Решение судьбы

Её трясло, как от сильнейшего озноба, но жар в груди не имел ничего общего с простудой — это был страх, почти животный, и бешеная, обжигающая ярость. Комната, будто специально созданная для пытки, казалась замкнутой капсулой, в которой воздух становился всё гуще, всё тяжелее, как если бы стены впитывали каждую секунду её ужаса. Лампа под потолком светила слишком тускло, и её дрожащая тень на стене выглядела, как чужая.

Он всё ещё стоял перед ней — слишком близко, слишком уверенно. Его слова, звучавшие, как приговор, продолжали резать по живому.

Элисон не просто дрожала — её тело было в состоянии противоречивого бунта. Каждая клетка кричала: «Беги!» — но страх и недоверие к собственным силам сковывали её, будто кто-то незримый приковал её к кровати. Она не могла понять, что происходило, но одно было ясно — он не играл. Он верил в то, что говорил. И это пугало сильнее всего.

Она резко подняла взгляд, встретившись с его глазами — ледяными, уверенными, жестокими. Её голос прозвучал надрывно, но она попыталась вложить в него сталь.

— Вы серьёзно?.. Может, вам стоит проконсультироваться с врачом? — её голос звучал с притворным спокойствием, с иронией, натянутой, как струна. Но лёгкая дрожь в последних словах выдала её волнение, пробежав тонкой трещиной по фасаду твёрдости. — У вас, похоже, серьёзные проблемы с памятью.

Он вскинул бровь, и на его лице появилась ухмылка — холодная, с примесью чего-то зловещего. Элисон ощутила, как по коже прошёл невидимый ледяной ветер. Его глаза засверкали хищным блеском — не яростью, не раздражением, а опасным удовольствием, как у хищника, наслаждающегося паникой жертвы.

— Смотри-ка, — протянул он, голос был тягуч, как яд. — Ещё минуту назад строила из себя смелую, а теперь уже почти на «вы» перешла? Боишься? — Он шагнул ближе. Его смех — низкий, грубый — резанул воздух, и Элисон, словно по команде, затаила дыхание.

Он наслаждался её страхом. Ему нравилось видеть, как она напрягается, как сжимает губы, удерживая себя от резких движений. В этом был весь он — подлый, самодовольный, упивающийся властью.

Элисон стиснула зубы, пытаясь задавить бурю внутри. Её пальцы невольно впились в покрывало — единственное, что сейчас удерживало её от резких движений. Хотелось сорваться, крикнуть, выцарапать эту наглую ухмылку с его лица. Но она понимала: любое проявление слабости только подольёт масла в его извращённую игру.

— Вовсе нет! — сорвалось с её губ неожиданно громко. Она выпрямилась, как струна, пытаясь сохранить видимость контроля. — Мне вас просто жаль. Вы так отчаянно хотите убедить себя, что это была я… Только вот я вообще не была в Нью-Йорке в последние дни. Ни на минуту.

Он не рассердился. Наоборот — его усмешка стала шире, злее. В его взгляде зажглось что-то новое — как будто её слова только подогрели его интерес.

— А я сказал, что это было на днях? — его голос стал тише, но от этого только страшнее. Он стоял уже почти вплотную, и тень от его фигуры легла на Элисон, как холодная плёнка. — Нет, милая. Это случилось несколько недель назад. И ты можешь врать сколько угодно… Но я знаю, что это была ты.

— Где доказательства? — резко перебила она. — Вы даже в собственных словах путаетесь!

Слова звучали уверенно, но внутри всё сжималось в клубок. Её дыхание участилось, и она изо всех сил старалась не выдать страх. Пальцы всё ещё судорожно цеплялись за покрывало, будто в нём — её спасение. Сердце стучало в висках, а мысли метались в поисках спасительного выхода.

— Может, мне стоит напомнить тебе о той ночи? — произнёс он, почти шёпотом, но в этом голосе прозвучал холод, от которого у Элисон по спине пробежал судорожный озноб. Он сделал шаг вперёд, и его тень, длинная и мрачная, легла на её лицо, словно метка чего-то неотвратимого.

— Не подходите! — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Она отпрянула, попятилась назад настолько, насколько позволяла кровать, чувствуя, как страх буквально давит на грудь изнутри, лишая дыхания. — Я… Я готова выслушать. Мне нужны доказательства. Как я могу верить человеку, которого вижу впервые в жизни?

Он не ответил сразу. Его губы искривились в ухмылке — без намёка на тепло, как изломанный шрам. Затем он медленно наклонился вперёд, и вдруг разразился смехом — резким, хриплым, будто кто-то разбивал стекло в тишине.

— Впервые? — Он рассмеялся громче, словно её слова были самой нелепой ложью. Его смех завибрировал в воздухе, наполняя комнату тревожным эхом, похожим на карусель безумия, в которую её затягивало против воли.

Элисон инстинктивно отползла назад, пока не упёрлась в изголовье кровати. Холодная деревянная панель врезалась в лопатки, словно напоминая: дальше отступать некуда. Её дыхание стало рваным, взгляд метался, а тело словно оледенело от ужаса. Он был слишком близко. Слишком реальный.

В её голове царил хаос. Мысли метались, сталкиваясь друг с другом, как обломки в штормовом море. Что ему нужно от меня? — эта мысль билась в сознании, как птица в клетке, раз за разом врезаясь в стены страха.

Каждое его движение было выверенным, каждое слово — точным ударом по её хрупкому спокойствию. Он вёл эту игру, и правила знал только он. Но зачем? Почему она? Почему он так уверен, что знает её?

И откуда мой брат знает его? — следующая мысль всплыла, как чёрное масло на воде. Она не вписывалась в картину, не поддавалась логике. Это было как трещина в знакомом пейзаже — пугающая, незаметная на первый взгляд, но неотвратимая

Нью-Йорк, две недели назад

Тёмные улицы города, скрытые под покровом ночи, ощущались не просто пустыми — они были наполнены затаённой угрозой. Воздух здесь, как сталь, был пропитан не только сыростью, но и опасностью, словно каждый угол мог оказаться местом засады. Прохлада ночи, слегка обвивающая прохожих, сочеталась с огнями неоновых вывесок, которые беспокойно мерцали, наполняя атмосферу тревожным ожиданием. В такие моменты казалось, что город готов поглотить тебя целиком, оставив лишь свой холодный шёпот, уносящийся в бескрайние дали.

Всё это было лишь фоном для того, что произошло несколько дней назад, когда Уилл Хадсон стал мишенью. Дважды прозвучали выстрелы, но он чудом остался жив. Стрелок, похоже, был не самым искусным снайпером, а удача в тот вечер играла на его стороне. Пули прошли мимо, оставив лишь следы страха в сердце и беспокойства в душе. Лёгкие физические ранения, не оставившие шрамов на теле, но душевные — эти шрамы не затянутся так быстро.

Расследование не заняло много времени. Питер — человек, которому он доверял, был предателем. Уилл отказывался в это верить до последнего, думал, что кто-то пытается его подставить. Но всё оказалось гораздо проще — Питер действительно пытался его убить, и на это у него были причины. Запись телефонного разговора, которую его люди смогли раздобыть, была неоспоримым доказательством. Оказавшись на волоске от смерти, Уилл осознал, что его доверие было обмануто ради денег.

Разочарование и ярость охватили его с головой. Питер был одним из тех людей, с кем Уилл прошёл через многое, а теперь тот решился продать его. Он был вынужден расправиться с ним, и хотя в какой-то момент, возможно, он пожалеет о сделанном, сейчас ему было не до сожалений.

В клубе царила атмосфера, густая, как медленно оседающий дым — тягучая и вязкая, она окутывала всё вокруг и словно затягивала внутрь. Приглушённый свет отражался на лакированных столешницах и мягких изгибах кожаных диванов, превращая зал в калейдоскоп теней и бликов. Тонкий аромат дорогого виски, смешанный с шлейфами сладких духов и влажного воздуха, напоённого музыкой и жаждой забвения, создавал ощущение ирреальности, как будто весь мир стал медленным, зыбким сном.

Он откинулся на спинку дивана, тяжело вздохнув, и сделал ещё один глоток, позволяя обжигающей жидкости пройтись по горлу и растечься по венам, размывая границы тревожных мыслей. Всё, что тянуло его к реальности — заботы, долги, предательства — вдруг стало далеким, не имеющим значения. Только пульс ночи, глубокий и зовущий, звучал внутри него в такт музыке, стучащей в стенах.

Он был готов забыть обо всём, отдаться ночи без остатка, найти в ней что-то, что снова заставит его почувствовать живым. Его взгляд блуждал по залу, и где-то там, среди веселья и ярких огней, он искал её — ту, которая сможет сделать его забытым и пустым. Горячая, сексуальная, готовая быть тем, что ему нужно. Кто-то, кто не задаёт вопросов, кто не станет напоминать о прошлом. Просто ещё одно лицо в темном углу, с которым можно утонуть в ночи, чтобы не думать о том, что было и что будет.

Он поднялся, решив найти ту, кто, возможно, поможет ему забыться — хоть на вечер, хоть на час. Но не успел сделать и пары шагов, как всё закружилось. Мир поплыл, словно клубный дым проник внутрь его головы. Он осел обратно на диван, досадуя на себя и на алкоголь, что не дал ему возможности даже выбрать цель для этой ночи.

И тогда — из ниоткуда, будто сотканная из самой темноты, — появилась она. Легкое касание, плавное движение, и вот уже девушка оказывается прямо в его объятиях, словно бы судьба, решившая подкинуть ему странный подарок. Она рухнула на него мягко, почти невесомо, её лицо скрывал полумрак, но грация и изгибы тела не оставляли сомнений — она была соблазнительной. Прекрасной.

Её волосы спадали на его грудь, будто шёлковая вуаль. Её дыхание было негромким, чуть сбивчивым, и в этом шумном, кричащем мире клуба он внезапно ощутил странное, почти интимное уединение. Он вдохнул аромат её тела — сладость и прохлада, смесь, сводившая с ума. Его пальцы невольно скользнули по её открытому бедру, к которому приподнявшийся край платья открыл доступ. Кожа — гладкая, тёплая, зовущая.

Желание вспыхнуло внутри моментально, как искра в бензине. Его тело откликнулось быстрее, чем разум успел осознать — сердце глухо стучало в ушах, кровь пульсировала внизу живота. Но в следующее мгновение всё изменилось: её тело обмякло. Она была без сознания.

Он резко отстранился, выругавшись про себя. Нет. Это не его путь. Не с той, кто не смотрит ему в глаза. Он поманил охранника, коротко и резко: — В номер. Только осторожно.

