к одной канцелярской крысе, ко­торая, разумеется, послала нас куда подаль­ше. Бродя из казармы в казарму, мы наконец выклянчили немного риса, а днем навести­ли доктора Пеши, который принял нас с лю­безностью, действительно странной в глав­ном лепрологе. Он выбил нам места в боль­нице для прокаженных и пригласил вечером поужинать у себя. Говорун он оказался от­менный. Спать легли поздно.

Встали тоже поздно и позавтракали, по­сле чего нам сообщили, что распоряжения кормить нас не поступало, так что мы реши­ли съездить в Кальяо и разузнать все сами.

Поход оказался долгим, так как было 1 Мая и транспорта не было, поэтому пришлось пройти 14 километров пешком. Смотреть в Кальяо особенно не на что. Даже аргентин­ских судов не было. Для закалки мы еще ра­зок зашли в казарму поклянчить еды, пред­приняли отступление курсом на Лиму и сно­ва поужинали у доктора Пеши, который рассказал нам о своих приключениях с клас­сификацией проказы.

Утром пошли в музей археологии и антро­пологии. Отличный музей, но у нас не хва­тило времени осмотреть его целиком.

оставляет желать много лучшего, но зато в ней есть каталог, превосходный по ясности и методу организации, а также по количест­ву заполненных карточек. Само собой, вече­ром пошли ужинать к доктору Пеши, кото­рый, как обычно, проявил себя приятней­шим собеседником.

В воскресенье нас ожидало великое собы­тие — первая возможность увидеть бой бы­ков, и, хотя это была, что называется, «но- вильяда», иначе говоря, коррида, в которой участвуют быки и тореро поплоше, я был весь ожидание—вплоть до того, что едва мог сконцентрироваться на книге Тельо, которую читал утром в библиотеке. Мы появились на корриде, но, когда пришли, новичок уже при­канчивал быка, однако способом, отличным от обычного, то есть оглушив его ударом в за­тылок. В результате бык еще десять минут мучился, лежа на досках, пока тореро не при­кончил его; публика свистела и визжала Тре­тий бык заставил несколько поволноваться, когда театрально подцепил тореро рогом и подбросил его в воздух, но и только. Празд­ник закончился безболезненной и бесслав­ной смертью шестого животного. Искусства я в этом не вину; до определенной степени— мужество; ловкости — немного; эмоции — так себе. В конечном счете все зависит от то­го, как человек настроился провести воскре­сенье.

Утром в понедельник мы снова отпра­вились в антропологический музей, а вече­ром, как у нас уже было принято, пошли к доктору Пеши, где познакомились с профес­сором психиатрии, доктором Валенсой, очень приятным собеседником, который расска­зал нам несколько анекдотов про войну и еще несколько примерно в таком роде: «За­шел я как-то в кино посмотреть фильм с Кантинфласом. Все кругом смеются, а я ни­чего не понимаю. Но ничего странного, по­тому что остальные тоже ничего не понима­ли. Чего тогда смеяться? На самом деле они смеялись над собой, каждый из присутству­ющих смеялся над какой-то своей чертой. Мы народ молодой, без традиций, без куль­туры, почти неизученный. И они смеялись над всеми недостатками, которые не смогла устранить наша младенческая цивилиза­ция... Ткк что же получается: разве Северная Америка, несмотря на свои небоскребы, ма­
шины и состояния, превзошла нас, переста­ла быть молодой? Различия только формаль­ные, а не по сути, это роднит всех американ­цев. Пойдя на Кантинфласа, я понял, что та­кое панамериканизм!»

Вторник не принес ничего нового в том, что касается музеев, но в три часа дня мы отправились на встречу с доктором Пеши, который подарил Альберто белый костюм, а мне — пиджак такого же цвета. Все со­шлись на том, что теперь мы мало-мальски похожи на людей. В тот день это было самое важное.

Прошло еще несколько дней, и мы в пол­ной боевой готовности, но по-прежнему точ­но не знаем, когда отправимся. Это должно было случиться еще два дня назад, но грузо­вик, который собирался нас подобрать, так и не выехал. С разных точек зрения, наше путешествие продвигается нормально: в на­учном плане мы посетили почти все музеи и библиотеки. Единственный по-настояще­му ценный — это археологический музей, со­зданный доктором Тёльо. С точки зрения на­шей специальности, то есть проказы, нам удалось познакомиться только с доктором Пеши, все остальные лишь его ученики, и им не хватает еще многого, чтобы добиться чего-то весомого. Как и везде в Перу, здесь нет биохимиков, и лабораторные исследования проводят специально обученные врачи. Альберто поговорил с некоторыми из них, чтобы они связались с людьми в Буэнос-Айресе. С двумя разговор у него получился, но с третьим... Дело было так: он представился доктором Гранадо, специалистом по проказе и т.д.; его приняли за врача, и один из опрашиваемых разоткровенничался: «Нет, биохимиков у нас нет. Поскольку существует распоряжение, запрещающее врачам заниматься фармацевтикой, мы не позволяем фармацевтам совать свой нос в то, чего они не знают». Альберто чуть было не набросился на него, так что пришлось мне слегка двинуть его локтем по почкам, чтобы он успокоился.

