Эрнесто Гевара. Дневник мотоциклиста

На следующее утро мы со страшным не­удовольствием узнали, что наш проживаю­щий в Аргентине друг дал нам неверную ин­формацию и его мать уже давно не живет здесь, но зато здесь живет его шурин, кото­рый и должен был позаботиться о двух «жи­вых трупах». Приняли нас роскошно и от­менно накормили, но по всему было вид­но, что хозяевами движет исключительно традиционная перуанская вежливость. Мы решили игнорировать все, кроме прямого приказания выметаться прочь, так как си­дели на нуле, мучимые голодом и постоянно что-то жуя в доме наших друзей поневоле.

Так мы преприятно провели день: поза­быв обо всех заботах, купались в речке, мно­го и вкусно ели и пили чудесный кофе. К со­жалению, все кончается, и вечером следу­ющего дня инженер — а наш хозяин был инженером — нашел спасительное сред­ство, которое было не только действенным, но и чрезвычайно дешевым: появился не­кий служащий путей сообщения, пообе­щавший доставить нас прямиком до Лимы. Для нас это была блестящая перспектива, поскольку мы уже предвидели конец своих странствий и хотели добраться до столицы, чтобы улучшить свое положение, а потому заглотили наживку вместе с крючком.

Тем вечером мы забрались в кузов гру­зовичка, и после жуткого ливня, вымочив­шего нас до нитки, нас высадили в два часа ночи в Сан-Рамоне, находившемся меньше чем на полпути до Лимы; приятель инже­нера попросил нас подождать, пока он сме­нит грузовик, и, чтобы мы не слишком его подозревали, оставил с нами своего спутни­ка. Этот последний минут через десять от­правился за сигаретами, и к пяти часам утра парочке аргентинских умников при­шлось разговляться одной горькой дейст­вительностью, свидетельствовавшей о том, что нас надули по всем статьям. Мне хо­телось только, чтобы, если это не была еще од­на ложь, шофер действительно погиб, прон­зенный рогами быка (пузатый говорил, что... но он производил впечатление такого хоро­шего человека, что мы ему во всем повери­ли... даже в том, что он пошел менять гру­зовик). Когда до рассвета оставалось уже совсем немного, мы заприметили парочку пьяных и разыграли свой великолепный номер с «годовщиной». Послушайте, как это делается:

1) Первым делом с силой произносится ключевая фраза, к примеру: «Эй, приятель, чего ты там копаешься, кончай свои глупо­сти!» Жертва навостряет уши и немедленно начинает расспрашивать, кто ты такой и от­куда здесь взялся: завязывается беседа.

2) Вы начинаете задушевный рассказ о перенесенных трудностях, задумчиво устре­мив взгляд вдаль.

3) Тут вмешиваюсь я и спрашиваю, ка­кое сегодня число, кто-нибудь говорит ка­кое: Альберто со вздохом произносит: «Нет, ты посмотри, какое совпадение—уже ров­но год». Жертва спрашивает, какой такой год, и получает ответ: год с начала нашего путешествия.

4) Альберто, еще больший бесстыдник, чем я, испускает душераздирающий вздох и произносит: «Какая жалость — оказаться в таком положении, что даже не отметить дату» (он говорит это, как бы доверительно обращаясь ко мне); жертва моментально предлагает материальную помощь, скоро мы становимся запанибрата, говорим, что никогда не расквитаемся с этим долгом и т. п., и наконец соглашаемся.

5) После первой рюмки я наотрез отказы­ваюсь выпить еще хоть каплю, и Альберто начинает надо мной насмехаться. Угощаю­щий сердится и настаивает, я продолжаю от­казываться, не объясняя почему. Тип настаи­вает, и тогда я, сгорая со стыда, признаюсь, что в Аргентине принято пить под закуску. Количество закуски теперь зависит от выра­жения лица клиента, но в целом это прием испытанный.