Он не знал, зачем это делал. Может быть, хотел просто убедиться, что с ней всё в порядке. А может, надеялся… на продолжение?

Мягкий свет скользил по стенам, окрашивая комнату в янтарные тени. Она лежала, дыша неровно, будто пробуждаясь после долгого и странного сна. Он уже почти ушёл — сидел рядом, в рубашке с расстёгнутым воротом, с хмурым, напряжённым лицом. Но её рука вдруг коснулась его груди — горячая, настойчивая, живая.

Он замер. В её глазах не было ни растерянности, ни робости. Только странная, дикая жажда. Она поднялась на локтях и, не отрывая взгляда, потянулась к нему губами. Целовала его шею — сначала легко, но с каждой секундой всё настойчивее. Один, второй, третий поцелуй — будто она искала его слабые места, нащупывала, как вскрыть его броню. И у неё получалось.

Он задышал чаще. Её язык скользнул вдоль его ключицы, зубы чуть коснулись кожи, и он почувствовал, как низ живота болезненно сжался. Он схватил её — резко, крепко, за талию, а затем за ягодицы, прижав к себе, не в силах больше сдерживаться. Она была гибкой, тёплой, и с какой-то почти безумной отвагой в её движениях.

Её бёдра оседлали его, она терлась о него, разжигая огонь ещё до того, как он вошёл. Её пальцы скользили по его торсу, она расстёгивала рубашку, целуя каждый дюйм открывшейся кожи. Её движения были неуклюже-смелыми, будто её вела не логика, а чистый, голый инстинкт.

— Чёрт… — выдохнул он, сжав её бедро так, что на утро останется синяк.

Он перевернул её в одно движение, вдавил в простыни. Теперь она была под ним. Уязвимая, распахнутая, и в то же время — провоцирующая. Она выгибалась ему навстречу, царапала ногтями его спину, будто просила: «Бери». Он не знал, почему она такая. Он даже не видел толком её лица — тени всё ещё скрывали его. Но тело... Оно было совершенством.

Он разорвал на ней платье, не заботясь, и вонзился в неё резко, одним движением. Её голос сорвался с губ в тихом, прерывистом крике, и он почувствовал, как она сжалась вокруг него. Впилась ногтями в его плечи, обвила ногами, прижимаясь, будто жаждала быть заполненной до конца.

Он двигался в ней жёстко, не давая ни передышки, ни пощады. Целовал её яростно, с нажимом, кусал шею, грудь, бедро — пока кожа не покрылась следами. Она стонала — не как девочка, а как женщина, теряющаяся в собственном теле. Он чувствовал, как её возбуждение отражается в каждом мускуле, как её бёдра прижимаются, как она сама движется навстречу, отдаваясь без остатка.

Он снова схватил её за ягодицы, приподнял и вогнал себя глубже, заставив её вскрикнуть громче. Она задыхалась, пальцы скользили по его волосам, её тело излучало жар, как пламя, которое его же и сжигает.

Он сливался с ней, с каждым толчком, с каждым стоном, с каждым взглядом, даже не зная, как её зовут. Но сейчас имя было лишним. Сейчас она была просто телом. Источником наслаждения, утолением голода, бессловесной ночью, которую он хотел прожить до конца.

Утро наступило неспешно, рассеянный свет лениво пробивался сквозь плотные шторы, окутывая номер мягкой, золотистой дымкой. В воздухе витал тёплый запах прошедшей ночи — смеси алкоголя, духов и чего-то ещё… чего-то животного. Уилл лежал на спине, не спеша открывая глаза, позволяя себе редкую роскошь — не думать. Он чувствовал, как его тело всё ещё носит на себе следы чужих прикосновений, как в голове гудит напряжённая тишина. Вчера было жарко. Бессмысленно — и потому идеально.

Он повернул голову, и на белой подушке заметил лишь лёгкую вмятину, как след от сновидения. Ни локона, ни запаха. Просто отсутствие. Пустота, оставшаяся после чего-то важного.

«В душе», — мелькнула первая мысль, и он попытался отогнать странное ощущение нехватки. Оно подкралось внезапно, липкое, как пот на затылке. Он закрыл глаза, в попытке вернуть образ её лица, но — ничего. Всё, что осталось, — контуры, силуэт, движения… её глаза, полные желания. Но лицо — будто стёрто. В тени. В дымке.

Слишком много выпил, или…?

Сбросив с себя одеяло, он небрежно нашёл на полу свои боксёры и, быстро натянув их, направился к двери ванной. Он почти чувствовал, как она должна быть там — в мягком полотенце, с влажными волосами, немного смущённая, но всё ещё пульсирующая от их ночи. Он открыл дверь решительно.

Пусто.

Ни следа влаги на полу, ни пара в воздухе. Раковина холодная. Пол — сухой. Чисто. Слишком чисто.

Что-то резко дернулось внутри. Резкий укол — как удар под дых.

Он вернулся в спальню, взгляд метался. Ни её туфель, ни платья, ни клатча. Ни чёртовой серёжки на ковре. Даже запаха — будто всё это было сном, галлюцинацией.

— Чёрт… — процедил он, и гнев начал медленно подниматься из груди, как разогретый пар.

Телефон с тумбочки оказался в его руке быстрее, чем он успел подумать. Он нажал на вызов, не слушая гудков, просто дышал в трубку тяжело, как зверь перед прыжком.

— Немедленно поднимись ко мне. Сразу! — сорвался он, и швырнул телефон на кровать.

Он чувствовал, как лицо пылает от унижения. Это было не просто исчезновение. Это было плевком. Его оставили. После всего, что он дал, что он взял, что он вложил в эту ночь… её здесь не было. И не осталось ничего.

Он резко натянул джинсы, застегнул рубашку, движения были резкими, почти агрессивными. Ткани будто сопротивлялись его рукам. В голове звучала одна и та же мысль: «Она ушла. Первая. Без разрешения. Без слова.»

В дверь раздался сигнал кода — короткий, чёткий. Он сразу узнал. Только один человек мог прийти без стука.

— Уилл? Что происходит? — Роберт вошёл, тревожно оглядываясь. Он застал не мужчину, а пылающий вулкан в рубашке с расстёгнутым воротом и злыми, горящими глазами.

— Где она? — Уилл мотнул головой на кровать. — Где, чёрт побери, та дрянь, что была здесь этой ночью?

Роберт растерянно моргнул.
— Она… что, что-то украла?

Уилл сжал кулаки, так что кости побелели.

— Мне всё равно! Деньги, вещи — всё под защитой. Она могла забрать хоть часы, я не об этом! — голос сорвался, стал хриплым. — Это она забрала… всё.

— Всё?

— Меня. Забрала меня на одну ночь. И исчезла.

Он шагал по комнате, как зверь в клетке. Его злило то, как сильно его задело это исчезновение. Он был тем, кто обычно уходит первым. Кто оставляет. Кто не запоминает лиц. А теперь — стоял посреди опустевшей комнаты, как потерянный.

— Разберись, кто она. Немедленно, Роберт. Проверь камеры, списки, охрану — всё! — голос Уилла был почти хриплым, срывающимся, как у человека, балансирующего на грани безумия. — Я хочу знать, кто, чёрт возьми, она такая!

Роберт не задавал вопросов. Он знал — в таком состоянии Уилл опасен, и любая попытка оспорить приказ могла закончиться взрывом. Сжав губы, он развернулся и исчез за дверью, оставив Уилла наедине с разлетающимся в клочья терпением.

Комната казалась пустынной. Воздух был плотным, будто впитал в себя крик, секс, алкоголь и сейчас тяжело оседал на плечах. Уилл стоял у окна, сжав кулаки до побелевших костяшек, смотрел на город, не замечая ничего. Лишь стук собственного сердца — глухой, тяжёлый, злой.

Прошло не больше получаса. Но для него это было вечностью.

Когда Роберт вернулся, в руках он держал ноутбук. Лицо — сосредоточенное, почти каменное. Он поставил технику на стол и включил видео, не говоря ни слова. Уилл тут же оказался рядом, с таким напряжением, будто собирался вчитаться в каждое пиксельное движение.

На экране — фойе отеля. Музыка, люди, лица, мимо которых он бы прошёл, не запомнив. До того самого момента.

Её появление было эффектом удара. Девушка шла уверенно, чуть покачивая бёдрами, словно не сомневалась в себе ни на миг. Белое платье облегало стройную фигуру, скользя по телу, как вторая кожа. Волосы — светлые, мягкие, уложенные небрежно, но со вкусом. Вся в ней была изящная дерзость. Стиль. Власть в деталях.

А лицо… тонкие черты, высокий лоб, хищно прищуренные голубые глаза. Улыбка — лёгкая, будто она знала больше, чем показывала. Она была воплощением спокойствия и контроля. И в то же время — загадкой, обёрнутой в элегантность.

Уилл застыл. Гнев в его груди сжался, словно обтянутый тугой проволокой.

Теперь он вспомнил. Каждое прикосновение. Каждый стон. И то, как её лицо всё время скрывалось в полумраке, оставляя его в неведении.

Он откинулся в кресле, провёл рукой по лицу и усмехнулся, но в его улыбке не было ничего доброго.

— Красавица, — выдохнул он. — Значит, ты решила уйти, не попрощавшись. Не спросив, не объяснив, не оставив ни слова.

Он встал. Его движения стали резкими, упорядоченными. Взгляд — острым, как лезвие. Исчезло всё: злость, похмелье, растерянность. Осталась только цель.

Найти её. Потому что если она думала, что это конец — она плохо знала, с кем связалась.

Он уже знал, с чего начнёт. И ничто его не остановит.
 

              Настоящие время

Уилл резко поднялся с кровати, словно его подбросила внутренняя ярость. В его движениях не было ни капли замешательства — только сдержанная, натянутая как струна, решимость. Он подошёл к столу, где лежал телефон, схватил его так, словно это было оружие, и начал что-то быстро печатать. Атмосфера в комнате накалилась до предела. Воздух стал вязким, словно электризованным, и казалось, что тишина вот-вот треснет от напряжения.

Элисон сидела на краю кровати, одетая, но беззащитная. Она смотрела на него, будто на человека, которого впервые видит по-настоящему. Что-то в его лице, в его походке, в сжатой челюсти — всё кричало об одном: он зол. Опасно зол.

Он подошёл к ней, остановился так близко, что она уловила аромат его кожи, в котором смешались остатки ночи, алкоголь и что-то едва ощутимо металлическое. Молча протянул ей телефон. На экране — видео.