Несмотря на всю свою незатейливость, нас больше всего тронуло прощание боль­ных. Они собрали больше 100 солей, кото­рые вручили нам вместе с красноречивым, хоть и кратеньким посланием. Потом неко­торые приходили проститься лично, и не у одного в глазах стояли слезы, когда они бла­годарили нас за ту малую толику жизни, что
мы им дали, пожимая им руки, принимая их скромные подарки и сев вместе с ни­ми послушать футбольный радиорепортаж. Если что-либо и заставляет нас всерьез за­ниматься проказой, то это нежность, кото­рую больные проявляют к нам повсюду

Как город Лима не оправдывает ожида­ний своей прочной репутации города вице- королей, но зато ее жилые кварталы очень симпатичные и просторные, и новые улицы также широкие. Интересно было видеть по­лицейский разъезд, окруживший посольст­во Колумбии. Не менее 50 полицейских, в форме и без, несут постоянную охрану всего квартала.

Первый день поездки не принес ниче­го нового, дорогу до Ла Оройи мы знали, а остальную часть пути проехали в беспро­глядной темноте, рассвет застиг нас в Серро-де-Паско. Компанию нам составили братья Бесерра, по прозвищу «старьевщики», сокра­щенно «старье», которые оказались очень хорошими людьми, особенно старший. Мы продолжали ехать целый день, понемногу спускаясь в более жаркие районы, отчего у меня заболела голова и ухудшилось общее самочувствие, и без того неважное, начиная с Тиклио — самой высокой точки» располо­женной на высоте 4853 метра над уровнем моря. Когда мы проехали Уануко и прибли­жались к Тинго Мария, сломался наконечник оси левого переднего колеса, но так удачно, что колесо застряло в ограждении, и мы не перевернулись. Пришлось задержаться на ночь, и я пытался сделать себе укол, но в ре­зультате только разбил шприц.

Следующий день прошел скучно и астматично, однако к вечеру дело приняло более благоприятный для нас оборот — Аль­берто пришло в голову меланхолично про­изнести, что сегодня, 20 мая, исполняется ровно полгода, как мы в пути; под этим предлогом в ход пошли стаканчики с «писко»; на третьей бутылке Альберто встал, по­шатываясь, и, выпустив обезьянку, которую держал на руках, исчез со сцены. Младший из «старьевщиков» прикончил бутылку и последовал за ним.

На следующее утро мы поспешили уб­раться до того, как встанет хозяйка, потому что не заплатили по счету, а «старье» чуть не село на мель из-за ремонта оси. Мы ехали весь день, пока дорогу нам окончательно не преградил барьер из тех, которые ставят во­енные, чтобы перекрыть движение, когда идет дождь.

Снова день езды, и новая остановка в кон­це выстроившейся цепочки машин. С наступ­лением вечера караван тронулся с места толь­ко для того, чтобы снова остановиться в Нескилье — конечной точке нашего пути.

На следующий день, так как машины на шоссе все еще стояли, мы зашли в местный комиссариат, чтобы раздобыть морфия, и днем уже выехали, везя с собой раненого, присутствие которого позволило бы нам про­ехать даже там, где поставлены загражде­ния. И действительно, через несколько кило­метров все остальные машины снова остано­вились, а наша спокойно проехала дальше, до Пукальпы, куда мы прибыли уже под ве­чер. Младший «старьевщик» заплатил за ужин, а потом мы, в честь прощания, взяли четыре бутылки вина, после которого он рассентиментальничался и поклялся нам в веч­ной любви (...).