Точно такую же сценку мы разыграли в Сан-Рамоне и, как всегда, сумели подкре­пить огромное количество выпитого кое- чем более основательным. Утром мы растя­нулись на берегу речки, окруженные очень красивым пейзажем, но наше эстетическое чувство не улавливало красот природы — вместо этого нам повсюду мерещилась еда. Неподалеку, за изгородью, виднелись апель­синовые деревья; при виде запретных пло­дов мы испытали жестокое разочарование — во рту ощущался кисловатый привкус апель­синов, но затем голод разыгрался с новой силой.

Вконец оголодав, мы решили отбросить остатки стыдливости и направились прями­ком в больницу. В этот раз на Альберто напа­ла странная робость, и произнести певучим голосом краткое дипломатическое слово при­шлось мне.

— Доктор, — обратился я к находивше­муся там врачу, — я студент медицинского факультета, мой друг — биохимик, мы оба аргентинцы и страшно проголодались. Мы хотим есть.

Застигнутый врасплох этой лобовой ата­кой, бедняга доктор угодил в цель, отдав распоряжение накормить нас в той же гос­тинице, где кормился сам; мы были неумо­лимы.

Не поблагодарив доброго доктора, пото­му что Альберто все еще было стыдно, мы стали ловить попутку и поймали. Теперь мы катили прямо в Лиму, удобно устроившись в кабине шофера, который время от време­ни останавливался, и мы втроем пили кофе за его счет.

Мы медленно ползли вверх по пролегав­шей по скальному карнизу дороге—уже не бывает, — которая зародила в нас сомнения в правильности выбора, а шофер между тем с воодушевлением рассказывал историю каждого высившегося при дороге креста, когда неожиданно мы ухнули в огромную выбоину посреди дороги, не заметить кото­рую мог только слепой; страх, что тип впер­вые сел за баранку, вновь начал терзать нас, но по здравом размышлении мы решили, что такого не может быть, потому что в этих местах, если ты не оказывался великим во­дилой, тебя тут же увольняли без выходного пособия. Терпеливо и тактично Альберто стал допытываться правды: выяснилось, что однажды грузовик нашего знакомого пере­вернулся, с тех пор у него село зрение, и он не пропускает ни одной рытвины. Мы попы­тались втолковать ему, насколько опасно для него самого и людей, которых он везет, управ­лять машиной при таких обстоятельствах, но шофер был невозмутим: это была его ра­бота, и хозяин не спрашивал, как он доехал, а только доехал ли, и водительские права обошлись ему недешево, потому что при­шлось дать в лапу, чтобы их получить.

Хозяин грузовика поехал дальше и про­явил готовность довезти нас до самой Ли­мы, но мне, сидевшему посередине, прихо­дилось прятаться всякий раз, когда мы про­езжали полицейский контроль, потому что так ездить запрещено. Владелец машины тоже оказался хорошим человеком и дал нам кое-какой еды, которой должно было хватить до столицы, но до этого мы про­ехали через Ла Оройю — шахтерский центр, который мы хотели было осмотреть, но не смогли, так как ехали очень быстро.

Городок расположен в четырех тысячах ме­трах над уровнем моря, и по его общему виду можно догадаться, как тяжела шахтерская жизнь. Из огромных труб поднимались ввысь облака черного дыма, отчего все вокруг было покрыто гарью, и лица прохожих шахтеров были тоже продымлены этой древней печа­лью, объединяющей все в однообразно серую картину, идеально сочетавшуюся с пасмур­ными днями в горах. Когда стоял еще день, мы проехали наивысшую точку пути, распо­ложенную на 4853 метрах над уровнем моря. Даже днем было очень холод но. Закутавшись в дорожное одеяло, я смотрел на расстилав­шуюся вокруг панораму и во весь голос вы­крикивал обрывки стихов, убаюканный рав­номерным ворчанием мотора.

В ту ночь мы остановились недалеко от столицы, а раноутром были уже в Лиме.