Кадры были резкими, слишком ясными. Клуб. Свет. Музыка. Он. Она. Его охранники, несущие её, как безжизненную куклу, безвольно, красиво. Она не сопротивляется. Смотрит, но не видит. Доверчиво склонённая голова, полуулыбка — и обнажённая правда, от которой её сердце сжимается в кулак.

Он остановил запись. В его глазах — ледяной блеск. Уголок рта подёргивается, вырисовывая насмешку.

— Теперь вспомнила?

Голос хриплый, тянущийся, как стальной трос. Её дыхание сбивается, как будто её ударили не рукой, а воспоминанием.

Она не отвечает. Только смотрит. И с каждой секундой в ней что-то сжимается, превращается в гнев.

— Ты расстроена, что переспала со мной? — бросает он с ядовитой усмешкой. — Или расстроена, что тебе понравилось?

В ней взрывается что-то необратимое. Она резко встаёт, простыня соскальзывает с кровати, её фигура напряжена, как у хищницы, готовой броситься. Он всё ещё смотрит на неё с ленивым интересом, не ожидая того, что произойдёт.

Она подходит вплотную. И бьёт его.

Звук удара — звонкий, чистый, как раскат грома в закрытом пространстве. Уилл на долю секунды теряет равновесие, инстинктивно отводит лицо. Его глаза распахиваются от неожиданности — не от боли, а от того, что кто-то посмел.

— Урод! Маньяк! — её голос срывается, дрожит, но не от слабости. От боли, от бессилия, от того, что она наконец дала выход тому, что жгло её изнутри.

Она толкает его обеими руками в грудь, и он делает шаг назад — не потому что не может удержаться, а потому что хочет посмотреть на неё полностью. Её лицо — горящее, глаза полные слёз, но в них не мольба, а обвинение. Чистое, прямое, режущее.

— Кто дал тебе право трогать меня?! — рявкает он, снова шагая вперёд, и его рука резко ловит её запястье. Его пальцы впиваются в кожу, хватка как железо. Он обжигает взглядом, и от его тона хочется отступить. Но она не отступает.

Она смотрит прямо в глаза, с вызовом, с бьющимся в груди гневом.

Она стояла напротив него, дрожа от злости, но не отступая.

— Ты серьёзно? — её голос был как хлёсткая пощёчина. — Ты говоришь о моём ударе, когда то, что ты сделал, заслуживает настоящего наказания?

В каждом её слове звучала не просто боль — в ней билось презрение, сдерживаемое столько времени, что теперь оно вырывалось наружу без удержу. Плечи подрагивали, как будто от холода, но это был не страх. Это была сдерживаемая буря.

Уилл медленно прищурился. В уголках его рта возникла ледяная, едва заметная усмешка.

— А что я такого сделал? Просвети меня, — сказал он тихо, будто издевался, но в его взгляде вспыхнул мрак. — Раз уж ты так уверенно размахиваешь обвинениями.

Её кожа горела — от боли, от унижения, от гнева. Сделав шаг вперёд, она словно вонзала в него взгляд.

— Ты изнасиловал меня! — голос сорвался, но она не позволила слезам взять верх. — Ты забрал у меня всё. Разорвал меня изнутри. Унижал. Ломал. И всё это… как будто я — ничто.

Слова били, как удары, резали воздух. Уилл не шелохнулся. Но что-то в его взгляде изменилось — не испуг, не раскаяние. Сдержанная, жёсткая реакция, как у зверя, загнанного в угол.

Элисон снова подняла руку, но он поймал её в воздухе. Хватка — жесткая, бесцеремонная. Его лицо приближалось к её, слишком близко, их дыхание смешивалось, и в нём уже не было холода. В нём было нечто гораздо опаснее — ярость, прячущаяся под контролем.

— Давай, — прошипел он, сжав её запястье. — Расскажи всем, как ты страдала. Как ты была жертвой. Только не забудь, как терлась о меня, как царапалась, как стонала.

Элисон подняла голову, глаза горели презрением и — впервые — холодным, сосредоточенным спокойствием.

— Жертвой? — она усмехнулась. Горько. Зло. — Ты боишься признаться себе, что ты — ничтожество. Жалкий, надменный трус, который прячется за деньгами, охраной и властью. Всё, что у тебя есть — маска.

Он отшатнулся, и в этот миг её рука выскользнула из его. Она сделала шаг назад, взгляд остался прикован к нему, твёрдый, чистый, как сталь.

Но он не позволил тишине затянуться. Он подошёл ближе, навис, его голос стал опасно низким, почти ласкающим:

— Посмотри на меня. Разве мне нужно кого-то уговаривать? Любая придёт сама. А ты… ты была страстной. Голодной. Я не забыл, как ты меня хотела. Как двигалась. Как стонала. В ту ночь ты была чертовски инициативной.

Её глаза стали стеклянными. Сердце глухо стучало. Но она не отвела взгляд.

— Не льсти себе. Я не запомнила ни твоего лица, ни прикосновений. Только отвращение.

Он усмехнулся, медленно, почти театрально.

— Ах, да… — его голос стал шелестящим, как шёлк с ядом. — Есть ещё одна деталь. Оказалось, один из парней в клубе решил пошутить. Подсыпал тебе кое-что в бокал. Афродизиак. Именно поэтому ты была такой… покладистой.

Она побледнела. На секунду — всего лишь. Но этой паузы было достаточно, чтобы правда врезалась, как пуля. Она шагнула назад, как от удара. Воздух в комнате стал вязким.

— Знаешь, что было самым отвратительным? — её голос дрожал, но уже не от слабости, а от ярости, которая выковывалась внутри неё, как клинок. — Даже под действием этого… я не смогла влюбиться в тебя. Я не смогла даже запомнить. А если бы видела твоё лицо раньше, даже не подошла бы.

Её слова были медленными. Как нож, который вонзается и поворачивается.

Уилл напрягся. Его челюсть сжалась, а пальцы впились в ладони. Но он снова лишь усмехнулся, тихо, почти сквозь зубы.

— Впечатляет. Хорошо играешь. Хочешь, похлопаю?

— Ты правда думаешь, что всё, что нужно женщине, — это внешность? Деньги?

— А что тогда? — он скрестил руки, прищурившись. — Просвети меня, умница.

Она шагнула ближе, медленно, твёрдо.

— То, чего у тебя нет и никогда не будет. Человечность.

— Мне не важны ни твоя внешность, ни твои деньги, — бросила она резко, словно выстрелив.

Но не успела договорить, как в комнате раздался его смех — грубый, дерзкий, режущий. Смех мужчины, которому плевать на чужую гордость.

— Боже, ты серьёзно это сказала? — усмехнулся он, проведя рукой по волосам. — Это даже мило.

— Хватит! Выпусти меня отсюда! — резко рванулась она к двери, но он двигался быстрее, инстинктивно, как зверь.

Он оказался у неё за спиной прежде, чем она коснулась ручки. Его рука резко схватила её за талию, отрывая от пола с такой лёгкостью, будто она не весила ничего.

— Куда ты собралась? — прошипел он, и голос его был низким, почти рычанием.

— Пусти! — закричала она, извиваясь в его хватке. — Ты с ума сошёл?!

Он не отвечал. Только нёс её обратно, сдержанно, но намеренно. Её кулаки барабанили по его плечам, но он будто не чувствовал боли. Он бросил её на постель — не грубо, но без осторожности, и она тут же оттолкнулась на локтях, глядя на него с яростью и страхом.

Он наклонился, опёршись руками о матрас по обе стороны от неё. Его дыхание обжигало кожу.
— Забери свои слова обратно.

— Никогда, — ответила она срывающимся голосом, но её взгляд не дрогнул.

Он приглядывался к ней — к расширенным зрачкам, к тому, как тяжело поднимается её грудь. Она дрожала — от страха? От возбуждения? От ярости? — он не мог понять. Всё это смешалось, скрутив её в один нерв.

Она дёрнулась, и он поймал её запястья, прижав их к подушке. Он склонился ниже, их лбы почти соприкоснулись.

— Ты думаешь, если будешь бороться — это сделает тебя сильнее? — выдохнул он, его голос стал тише, но плотнее, как туман, проникающий под кожу. — Ты и понятия не имеешь, насколько ты меня заводишь, когда вот такая — злая и дерзкая.

Её сердце стучало, как бешеное. Она чувствовала его дыхание, его вес, то, как его мышцы напрягались над ней. И всё равно не отвела взгляд.

— Перестань сопротивляться, малышка, — его голос звучал низко и опасно, как рокот приближающейся грозы. Он был слишком близко. Слишком напряжённый. Слишком уверенный в себе.

— Я зависим от секса, — добавил Уилл хрипло. — И я привык к тому, что женщины возвращаются. Потому что хотят повторить. — Его губы дрогнули в усмешке. — Думаю, ты не будешь исключением.

Элисон почувствовала, как её сердце забилось быстрее, когда Уилл крепко держал её руки, прижимая их к кровати. В его взгляде была холодная решимость, которая заставляла её чувствовать себя уязвимой. Каждый её вздох был слышен, и, чем больше она пыталась освободиться, тем сильнее ощущала его контроль над собой.

— Ты думаешь, что я не смогу тебе понравиться? — его голос был низким, с насмешливым оттенком. Он медленно скользил взглядом по её телу, задерживаясь на каждой детали, словно подчеркивая её беспомощность. — Знаешь, я всегда добиваюсь того, чего хочу.

Она почувствовала, как её тело напряглось. Её грудь поднималась с каждым напряжённым вдохом, но её мысли метались. Уилл был близко, слишком близко, и его уверенность в себе только усугубляла её страх. Она не могла позволить ему чувствовать её слабость.

— Отпусти меня, — её голос дрожал, но она не могла просто сдаться. — Ты не можешь меня удержать.

Он усмехнулся и с силой прижал её руки к кровати, так что она не могла двинуться. Его лицо стало близким, и она почувствовала его дыхание на своей коже, а его взгляд скользил по ней с пренебрежением.

— Ты сама пришла сюда, Элисон, — сказал он тихо, почти как напоминание. — И теперь ты должна взять ответственность за свои решения.

Её лицо побледнело, а в груди нарастало чувство тревоги. Она пыталась думать, собраться, но каждый его шаг, каждое его слово заставляли её чувствовать себя более уязвимой. Она не могла проиграть в этом сражении, но она тоже не могла не ощущать, как нарастающая буря эмоций отнимает у неё силы.

— Нет, пожалуйста, — едва слышно прошептала она, отводя взгляд в сторону. Её голос едва сдерживал растущее в груди паническое беспокойство, а в глазах читалась смесь страха и растерянности.