Главная проблема состояла в том, чтобы добраться до Икитоса, так что мы полностью посвятили себя этой цели. Первым объек­том, по которому мы решили нанести удар, был некто Коэн, про которого нам сказали, что он евреи, но человек хороший; что он еврей, было очевидно, хороший ли он чело­век —сомнительно. Короче, он отвязался от нас, отфутболив к агентам компаний, кото­рые тоже отвязались, отфутболив нас к капи­тану некоего судна, который принял нас со­вершенно нормально и в виде максимальной уступки пообещал, что возьмет с нас за биле­ты третьего класса, а потом устроит в первом. Потом мы поговорили с начальником гарни­зона, который сказал, что ничего не может для нас сделать. Затем—с его заместителем; после отвратительного допроса, в котором тот проявил всю свою тупость, он пообещал нам помочь.

Вечером пошли купаться в Укайали, с ви­ду похожую на верховья Параны, и встре­тили там субпрефекта, который заявил, что имеет сообщить нам нечто чрезвычайно важное: капитан судна, из почтения к нему, согласился взять с нас за билеты третьего класса, а потом устроить в первом — что ж, отлично!

1км, где мы купались, некая парочка ло­вила рыбу необычной формы, которую мест­ные называют «касаткой» и которая, по пре­данию, пожирает мужчин, насилует жен­щин и вытворяет еще тысячу подобных бес­чинств. Вероятно, это речной дельфин, у ко­торого, помимо прочих странных особенно­стей, гениталии очень похожи на женские; индейцы пользуются этим как заменой, но сразу после соития должны убить живот­ное, потому что гениталии сокращаются и не дают высвободить член. Вечером нам пред­стояло одно из самых неприятных дел — встретиться со своими коллегами из больни­цы, чтобы попросить у них ночлега. Само со­бой, прием был оказан холодный, и нас чуть было не послали подальше, но наша пассив­ность взяла верх, и нам предоставили две койки, чтобы упокоить наши намаявшиеся косточки.

* * *

Было воскресенье и еще довольно рано, когда мы причалили к пристани Икитоса. Не теряя ни минуты, мы вступили в перегово­ры с начальником Международной службы сотрудничества, поскольку доктора Чавеса Пастора, к которому мы были рекомендова­ны, в Икитосе не оказалось. Так или ина­че, нас приняли очень хорошо, разместили в палате для больных желтой лихорадкой и накормили в больнице; моя астма не уни­малась, и, будучи не в силах разобраться в причинах бедствия, постигшего мои дыха­тельные пути, я вкалывал себе по четыре до­зы адреналина в день.

На следующий день картина мало изме­нилась, и я провел его в кровати, «адренализируясь».

На следующий день решил совершенно ничего не есть с утра и только немного — ве­чером, исключив рис, и мне действительно стало чуть получше, но ненамного. Вечером смотрели «Стромболи» с Ингрид Бергман в постановке Росселини: сказать, что это фильм «плохой», значит ничего не сказать.

В среду произошли кое-какие сдвиги: нам объявили, что завтра мы отбываем; это нас сильно обрадовало, поскольку астма мешала мне двигаться и мы проводили дни напролет, валяясь в постелях.

На следующий день, с раннего утра, на­чалась психологическая подготовка к отбы­тию. Однако день прошел, а корабль так и не снялся с якоря; объявили, что отплытие со­стоится завтра днем.

Уверенные в лености начальства, кото­рое могло задержать отплытие, но ни в коем случае не отбыть раньше времени, мы спо­койно выспались и, прогулявшись, пошли в библиотеку, где нас разыскал помощник капитана, очень взволнованный, потому что «Лебедь» отплывал в 11.30, а было уже 11.05. Мы быстренько сложились и, так как я все еще задыхался, взяли машину, шофер кото­рой содрал с нас полфунта за восемь крохот­ных городских кварталов. Мы прибыли на судно, где выяснилось, что отплывает оно только в три, но к часу все уже должны были бьггь на боргу. Мы не осмелились ослушаться и пойти поесть в больницу, а с другой сторо­ны, это нас не очень устраивало, потому что так мы могли «забыть» шприц, данный нам взаймы.

Мы плохо и дорого поели за компанию со странно разукрашенным индейцем в корот­кой юбке из красноватой соломы и таких же соломенных браслетах; он был из племени ягуас, прозывался Бенхамин, но почти не го­ворил по-испански. Над левой лопаткой у не­го был шрам от пули, стреляли почти в упор и, как он сказал, «из мести». Ночью покоя не было от комаров, которые оспаривали меж­ду собой нашу почти девственную плоть. В психологическом плане плавание полу­чило особый оборот, когда мы узнали, что из Манауша в Венесуэлу можно перебраться по реке.