— Обещаю, ты не пожалеешь, — ответил Уилл, его уверенный тон контрастировал с её колебаниями. Он не обращал внимания на её тревогу, его пальцы скользнули по её бедру, нежно, но настойчиво, вызывая тёплую дрожь, которая разлилась по всему её телу, отзываясь эхом в самых уязвимых местах.

— Никому не понравится насилие! — воскликнула она, её голос звучал, как крик в пустоте, эхом отражаясь от стен, но Уилл, не замечая её страха, быстро притянул её к себе, закрывая её слова своим поцелуем. Это было похоже на попытку заглушить её протест, на мгновение заблокировать её мысли.

Сопротивление оказалось бессильным. Её тело, сдавленное отчаянием, ощущало, как его поцелуй всё глубже вторгается в её личное пространство. В груди закипала волна горечи, а душу заполнил холод. Лёгкие рыдания покачивали её плечи, а слёзы бесконтрольно катились по её щекам, мрак охватывал её взгляд. Каждое мгновение казалось бесконечным, каждый вдох — мучительным.

Она чувствовала, как её силы убывают, как её сопротивление стирается в немом смирении. Каждое прикосновение его губ было, как холодная волна, сжимающая сердце. Он наклонился, его губы оставляли мерзкие следы на её шее, и она не могла сдержать изумляющее отвращение, которое захлестнуло её. Её сознание стало мутным от боли и унижения, она понимала, что не в силах больше бороться. Всё внутри неё кричало о помощи, но единственное, что оставалось — это поглощающее ощущение, что выбора нет.

Его рука под подолом её платья гладила её бедро, затем сжимала его с жестокой уверенностью.

— Отвечай мне взаимностью, иначе будет только хуже, — его голос был твёрдым, как камень, наполняя пространство угрозой, которая заставляла её сердце биться быстрее.

Элисон почувствовала, как её тело сжалось от страха, но она старалась не поддаваться. Её дыхание стало резким, голос, казалось, сорвался от боли, когда она произнесла:

— Ты уже причинил мне боль, — её слова звучали еле слышно, как тихий вопль, полон отчаяния. Она держалась за последние остатки достоинства, несмотря на всю уязвимость, которую она ощущала в тот момент.

Вот уже несколько дней у Уилла не было секса, и он чувствовал сильное влечение. И вот перед ним девушка с привлекательной фигурой, лежащая в его кровати. Он так хотел, чтобы она вспомнила его и снова провела с ним ту страстную ночь. Но вместо этого она лежала неподвижно.

Уилл оторвался от её шеи, его взгляд скользнул по её лицу, где слёзы застилали глаза. Она дрожала, её дыхание было тяжёлым, а губы изогнулись в болезненной гримасе.

— Почему ты остановился? Ты же сам этого хотел! — её голос был полон отчаяния и невысказанных вопросов.

Он приподнялся, его взгляд неустанно оставался на ней, а на лице читалась смесь напряжения и скрытой жестокости.

— Если не хочешь, чтобы я причинил тебе боль, проведи со мной эту ночь, и тогда можешь уйти.

— Я не шлюха, понятно! Закажи себе шлюху и проведи с ней ночь.

Он почувствовал её напряжение, но его желание не ослабевало. Возвращаясь к тому, что было начато, он не мог понять, почему она продолжала сопротивляться. Он привык, что всё шло по его правилам, и не собирался останавливаться. Сегодня он будет трахать её, возможно, не раз. Он будет делать это так, как она заслуживает.

Уилл снял футболку, и его тело мгновенно привлекло внимание. Каждая деталь его физической формы говорила о годах, проведённых в зале. Пресс, словно выточенный из камня, с шести отчетливо видимыми кубиками, был покрыт легким слоем пота, который блестел в свете луны. Его грудные мышцы, идеально проработанные, будто подчинялись руке мастера-скульптора, изогнутые и рельефные, они привлекали взгляд, отражая силу и выносливость. Мускулистые руки, с выраженными венами и жилами, поднимались высоко и уверенно, излучая мощь. Кожа с бронзовым загаром подчеркивала каждую линию его тела, выделяя его спортивную фигуру, как произведение искусства.

Уилл ожидал, что Элисон, как все девушки, не сможет оторвать взгляда от его тела, но вместо этого она просто отвернула голову. Он заметил, как её лицо стало безразличным, как будто она не замечала того, что он стоял перед ней, выставив на показ свою физическую форму. Это было необычно, ведь девушки обычно не могли устоять перед его мускулами и уверенностью. Но она... она оставалась равнодушной, как кукла, с пустым взглядом, будто его внешний вид не имел для неё никакого значения. Это заставило его задуматься, что же в ней такого, что делает её совершенно неприступной.

Ему нравились дерзкие девушки, которые брали инициативу на себя. Но эта девушка была полной противоположностью всех, с которыми он трахался.

Он достал из кармана презерватив. Снял с себя брюки и спустил боксеры, проведя рукой по своему стояку, затем натянул резинку.

Элисон почувствовала, как её сердце бешено колотится, когда Уилл приближался. Она не могла понять, что произошло — не успела среагировать, и теперь всё казалось запутанным, опасным. Он был рядом, её дыхание было сбито, а разум — в панике.

— Пожалуйста, не надо. Я беру свои слова обратно, только прошу остановись.

— Поздно! Я слишком возбужден, чтобы отпустить тебя без этого.

Он смотрел на неё, как на что-то запретное, но уже почти принадлежащее ему. В его взгляде пылало дикое, безудержное желание — такое, которое не знает границ. Он не просил. Он забирал.

Свет луны скользил по её коже, пока он стягивал с неё платье, словно снимая последние осколки её защиты. Её тело поддавалось — не потому что хотело, а потому что не сопротивлялось. Она замерла, позволив этому происходить, и это было самое страшное. Он не заметил. Или не захотел.

— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал он, обхватывая её лицо и вжимая губы в её губы. Слишком резко. Слишком жадно. Он поцеловал её, как вор, который боялся, что у него отнимут добычу.

Её губы не ответили. Её дыхание сбилось, но не от страсти. Он не чувствовал — или не хотел чувствовать — как холодно её тело под его руками.

Он опустился ниже, расстегнул застёжку лифчика, отбросив его прочь, и его ладони сжали её грудь, пока губы оставляли следы на её ключице. Он жаждал её. Как одержимый. Как голодный. Как мужчина, у которого всё под контролем — кроме неё.

А она смотрела в потолок, не двигаясь. Только пальцы её сжимали простыню, как будто это было единственное, за что можно держаться. В её глазах не было ни отклика, ни желания. Только вопрос: сколько это ещё будет продолжаться?

Он не остановился. Его движения были всё более настойчивыми, почти резкими. Он наклонился, вновь пытаясь поймать её взгляд, но она отвела глаза. Он провёл рукой по её бедру, сжимая его с такой силой, что она вздрогнула.
Он опустился над ней, словно волна — медленно, уверенно, сдержанно, но с нарастающей силой. Его тело прижалось к её телу, и она почувствовала, как каждая линия его мускулов впечатывается в её кожу. Он знал, что делает. Знал, как двигаться, как дышать, чтобы её дыхание сбивалось в унисон с его.

Его ладони легли на её грудь — тёплые, тяжёлые, будто он хотел не просто прикоснуться, а запомнить. Пальцы обвели округлость, нежно, но с жадным интересом, пока он не нащупал чувствительную точку и не начал играть с ней, будто пробуя, где она дрожит сильнее. Её тело отозвалось лёгким стоном, неосознанным, сорвавшимся с губ, как дыхание перед сном.

Он склонился ниже, его губы оставляли следы по её животу, словно он хотел выучить её кожу наизусть — каждый изгиб, каждую линию, каждую тёплую вибрацию под пальцами. Она выгнулась, будто пыталась сбежать от ощущения, но в то же время стремилась ближе — к нему, к тому жару, который только он мог разжечь.

Он улыбнулся — не торжествующе, а словно сам был поражён тем, как жива стала она под его прикосновениями. Его губы снова вернулись выше, к ключицам. Он прижался к ней, оставляя на коже мокрые, горячие следы. Потом легко прикусил — не больно, а ровно настолько, чтобы она вздрогнула, снова задышала глубже.

Его зубы коснулись её кожи, и в этот момент она снова издала тихий, сдержанный стон, будто не хотела, чтобы он слышал, как сильно на неё влияет. Но он слышал. Он чувствовал. Он жил в этих откликах, впитывал их, как воздух, и каждый её звук подливал масла в огонь, который он больше не хотел тушить.

Она закричала, голос дрожал от боли и страха. — Больно, остановись! Пожалуйста, — её слова были наполнены отчаянием.

— Если сделаешь минет, я подумаю, — его голос был холодным и безразличным, словно он произносил обычное требование.

— Пошел ты, — яростно ответила она, слёзы текли по её щекам, превращая их в мокрые дорожки боли и унижения.

— Тогда, закрой рот! — холодно бросил он, жестоко прерывая её протесты.

Он раздвинул её ноги, нависая над ней, будто вся его сдержанность в этот момент испарялась. Его взгляд был тёмным, хищным — в нём пылала не злость, а желание, дикое, неудержимое. Он не просто хотел её — он был одержим.

Она лежала под ним, дыхание сбивалось, грудь тяжело вздымалась. Её щеки пылали, в глазах отражался страх вперемешку с чем-то другим — с тем, что она не хотела признавать даже себе. Внутри неё всё сопротивлялось, но тело уже предавало, реагируя на каждый его взгляд, на каждое прикосновение.

Он склонился ближе, его губы коснулись её подбородка, затем шеи, и с каждым новым прикосновением она всё сильнее чувствовала, как теряет почву под ногами. Его ладони обвели её талию, сжимая крепко, властно, будто он знал — она не сбежит.

— Мне нравится, как ты дрожишь подо мной, — его голос был хриплым, прерывистым от желания. — Такая упрямая. Такая гордая. Но сейчас ты — только моя.

Она чуть приподнялась навстречу ему, неосознанно, и он уловил этот порыв. Схватил. Ответил. Их губы встретились в поцелуе — не нежном, а жадном, почти грубом. Он взял её за запястья и поднял их над головой, прижимая к подушке. Его контроль был полной противоположностью её внутренней растерянности, но именно это — его сила, его напор — разрушали её последние барьеры.

Он вошёл в неё медленно, но настойчиво, не отрывая взгляда от её лица. Он хотел видеть каждую её реакцию — как сжимаются губы, как темнеют зрачки, как срывается дыхание.

Он наклонился, его губы касались её груди, покусывая соски, заставляя её выгибаться навстречу, теряя контроль. Его рука легла на её живот, крепко, надёжно, будто он хотел почувствовать, как её тело принимает его целиком.

— Ты тугая! Но мне нравится, — прошептал он, наслаждаясь каждой секундой своей власти. Его голос был низким и хриплым, наполненным удовлетворением от своей жестокости.

Он ускорился, ритмично двигая бёдрами. Его руки бродили по её талии, бедрам и животу, чувствуя каждый её дрожащий мускул. Комната была наполнена звуками их тел, движущихся в унисон, её стонами и его тяжёлым дыханием.

— Ты делаешь мне больно, — уже в который раз она это повторяет, но это возбуждает, — Уилл, хватит, остановись, — её голос дрожал, в нём смешались боль и мольба.

Его сердце билось быстрее, он чувствовал, как его собственное возбуждение росло с каждым её криком. Он наслаждался своей властью, ощущая, как её тело подчиняется его желаниям, и каждый её стон был для него как музыка. Он знал, что причиняет ей боль, но это только усиливало его желание, делая каждый момент ещё более интенсивным и захватывающим.

Он вошёл во вкус, чувствуя, как его желание возрастает с каждой секундой. Он безумно хотел её, и её стоны, наполненные её болью и его именем, только усиливали его возбуждение.

— Повтори снова, повтори снова моё имя, — потребовал он, делая глубокие толчки. Она стонала и плакала одновременно, её лицо было мокрым от слёз, а тело дрожало под его тяжестью.

— Ты урод! Ненавижу тебя, — кричала она, её голос был полон отчаяния и ненависти. Её слова резали его, но в то же время он находил это невероятно возбуждающим. Он чувствовал, что теряет рассудок, погружаясь в бездну своих тёмных желаний.

Комната вокруг них, с её роскошной обстановкой и мягким светом, казалась далёкой и неважной. Всё, что имело значение, было здесь и сейчас, в этом интенсивном, болезненном танце, в котором они оба оказались. Его сердце колотилось в груди, и он ощущал каждое её движение, каждый её стон и крик, как удар молота.

На его лице появились капли пота. Девушка вцепилась ему в спину, царапая её изо всех сил. Для него это только усиливало удовольствие, заставляя двигаться быстрее. Кровать скрипела под их весом, звуки усиливали ощущение того, что он справляется хорошо.

Чувствуя приближение оргазма, он ускорился, двигаясь всё быстрее и быстрее. Она начала бить его, её удары были полны боли и отчаяния, но это только подстегивало его. Наступил значимый момент, и он кончил, выдыхая с облегчением. Всё произошло быстрее, чем он ожидал.

Он вытащил член, снял использованный презерватив и бросил его на пол, затем рухнул рядом с ней, тяжело дыша. Он знал, что на самом деле был не так хорош, как обычно, и это разочарование смешивалось с остатками удовольствия. Её лицо было мокрым от слёз, взгляд пустым и полным боли. Его сердце всё ещё колотилось, но удовлетворение было мимолётным.

Она лежала рядом, её тело дрожало, и он чувствовал, что её ненависть к нему только усилилась. В комнате стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. Он понимал, что этот момент оставил глубокий след на обоих, и чувствовал странное сочетание вины и удовлетворение.

Элисон почувствовала, как её тело, израненное и истощённое, словно пронзило тяжелое колесо трактора. Каждая мышца, казалось, кричала от боли, а тошнота заполняла её нутро, заставляя её слабеть. В голове бурей проносились мысли, но всё, что она могла почувствовать — это глубокое отвращение к этому человеку, чьи действия привели к этой жуткой ситуации. С трудом приподнявшись, она ощущала, как каждый сантиметр её тела отзывался болью, как если бы каждый шаг был испытанием на прочность.

— Куда ты? — его голос, глухой и колючий, прорезал тишину, как нож, не давая ей ни секунды тишины. Он мог бы промолчать. Он должен был промолчать. Но слова, обронённые между тяжёлыми вдохами, разрезали её изнутри.

Она не ответила. Только крепче вжалась в простыню, обернув её вокруг себя, как щит, как броню, как единственное, что ещё оставалось ей после всего. Простыня была холодной, чужой, но лучше неё не было ничего. Она наклонилась, собирая с пола разбросанную одежду, двигаясь с той механической решимостью, которая появляется, когда чувства застывают.

— Можешь переодеться тут. Я уже всё видел, — бросил он, будто швырнул словами ей в спину.

Её пальцы сжались, и дыхание сбилось. Она остановилась на миг, медленно повернулась, и в её взгляде была тишина — предгрозовая, напряжённая.

— Закрой свой рот, — прошипела она. — Ненавижу тебя.

Голос был хриплым, надломленным. Но в нём была сила. Слёзы стекали по щекам, обжигая кожу, будто солёная правда, которую больше невозможно скрывать. Она шла прочь, стремительно, не оглядываясь, будто боялась, что одно его слово снова сорвёт с неё защиту, снова ввергнет в эту бездну.

Ванная комната встретила её тишиной и холодом. Элисон закрыла за собой дверь и, не выдержав, соскользнула вниз по стене, рухнув на кафельный пол. Тело её трясло, а в груди будто что-то рвалось наружу — крик, боль, слабость. Слёзы хлынули, неистовые, бессмысленные, но такие долгожданные, как будто они — единственное настоящее в этом мгновении.

Она схватилась за волосы, сжала кулаки, отчаянно, яростно, будто могла вырвать из себя то, что больше не хотела чувствовать. Её пальцы терли шею — неосознанно, грубо, будто хотели стереть не только прикосновения, но и саму память. Эти следы — красные, багровые, пятна унижения — жгли, как ожоги. Как клеймо.

Она поднялась с пола и, дрожащими руками, включила холодную воду. Поток обрушился на ладони, ледяной, бодрящий, беспощадный. Она зачерпнула воду и плеснула на лицо, снова и снова, пока тушь не разошлась по щекам, а губы не посинели от холода. Но внутренней грязи вода не смыла.

Мысли скакали, рвались, путались.

Что я скажу дома? Что скажу маме? Она не должна знать. Никто не должен знать…

С усилием она натянула одежду, затаив дыхание, чтобы не разрыдаться снова. На мгновение задержалась у зеркала. Её отражение показалось ей чужим.

Бледное, серое лицо. Опухшие глаза. Взгляд — как пустое небо после шторма, в котором больше нет ни света, ни туч. Лишь пустота.

Стук в дверь раздался резко, словно выстрел в темноте. Элисон вздрогнула, словно её пронзило током. Мышцы мгновенно напряглись, дыхание сбилось, и она замерла на месте, вцепившись в край раковины, как в спасательный круг.

— Могу присоединиться? — его голос, обволакивающе вкрадчивый, но пропитанный насмешкой, вполз в комнату, как яд. Он звучал спокойно, почти лениво, но каждое слово было, как тонкий клинок, вонзающийся в самую суть её израненной души.

Она замерла. Желудок скрутило, к горлу подступила тошнота. Мысль о нём вызывала в теле физическое отторжение, словно организм сам пытался защититься. Она хотела исчезнуть. Раствориться в воде, в паре, в стенах.

Но вместо этого — она открыла дверь.

Он стоял перед ней, как ни в чём не бывало, с лёгкой полуулыбкой на губах и тем хищным спокойствием в глазах, которое делало его таким пугающе уверенным. Волосы ещё влажные, на нём уже чистая одежда. Он успел привести себя в порядок, пока она пыталась собрать по кусочкам остатки собственного «я».

Он наслаждался этой сценой. Её слабостью. Её молчанием. Он пил её реакцию глазами, будто она была спектаклем, поставленным только для него.

— Ты получил, что хотел. Теперь выпусти меня, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. Страх дрожал в каждом вдохе, но он не сковывал — он двигал. Он заставлял держаться.

Он усмехнулся. Медленно, будто растягивая удовольствие.

— Что с твоим видом? — его голос скользнул, как холод по коже. — Выглядишь неважно.

И это было слишком.

Она почувствовала, как волна злости, словно пламя, поднялась изнутри. Горячая, пронзительная, дикая. Не дожидаясь его следующего слова, она резко развернулась и метнулась обратно в ванную, захлопнув дверь так, что по стенам разошёлся глухой удар.

Там, за дверью, она дрожала. Внутри всё бушевало, и только холодная вода могла хоть немного унять эту бурю. Она включила кран, и поток обрушился на её руки, потом — на лицо. Она зачерпывала воду, снова и снова, будто старалась смыть с себя всю ночь, его запах, его следы, его тень. Вода мешалась со слезами, капли стекали по щекам, оставляя за собой линии боли.

Она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Лицо было тусклым, губы искусаны, глаза — покрасневшие, в них застыло нечто большее, чем слёзы. Это была злость. Это было разрушенное достоинство.

Когда она вышла, в комнате ничего не изменилось. Он всё ещё стоял там. Всё такой же спокойный. Всё такой же хищный.

Его глаза прошлись по ней, но она не дала себе упасть. Подняла голову, сжала губы. В её взгляде не осталось страха — только пустота и гнев, закалённые болью.

— Ты свободна. Дверь открыта. Скажи брату, что я сдержу своё слово, — произнёс он, отступая, словно давая ей путь.

Элисон замерла на полпути к двери. Её рука уже тянулась к ручке, но слова, вылетевшие из его уст, остановили её, как плеть, ударившая по оголённой коже. «Сдержу своё слово». Она не знала, о каком слове он говорит. Не хотела знать. Но в груди с новой силой поднялась волна боли, густая, тягучая, как кровь. Она сдерживалась, как могла, но её молчание кричало громче любого крика.

Она сделала шаг — ещё один. Почти вышла. Почти.

Но он не позволил.

Его рука резко схватила её за запястье. Мощно, резко, будто ловил вещь, которая ускользает. Тело Элисон дёрнулось назад, потеряв равновесие, и она врезалась в его грудь. На мгновение — всего лишь миг — их тела соприкоснулись. Но этого было достаточно, чтобы её кожа вздрогнула от отвращения, а сердце снова заколотилось, как зверь в клетке.

Она попыталась вырваться. Резко, с силой. Но он не отпускал.

— Похоже, твоё хобби — падать на меня в самое подходящее время, — проговорил он с мерзкой ухмылкой, словно наслаждаясь тем, как она извивается в его хватке.

— Ты не услышал те слова, — выдохнула она, сдерживая ярость, с трудом переводя дыхание. Её голос был срывающимся, но твёрдым. Она не собиралась больше быть жертвой его унижений.

Он не ответил. Только смотрел. Холодно. Осторожно. Словно охотник, играющий с добычей перед последним ударом. В его глазах больше не было страсти — только злость, только мрачное удовольствие от власти.