День прошел спокойно, мы дремали, сколь­ко могли, чтобы отоспаться за ночные часы, проведенные в битве с насекомыми; около часа ночи меня разбудили, когда я сладко дре­мал, чтобы предупредить, что мы в Сан-Паб­ло. Немедленно оповестили главного врача колонии, доктора Брешиани, который очень любезно принял нас и предоставил комнату на ночь.

Следующий день, воскресенье, застал нас уже на ногах, готовых осмотреть колонию, но для этого надо было перебраться через реку, так что поехать мы не смогли, потому что был выходной день. Мы навестили монахиню-распорядительницу, мать Сор Аль­берто — женщину мужского склада и внеш­ности, и пошли играть в футбол, причем оба действовали на поле хуже некуда. Астма не­много отпустила.

В понедельник отдали часть нашей одеж­ды в стирку и утром отправились в дом при­зрения. Больных 600 человек, живут они в типичных для сельвы хижинах, ни от кого не завися, делая то, что им хочется и свободно занимаясь своим ремеслом, организованные в общину со своим ритмом жизни и харак­терными чертами. Здесь есть делегат, судья, полиция и т.п. Уважение к доктору Брешиани чувствуется во всем, и заметно, что он координирует дела колонии, предотвращает стычки и помогает договориться враждую­щим группам.

Во вторник снова посетили колонию; со­провождали доктора Брешиани, обследовав­шего нервную систему больных. Он готовит капитальное исследование о нервных формах проказы, основываясь на 400 случаях. Это действительно может оказаться очень инте­ресной работой, учитывая количество случа­ев заболевания проказой на нервной почве в этом районе. До сих пор я не видел ни одно­го больного с отклонениями такого типа. Как заявил Брешиани, доктор Соуза Лима заин­тересовался преждевременными нервными сдвигами у выросших в колонии детей.

Потом мы посетили часть колонии, где живут здоровые — всего 70 человек. Здесь не хватает основных удобств, которые будут установлены в течение этого года, таких как постоянное электроснабжение, холодиль­ник, наконец, лаборатории нужен хороший микроскоп, микротом и специальный работ­ник — поскольку сейчас это место занимает мать Маргарита, очень симпатичная, но не очень сведущая, — а также хирург, который снимал бы нервное напряжение, присутст­вовал при последних минутах больного и т.д. Любопытно, что, несмотря на огромное ко­личество нервных заболеваний, слепых по­чти нет, что, возможно, доказывает, что (...) имеет к этому кое-какое отношение, посколь­ку большинство никогда не проходило специ­ального лечения.

Побывали мы в колонии и в среду, а в про­межутках ловили рыбу и купались, и так весь день; вечером я играю в шахматы с доктором Брешиани или занимаемся болтовней. Дан­тист, доктор Альбаро, человек удивительно простой и сердечный.

По четвергам в колонии — день отдыха, так что мы туда не ездили. Днем сыграли в футбол, и я неплохо отстоял в воротах. Утром без толку пытались рыбачить.

В пятницу мы снова посетили приют, но Альберто остался делать бациллоскопию вме­сте с подхалтуривающей тут монахиней, ма­терью Маргаритой; я поймал двух сумби, ко­торых здесь называют мота, одну из которых подарил доктору Монтойе за его наживку.

* * *

Утром в воскресенье мы отправились в гости к племени ягуас — индейцам в наря­дах из красной соломки. После получаса ходьбы по тропинке, которая придает уве­ренности в разноголосой сумрачной се льве, мы подошли к жилищу одной семьи. У них существует любопытный обычай жить в гер­метичных хижинах из пальмовых листь­ев, где по ночам они укрываются от атакую­щих их сомкнутым строем насекомых. Жен­щины сменили традиционную одежду на обычную, неприметную. Дети пузатые и ко­стлявые, но у стариков полностью отсутст­вуют признаки авитаминоза в противопо­ложность несколько более цивилизованным горцам. Основу их рациона составляют юкка, бананы, финики, а также мясо живот­ных, на которых они охотятся с ружьями. Зубы сплошь изъедены кариесом. Говорят они на собственном диалекте, но некото­рые понимают и по-испански. Днем игра­ли в футбол, отчего мне стало немного луч­ше, но гол я пропустил ужасный. Ночью ме­ня разбудил Альберто, у которого страшно разболелся живот, потом боль локализова­лась в правой подвздошной пазухе; мне слишком хотелось спать, чтобы занимать­ся чужими болячками, поэтому я посовето­вал ему потерпеть и проспал до утра.