— Это была ещё одна мерзкая ночь в моей жизни, — проговорила она, по буквам выдавливая из себя боль, как яд. — Мне так плохо ещё не было.

Его лицо дёрнулось. Взгляд стал узким, как у волка, которого ранили в упор.

— Что ты сказала? — выдохнул он.

И прежде чем она успела опомниться, его рука обвила её горло.

Она захрипела. Дыхание оборвалось. Пальцы, стиснувшие шею, будто выжимали из неё остатки жизни. Она захлёбывалась воздухом, ногти впивались в его запястье, но он не отпускал. Всё вокруг расплывалось, и в голове звучал только один зов: Борись.

Внезапно её колено с силой ударило в его бедро, почти в пах. Он зарычал от боли, отпустил. Элисон упала на пол, хватая ртом воздух, как после долгого погружения под воду.

— Я не та, кто врёт, глядя в глаза, — прохрипела она. — Я всегда говорила правду. Даже когда больно. И да — ты мне отвратителен. Грязный. Пустой.

Он метнулся к ней, как разъярённый зверь. Его рука размахнулась и с глухим шлепком ударила её по щеке. Голова её откинулась вбок, звон ударил в уши, и она рухнула на пол, почувствовав, как лицо горит от боли, а глаза застилает темнота.

Но даже лёжа на холодном полу, она поднялась на локти. В её взгляде — огонь. Ярость. Отчаяние, выкованное в броню.

— Вот об этом и речь! — выдохнула она, срываясь. — Это — ты. Это вся твоя суть.

— Хочешь, чтобы я тебя убил?! — закричал он, как обезумевший. Вены на шее вздулись, голос сорвался в нечто нелюдское.

— Я не хочу умирать, — ответила она, — но и умолять тебя не буду. Я не из тех, кто клянчит пощаду. Убей — и будешь жить с этим. Ты заслуживаешь сам себя.

Он схватил её за руку, толкнул, как куклу, и она снова упала, врезавшись плечом в край кровати, лицом в пол. Боль прошла насквозь, выкатив слёзы, но она не закричала. Не теперь. Не ради него.

— Как ты посмела со мной так разговаривать?! — взревел он.

И тогда она поднялась. Нет — вырвалась. Из боли. Из страха. Из себя.

— Провались, — выплюнула она. — Надеюсь, никогда больше не увижу тебя. Ни в этой жизни, ни в следующей. Я вычеркну тебя. Я уже начала.

Он рвался к ней. Последними словами. Последней злобой.

— Не думай, что я буду тебя искать! Я заслуживаю лучшего, чем ты, шлюха!

Она не ответила.

Просто молча прошла мимо. Не обернулась. Не дрогнула. Не позволила ни одному слову вырваться в ответ.

Каждое движение давалось с трудом. Боль отзывалась в мышцах, в рёбрах, в животе — будто кто-то прошёлся по ней изнутри острыми лезвиями. Но Элисон шла. Не потому что могла. Потому что не могла позволить себе остановиться.

Она спустилась по лестнице, крепко вцепившись в перила. Лестничные пролёты казались бесконечными, каждый шаг был испытанием. Но она не упала. Не замедлилась. Не позволила себе упасть — ни телом, ни духом.

У подножия лестницы её встретила служанка.

Она стояла у стены, с аккуратно сложенными руками, и в её лице что-то дрогнуло, когда взгляд упал на Элисон. Ни одного слова. Только глаза — полные осторожности, тревоги... и страха.

Их взгляды пересеклись.

В её глазах — ужас и сочувствие. В глазах Элисон — решимость, сдержанная боль, и усталость, такая плотная, будто она несла на себе сотню невидимых килограммов.

На долю секунды они просто смотрели друг на друга. Между ними — пустота коридора, обрамлённая тишиной, и воздух, натянутый, как струна.

— Могу я вас проводить? — голос служанки прозвучал мягко, но в нём дрожало непрошеное участие.

— Нет, — тихо сказала Элисон. — Спасибо.

Она собиралась сделать шаг, но в животе резко кольнуло болью, остаточный отклик удара, и она невольно стиснула зубы. Потом выпрямилась.

— Я сама справлюсь.

Служанка не пошевелилась. Только смотрела ей вслед, будто интуитивно понимала — сейчас рядом не должно быть слов. Только молчание. Только пространство, которое нужно уступить.

Элисон подошла к двери, остановилась. Взялась за ручку. Мгновение стояла, будто что-то внутри неё ещё колебалось. Но не обернулась. Не дрогнула.

Она вышла.

Элисон стояла на безупречно вымощенном тротуаре, окружённая тишиной, которая не обещала покоя. Богатый район сиял глянцевой безупречностью — аккуратные фасады особняков, идеально подстриженные изгороди, глянцевые автомобили за коваными воротами. Уличные фонари здесь были не просто источниками света, а частью дизайнерской концепции: тёплый свет струился мягко, подчеркивая геометрию домов и дорог, будто даже ночь здесь должна была выглядеть красиво.

Но этой красоте было всё равно на неё.

Ни один дом не смотрел в её сторону с сочувствием. Ни одно окно не манило теплом. Она чувствовала себя чужой в этом безмолвном великолепии — как гостья в музее, где всё слишком дорогого стоит, чтобы к нему прикасаться. Боль в теле напоминала о себе с каждым шагом, но Элисон лишь сжала зубы, не позволяя себе остановиться.

Она снова взглянула на экран телефона. Адрес, который прислал Ник, пульсировал в памяти, как единственный маяк. Но её мысли уже были далеко. Дом, безопасность — всё это стало вторичным. Первичным было предательство. Его предательство.

Ник, с его гладкими фразами, уверенным голосом и обещаниями, что всё под контролем. Ник, который знал, куда она идёт, и не остановил её. И теперь она здесь — на улице, где даже воздух казался чужим, пропитанным чужими ароматами, чужими деньгами, чужими судьбами. Но это не пугало её. Это злило.

Её пальцы сжали телефон, будто это был его горло. В голове уже складывались слова, которые она скажет ему при встрече.

                           ***
Ник ворочался в постели, словно пытался найти укромное место даже среди мягких складок одеяла, где мысли не смогли бы его достать. Но они возвращались снова и снова, как шум прибоя, беспощадные и навязчивые. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь едва слышным тиканьем старых настенных часов. В ней было что-то особенно нервирующее — ожидание, сжавшее воздух до предела.

Он уже начал думать, что эта ночь не принесёт ни сна, ни облегчения, как вдруг за окном раздался звук мотора. Он поднял голову с подушки, затаив дыхание. Фары на мгновение осветили потолок комнаты, а затем исчезли, растворившись в ночи. Ник сел на кровати, сжав пальцы в кулаки. Сердце застучало чаще. Это могла быть она.

Скрип тормозов, глухой хлопок закрывающейся двери. Затем — тишина. Глубокая, как бездна. Ник подошёл к двери своей комнаты, прижался к ней щекой, вслушиваясь. Он уловил мягкие, осторожные шаги и тихий щелчок замка в соседней комнате. Элисон вернулась.

Он сжал челюсти. Захотелось сразу пойти к ней, спросить, что произошло, всё ли в порядке. Но его собственные страхи, чувство вины, сковали движения. Он знал — её возвращение значит одно: она пережила что-то, что не рассказывается между делом. Что-то, что нельзя вытянуть силой.

Он стоял в темноте, прислонившись к двери, словно в нерешительности между прошлым и настоящим, между вопросом и молчанием. И в конечном итоге выбрал второе. Позволил тишине вновь воцариться в доме. Позволил ночи прикрыть тревогу.

Вернувшись в кровать, Ник лёг, уставившись в потолок. Он закрыл глаза, но не отключился от реальности — наоборот, каждое биение сердца отзывалось стуком в висках. И он знал: утро не избавит его от тяжести, но даст шанс сказать то, чего он не смог этой ночью.

Ночь для Элисон превратилась в бесконечную муку. Боль в животе не давала ей покоя, разрывая тонкими, острыми всплесками каждую попытку заснуть. Она ворочалась в постели, то и дело вскакивая, чтобы снова вернуться в пустую, холодную ванную, где тишина усиливала её одиночество. Каждое движение отдавалось в теле напряжением, каждый вздох напоминал о слабости, которую она ненавидела ощущать в себе.

Время тянулось, как вязкая патока, не желая отпускать её в утро. И когда наконец первые тусклые лучи пробились сквозь занавеси, Элисон встала, чувствуя себя выжженной изнутри. Боль, усталость и пустота шли с ней след в след.

Голод скрутил её желудок, напоминая, что тело требовало хоть какой-то заботы. Но еда казалась ей чуждой, нелепой. Словно в этом новом дне для неё уже не осталось ничего привычного.

На кухне она автоматически принялась нарезать овощи, заставляя себя сосредоточиться на простых действиях — лишь бы не дать себе развалиться окончательно.

И в этот момент из-за стены донёсся голос Ника:
— Ты вернулась?

Вопрос, брошенный в полусонную тишину, ударил по ней сильнее любого обвинения. Как щелчок по ране, которую она тщетно пыталась залечить.

Элисон замерла на секунду. Затем медленно повернула голову, её лицо оставалось спокойным, но в глазах зажглась ярость.

— А я не должна была? — её голос был острым, как лезвие, и холодным, как сталь. Она не посмотрела на него, только сильнее сжала нож в руке, продолжая нарезать овощи, будто это могло спасти её от разрыва внутри.

Ник замялся на пороге, словно не зная, стоит ли ему заходить дальше. В его голосе прозвучала поспешная попытка загладить вину:

— Прости... Я не так хотел сказать. Ты... ты в порядке?

Но было уже поздно. Словно запертую слишком долго лавину, её гнев прорвало.

Элисон резко отбросила нож. Он ударился о стол с таким звуком, что Ник вздрогнул.

— Достаточно этого цирка! — выкрикнула она, оборачиваясь к нему.

Её плечи дрожали от напряжения. Лицо, обычно такое сдержанное, теперь было искажено гневом и болью. Слёзы стояли в глазах, но она яростно удерживала их, отказываясь показать слабость.

Её грудь тяжело вздымалась. Все обиды, страхи и предательство прошлой ночи слились в один всепоглощающий вихрь внутри неё.

Ник стоял перед ней, его лицо было искажено испугом, но в его глазах читалась не только тревога, но и виноватость. Он пытался оправдаться, попытаться вернуть контроль над ситуацией, но слова Элисон, как нож, прорезали его. Его сердце билось быстрее, а изнутри сжималась неопределённость: что же он мог сделать не так? Почему всё это так усугубилось?

— Думаешь, одним «прости» ты можешь всё исправить? — в её голосе звучала не только злость, но и отчаяние. — Думаешь, мне легче от того, что ты забыл, КУДА меня отправил?!

Ник растерянно поднял руки, словно пытаясь защититься от её слов:

— Элисон, пожалуйста, давай спокойно...

— Спокойно?! — перебила она, срываясь почти на крик. — После всего, что случилось? После того, как ты отправил меня к человеку, о котором я ничего не знала?!

Каждое её слово било точно в цель. Ник потупил взгляд, не в силах выдержать этот натиск.

Элисон сделала шаг вперёд, её глаза горели:

— Ты хоть понимаешь, что я там пережила? Ты хоть догадываешься?

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но снова не нашёл слов.

— Лучше бы вообще молчал, — бросила она с таким презрением, что он инстинктивно отступил на шаг назад.

— Кто тот парень? Откуда он знает тебя? Ответь мне! — Элисон почти выкрикнула эти слова, её голос был натянут, словно струна, готовая в любую секунду оборваться. В каждом её звуке слышалась не просто злость — отчаяние, боль, непонимание. Казалось, сама реальность рушится у неё под ногами, а Ник стоит перед ней, не замечая глубины её внутренней трещины.

Ник поднял ладони, словно пытаясь остановить бурю, накатывающую на него. Его голос дрогнул:

— Элисон, прошу, не кричи... Давай просто поговорим. Спокойно.

Но для неё эти слова прозвучали как насмешка. Спокойно? После всего, что она пережила? После предательства, которое теперь било её по сердцу с каждой секундой?

— Спокойно поговорим?! — её крик отразился от стен кухни, заполнив собой всё пространство, разрывая тишину в клочья. — Ты вообще слышишь себя? Ты отправил меня к человеку, которого называл своим начальником! К незнакомцу! Как ты мог? Как ты вообще мог так поступить со мной?!

Её голос дрожал от ярости и боли. Каждое слово было ударом, не дающим ему возможности даже дышать спокойно.

— Прости! — выдохнул Ник, но это короткое, запоздалое слово было словно спичкой, подожжённой над открытым пламенем.

— Заткнись! — перебила его Элисон, не в силах больше терпеть. Её слова были остры, как ножи. — Твои извинения ничего уже не значат!

В этот момент её лицо было искажено такой болью, что Ник непроизвольно сделал шаг назад. Она была раненым зверем, которого он сам загнал в угол, не понимая, какой урон нанёс.

Он всё ещё пытался достучаться до неё, пытаясь хоть как-то удержать эту хрупкую связь:

— Он тебе что-то сделал? — его голос звучал тише, но в нём всё ещё слышалась надежда — на прощение, на объяснение, на спасение.

Элисон замерла на мгновение. В её глазах сверкнула не просто обида — предательство. Она медленно покачала головой, тяжело дыша, словно каждое слово давалось ей с боем.

— Разве тебе не всё равно? — прошептала она с такой горечью, что этот шёпот прозвучал громче любого крика. — Ты даже не подумал о том, что может случиться. Ты просто отправил меня туда, как ненужную вещь.

В её голосе было всё — боль, растерянность, чувство утраты. Она смотрела на Ника так, словно видела его впервые: чужого, далёкого, предавшего её в самый тёмный час.

— Я сглупил, Элисон, — голос Ника дрожал, с каждым словом будто теряя уверенность. Он стоял перед ней, словно человек, которого загнали в угол. — Я вложил деньги в бизнес. Казалось, это шанс, который нельзя упустить. Всё выглядело так правильно... Но это была ложь.
Он запнулся, стиснув зубы, словно воспоминания сами причиняли ему боль.

— Деньги исчезли. Всё рухнуло. Мне снова понадобились средства, а банк отказал. Тогда я нашёл компанию, которая выдавала займы. — Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя вину. — Они дали мне деньги. Всё шло хорошо, пока... Пока он не вернулся в Бостон. И потребовал вернуть долг. Всё, что я строил, обрушилось за одну ночь. И я остался один среди руин.

Элисон слушала его, едва дыша. В её глазах застыл ужас. Она чувствовала, что всё это ведёт к чему-то гораздо большему, чем просто долговые обязательства. Что-то, чего она боялась услышать.

— Этот «босс»... — её голос дрогнул. — Это тот парень?

Ник опустил голову. Его молчание было ответом.

— Да, — выдохнул он с тяжестью человека, который больше не может скрывать правду. Его плечи опустились, словно на них рухнул весь мир.

Элисон сделала шаг назад, словно удар был нанесён не словами, а в самое сердце.

— Какого чёрта, Ник?! — её крик был похож на треск рвущейся ткани. — Как ты мог?! Как ты позволил этому случиться?!

Гнев закипал в её груди, расползаясь жаром по венам. Она смотрела на него так, словно видела впервые — чужого, предавшего её.

Ник застыл, не в силах оправдаться. Он видел в её глазах всё: боль, предательство, ярость, страх.

— Прости, — хрипло выдавил он, едва слышно.

Но это было поздно. Слишком поздно.

Элисон тряхнула головой, не веря в происходящее. Её сердце колотилось в груди так громко, что казалось, его удары слышны во всей комнате.

— Прости? — прошипела она. — Ты даже не понимаешь, ЧТО ты сделал!

И тут Ник, срываясь на крик, в отчаянной попытке объясниться, выдохнул:

— Мне тоже есть к тебе вопрос! Откуда ты знаешь этого парня?! — Его голос был натянут, полон обиды и боли. — Он сказал... сказал, что если я приведу тебя к нему, он даст мне отсрочку. Что вы знакомы.

На мгновение время остановилось. Элисон застыла. Потом, словно молния, пронёсшаяся сквозь грудь, пришло осознание.

— Что?.. — её голос был хриплым от потрясения. — Ты продал меня?

Эти слова, сорвавшиеся с её губ, повисли в воздухе, как приговор.

Ник вздрогнул, его лицо исказилось от боли.

— Нет! Нет, не так! — воскликнул он, словно хватаясь за обрывки своей вины. — Я не хотел! Я не думал... У меня не было выхода! Понимаешь? Я не мог вернуть деньги! Если бы я отказался...

Его голос сорвался. Он опустил голову, сжав кулаки, словно пытаясь удержать себя от того, чтобы не разрушиться окончательно.

— Ты мог бы обратиться к отцу, — её голос был холоден, словно сталь, но под этой маской безразличия слышалась боль — глубокая, выжигающая изнутри. Каждое слово отдавалось тяжестью в груди, словно она с трудом заставляла себя произносить это вслух. — Почему ты даже не рассмотрел этот вариант?

Ник резко закатил глаза, его губы сжались в тонкую линию. Он выглядел так, словно каждое её слово било по нему молотом, и он больше не собирался это терпеть. Его терпение, натянутое до предела, трещало по швам.

— Отец?! — усмехнулся он зло, горько. Его голос звенел натянутой злобой. — Он был бы последним, к кому я обратился бы за помощью. Поваляться в грязи перед ним? Стать для него очередной жалкой неудачей? Никогда.

Элисон замерла, словно от удара. Её сердце заколотилось с новой силой, а по жилам побежала волна ледяного ужаса. Она смотрела на него, будто видела перед собой чужого человека. В груди вспыхнула ярость, жгучая, беспощадная.

— То есть отправить меня, как товар, — это было не глупо?! — её крик, разорвавший тишину кухни, был похож на выстрел. Он пронзил комнату, отразившись в пустоте между ними.

Её глаза сверкали, наполненные таким огнём боли и унижения, что Ник едва выдержал её взгляд. Она сделала шаг вперёд, словно собираясь пробить стену его безразличия.

— Ты продал меня, Ник! — её голос дрожал от гнева. — Ты отправил меня к нему, как если бы я была ничем. Просто разменной монетой для своих долгов!

Слова Элисон были как удары хлыста, каждый безжалостно рассекал воздух между ними, каждый рвал остатки доверия на клочья.

Ник не находил слов. Его плечи поникли, а в глазах мелькнула паника — он осознавал, что никакие оправдания больше не спасут его. Всё рухнуло. Больше не было "семьи", не было "прощения", был только голый, страшный факт: он предал её.

Элисон стояла, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. Она дрожала от гнева, но всё ещё держалась. Она не позволила слезам вырваться наружу. Её гордость была последним бастионом, который она была готова защищать до конца.

Внезапно из коридора раздался громкий голос мамы:

Внезапно тишину разорвал знакомый, тёплый голос:

— Дети, я вернулась!

Из коридора донёсся шум открывающейся двери, и через мгновение на кухне появилась мама — лёгкая, как всегда энергичная. Она поставила пакеты на стол, и её улыбка озарила комнату, словно солнце сквозь плотные тучи. Но стоило ей почувствовать, как воздух натянут от напряжения, как её лицо тут же потускнело.

— Почему такая ранняя суета? Что случилось? — спросила она настороженно, обводя взглядом замерших в немой сцене Элисон и Ника.

Элисон стояла, сжав руки в кулаки, её плечи были напряжены, а в глазах бушевала буря эмоций, которую она пыталась скрыть. Она бросила на брата короткий, колючий взгляд — взгляд, полным молчаливого укора, в котором таилась вся её обида.

Мама, заметив, как дочь отводит глаза, подошла ближе и осторожно взяла Элисон за руку. Её прикосновение было тёплым, заботливым, словно она пыталась силой любви сдержать надвигающуюся грозу.

— Дочка, ты в порядке? — спросила она с нежной тревогой.

Элисон колебалась. Слова застревали в горле, тяжелые, как свинец. Она не могла рассказать. Не могла выплеснуть всё, что разрывает её изнутри. Вместо этого, коротко кивнула и процедила сквозь зубы:

— Всё в порядке.

Голос её звучал слишком резко, чтобы звучать правдиво. Мама нахмурилась, изучая дочь внимательным взглядом.

— Тогда почему ты одела толстовку и джинсы? Ты ведь всегда любила завтракать в пижаме... — её слова прозвучали мягко, но в них сквозила тревожная нота.

Элисон словно споткнулась о этот вопрос. Она не была готова к нему. Её пальцы сжались ещё сильнее, как будто ткань одежды могла укрыть её от неприятных воспоминаний.

— Просто... захотела. Сегодня — так, — ответила она, намеренно избегая взгляда матери.

Боковым зрением она снова заметила Ника. Его виноватое лицо. Его молчание, громче любого признания.

Мама, не выдержав неловкости, попыталась вернуть уют в дом:

— Я купила вкусный кофе. Может, посидим вместе, выпьем чашечку?

Девушка не выдержала. Тяжесть внутри неё стала невыносимой.