По понедельникам в приюте раздают ле­карства; за Альберто ухаживает его любимая мать Маргарита, которая набожно колет ему пенициллин каждые три часа. Доктор Бре­шиани сообщил мне, что приближается плот с животными и оттуда можно взять несколь­ко бревен, чтобы смастерить маленький плот; воодушевленные этой мыслью, мы тут же стали строить планы, как доберемся до Манауша и т. д. У меня был нарыв на ноге, так что вечернюю партию пришлось отложить; мы обсудили с доктором Брешиани все мыс­лимые и немыслимые темы, и улегся я дале­ко за полночь.

К утру вторника Альберто окончательно поправился, и мы зашли в приют, где доктор Монтойя руководил операцией на локтевом суставе с диагнозом «проказа на почве не­врита»; результаты, на первый взгляд, бле­стящие, но техника оставляет желать луч­шего. Днем отправились половить рыбу в лагуне и, конечно, ничего не поймали, но на обратном пути я пересек Амазонку, на что ушло около трех часов, доктор Мон­тойя был в полном отчаянии, потому что не хотел долго ждать. Вечером устроили семей­ный праздник, из-за чего возникла серьез­ная потасовка с сеньором Лесамой Бельтраном, человеком изнеженным и к тому же, похоже, гомосексуалистом. Бедняга напил­ся и в отчаянии, что его не пригласили на праздник, стал выкрикивать оскорбления, пока ему не подбили глаз и хорошенько не пересчитали ребра. Мы переживали из-за случившегося, потому что бедняга, хотя и был извращенцем и жутким занудой, с на­ми обошелся хорошо, дав по 10 солей каж­дому, так что в результате я набрал 479, а Альберто 163,50 очков.

В среду с утра лило, поэтому мы не захо­дили в приют, и день прошел впустую. Я на­чал было читать Гарсия Лорку, а потом мы увидели плот, который ночью пристал к берегу.

Утром в четверг, когда больные в при­юте не работают, мы с доктором Монтойей отправились на поиски съестного и проплы­ли по одному из притоков Амазонки, за бес­ценок ступая папайю, юкку, маис, рыбу, са­харный тростник, и сами тоже кое-что пой­мали: Монтойя — обычную рыбу, а я — моту. На обратном пути поднялся сильный ветер, и река разбушевалась так, что рулевой Род­жер Альварес даже обгадился, когда увидел, как волны захлестывают каноэ; я попросил у него руль, но он не захотел мне его отда­вать, мы пристали к берегу — подождать, пока буря не уляжется.

Часа в три дня мы вернулись в колонию и тут же велели приготовить нам рыбу, но утолить голод удалось лишь отчасти. Ро­джер подарил каждому по майке, а мне вдо­бавок еще и брюки, чем приумножил мое духовное благосостояние. Плот был уже по­чти готов, не хватало только весел. Вечером из приюта явилась группа больных, чтобы исполнить в нашу честь благодарственную серенаду, в которой преобладала туземная музыка, аккомпанировавшая слепому пев­цу; оркестр состоял из флейтиста, гитарис­та и баяниста, у которого почти не было пальцев, из числа здоровых им помогали саксофонист, еще один гитарист и человек, игравший на свистке. Затем наступило вре­мя приветственной части, и четверо больных по очереди, запинаясь, произнесли каждый свою речь; один из них, отчаявшись, что не находит больше слов, закончил так: «Трое­кратное ура докторам!» Затем Альберто в цве­тистых выражениях поблагодарил за прием, сказав, что природные красоты Перу не идут ни в какое сравнение с красотой этого мо­мента, что он так тронут, что не находит слов и может только, сказал он, раскрывая объя­тия в пероновской манере и с пероновскими интонациями, «поблагодарить всех присут­ствующих».

Больные отчалили, и суденышко стало ма­ло-помалу отдаляться от берега; до нас еще доносился какой-то вальсок, а слабый свет фонариков придавал людям фантасмагори­ческий вид. Потом мы зашли к доктору Бре­шиани пропустить по паре рюмок и, немно­го поговорив, отправились на покой.

В пятницу мы отбывали, так что с утра отправились с прощальным визитом к боль­ным и, сделав несколько фотографий, вер­нулись с двумя ананасами—подарком док­тора Монтойи; искупались и поели; около трех начали прощаться, а в половине чет­вертого плот под названием «Мамбо» отплыл вниз по течению: за команду были мы двое, да еще какое-то время нас сопровождали док­тор Брешиани, Альтаро и Чавес —строитель плота.

Нас вывели на середину реки и там предо­ставили самимсебе.

Микротом — лабораторный инструмент для по­лучения тонких срезов со специально обработанных тканей организма для дальнейшего исследования под микроскопом.