— У меня нет аппетита. Я пойду в свою комнату, — выдохнула она, стараясь говорить спокойно, но голос её был натянут до предела.

Она резко развернулась и быстро зашагала к выходу, её движения были резкими, словно каждый шаг отдалял её от боли, которую она не могла озвучить.

— Дочка, ты не заболела? Ты выглядишь не очень... — мама догнала её голосом, полный тревоги и любви.

Элисон на секунду остановилась, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться прямо здесь, у порога.

— Всё хорошо, не волнуйся, — произнесла она с фальшивой улыбкой и поцеловала маму в щёку. Касание её губ было холодным, почти механическим, но мама, занятая своими мыслями, не заметила этого.

Элисон скрылась в своей комнате, оставив за собой только хлопок двери и тишину, густую, как густой осенний туман. В этой тишине остались невыговоренные слова, неразделённая боль и одиночество, с которым теперь каждой из них предстояло справляться по-своему.

Она тяжело опустилась на кровать, чувствуя, как её тело стало будто свинцовым от переполняющих эмоций. Телефон в ладони казался холодным, чужим, почти враждебным предметом, и пальцы невольно сжали его так крепко, что ногти оставили на гладкой поверхности лёгкие, едва заметные царапины. В груди застыла тяжесть, а сердце стучало учащённо, будто каждое биение било изнутри по ребрам, напоминая о тревоге.

Взгляд скользнул по тусклому экрану. Мысли путались, всё ещё цепляясь за последние недели — за дни, наполненные тревожным ожиданием и глухой надеждой, которые теперь тянулись за ней, как цепи. Каждое утро начиналось с веры, что вот, именно сегодня всё изменится... Но время лишь медленно ползло, безжалостно оттягивая момент облегчения.

Вибрация в ладони вырвала её из раздумий. Сообщение. Нерешительно коснувшись экрана, она открыла его — строки, полные радости и лёгкости, резко контрастировали с её внутренним отчаянием.

Джессика:
«Как дела у моей подружки? Я уже начала скучать! Прости, что не писала тебе эти дни. На самом деле я устроилась на работу. Тут мне всё нравится, коллектив хороший. Как у тебя дела? Что нового?»

Боль прострелила сердце, сжимая его в тиски. Даже самые добрые слова сейчас казались тяжёлыми, как камни. Она не могла рассказать, не могла показать всю бездну, в которой тонула. Между ними вдруг выросла стена — невидимая, но неодолимая.

Пальцы механически скользнули по клавиатуре. Она заставила себя набрать ответ, слова которого звучали чуждо и пусто даже для неё самой.

Ответ:
«Я счастлива за тебя. И тоже очень скучаю. У меня всё по-старому, университет, работа. Скоро семестр, но я хорошо готовлюсь к нему.»

Отправив сообщение, бессильно отбросила телефон в сторону. Глухой звук, с которым он упал на подушку, прозвучал как печальный аккорд, словно финальная точка в попытке сохранить видимость нормальности.

Она закрыла лицо ладонями. Слёзы, долго сдерживаемые, хлынули внезапно и беспощадно. Горькие, настоящие. Каждая капля оставляла на коже след, будто обжигала её изнутри. Ненависть к себе за ложь, за необходимость притворства, за невозможность быть искренней перед теми, кто ей дорог, тяжело ложилась на плечи.

Дрожащие плечи, напряжённая грудь, немой крик где-то глубоко внутри — всё в ней кричало о боли, которую уже нельзя было заглушить привычными словами «всё хорошо». Мир, который она пыталась удержать, рассыпался на глазах, оставляя после себя только осколки.
 

                            ***

Три дня прошли для неё, как в тумане — наполненные тупой болью и неясным, тягучим страхом. Воспоминания о той ночи расплывались в голове, будто затёртая плёнка. Тогда, когда всё только началось, она пыталась убедить себя, что это всего лишь очередная слабость, не стоящая внимания. Пройдёт само, как всегда. Но тело думало иначе. Температура взлетела, как огненный вихрь, обжигая кожу изнутри, а рвота накатывала волнами, лишая сил и самообладания. Боль в животе была такой пронзительной, что казалось, будто её внутренности выворачивают наизнанку.

Мир перед глазами начал плыть. Шторы, мебель, даже стены казались зыбкими, словно теряли свою форму. В голове гудело, тело подкашивалось. Одна мысль билась в сознании, цепляясь за остатки разума: "Я не справлюсь одна."

Мама была на ночной смене, а Ник... Ник опять исчез, как это часто бывало в последнее время. Оставшись одна в этой безжалостной ночи, Элисон, почти на ощупь, вызвала скорую, не дожидаясь ухудшения. Закутавшись в плед, она опустилась на пол, прижимая руки к животу, будто могла остановить боль собственным отчаянием.

Когда подъехала машина скорой помощи, её подняли почти без сознания. Холод металлических носилок, резкие вспышки света, отрывистые голоса — всё смешалось в один тревожный вихрь.

В больнице её сразу взяли в оборот. Сначала сбили температуру, уколами подавляя лихорадку, затем кровь, УЗИ, какие-то другие анализы — вся эта череда процедур казалась ей кошмаром на грани обморока. Жёсткая койка под спиной была словно наказанием, а потолок с мутными лампами — единственным якорем в этом зыбком пространстве.

Теперь она лежала в палате, одинокая, сломленная, слушая тишину, такую густую, что казалось, в ней можно утонуть. Стены сдавливали её, белые и холодные, а боль в животе напоминала о себе ноющей пульсацией.

Тишину нарушил тихий шорох — медсестра вошла, аккуратно прикрыв за собой дверь. В руках она держала медицинскую папку, прижимая её к груди почти с благоговением.

— Элисон Миллер? Как вы себя чувствуете? — спросила она, её голос был мягким, но в этой мягкости сквозила настороженная внимательность.

Элисон попыталась подняться, но мышцы протестовали слабостью. С трудом преодолев сопротивление собственного тела, она села, сжав пальцы в простыне, словно ища опоры.

— Лучше... Спасибо, — произнесла она, пытаясь улыбнуться, но эта улыбка треснула ещё на полпути.

Медсестра с лёгким кивком посмотрела на неё, не делая вид, что не заметила дрожь в её руках.

— Ваши анализы готовы. Нужно пройти в 508 кабинет.

Её слова прозвучали обыденно, почти спокойно, но в груди у неё что-то кольнуло. Встать было так же трудно, как идти против шторма. Тело казалось чужим, ноги подкашивались, словно они не принадлежали ей.

— Конечно, — выдохнула она.

Собрав остатки сил, опираясь на стену, она сделала первый шаг. И ещё один. Путь до двери показался бесконечным. Она ощущала, как медленно пересекает эту пустую палату, оставляя за собой невидимую дорожку усталости и боли.

У двери 508 кабинета её пальцы дрожали, сжимая холодную металлическую ручку. Сердце билось в груди тяжело и судорожно, будто пытаясь вырваться наружу. Глубоко вдохнув, Элисон попыталась совладать с паникой, но каждый вдох давался с трудом — лёгкий, поверхностный, наполненный тревогой.

Тихий стук, шаг вперёд — и вот она внутри. Комната пахла стерильностью: смесь антисептика и бумаги. Белые стены казались холодными и чужими, несмотря на мягкий утренний свет, сочащийся сквозь большие окна. Свет ложился ровными полосами на аккуратно разложенные бумаги на столе, словно подчёркивая безжалостную серьёзность происходящего.

За столом сидела женщина — лет сорока, в строгом белом халате, с ясными, внимательными глазами. В её взгляде читалась не только профессиональная сдержанность, но и что-то человеческое, почти сочувственное.

— Здравствуйте, — голос Элисон сорвался на полуслове, едва прикрытый вежливой маской. Она будто потеряла ощущение собственного тела, безвольно опускаясь на край кресла.

— Как к вам обращаться? — мягко спросила врач, и, когда Элисон назвала своё имя, записала его в журнал, сняла очки и отложила их в сторону, словно собираясь полностью сосредоточиться на ней.

Тишина в кабинете сгустилась, стала тяжёлой, почти осязаемой. Элисон сидела, будто ожидая удара. Пальцы её невольно сжимались в кулаки, холод кресла проникал сквозь одежду.

— Что-то не так с анализами? — спросила она, и голос её дрожал, выдавая страх, который она тщетно пыталась скрыть.

Женщина выдержала паузу, словно выбирая правильные слова. Тишина становилась невыносимой, и время растягивалось, как плотная вязкая масса.

— Нет, — наконец проговорила врач. — Просто некоторые результаты требуют вашего внимания. Вы проходили УЗИ?

Элисон кивнула. Её сердце стучало глухо, в ушах звенело. Тело казалось чужим, как будто в один момент перестало принадлежать ей.

— Вы упоминали, что у вас задержка... — врач наклонилась вперёд, её голос стал тише, почти сочувственным. — Это подтвердилось. Элисон, вы беременны.

Эти слова упали на неё, как камень в воду, подняв вокруг бурю. Всё в кабинете — свет, стены, воздух — вдруг отдалилось, размылось, потеряло форму.

Беременна.

Мысль вонзилась в её разум, холодная, беспощадная. Она смотрела на врача, но не слышала больше ни слова. Тёплая волна отчаяния накатила, сковала горло.

— Простите... Вы уверены? — выдохнула она еле слышно, почти шёпотом, словно от одного произнесённого вслух слова мир мог окончательно рухнуть.

Врач мягко кивнула:

— Да. Срок — примерно две недели. Но есть угроза выкидыша. Вам необходим покой и внимательное наблюдение.

Элисон словно окаменела. В горле пересохло, грудь сжалась от страха. Она пыталась дышать, но каждый вдох давался с трудом.

— Этого не может быть, — её шёпот был полон боли и неверия. Слёзы невольно потекли по щекам — горячие, горькие, непрошенные.

Перед глазами вспыхнули образы той ночи в Нью-Йорке — размытые, страшные, те, о которых она старалась забыть. И теперь они возвращались, оживая в каждом слове врача.

— Почему это происходит со мной? — едва слышно прошептала она, не в силах остановить поток слёз. Ладони прижались к лицу, словно пытались спрятать её от жестокой реальности.

Врач, казалось, хотела сказать ещё что-то ободряющее, но понимала: сейчас слова были бессильны. Элисон сидела, сжавшись в комок, потерянная и сломленная.

Беременна.
Две недели.
Угроза.

Эти слова звучали в её голове, словно удары колокола, каждый из которых резал сердце.

Она не знала, как жить дальше. Всё, что она знала сейчас, — это ужас, который заполнил её целиком, не оставляя места ни для надежды, ни для спасения.