Решение судьбы

Прошло две недели с того момента, как Элисон вернулась в Бостон, но воспоминания о Нью-Йорке до сих пор жили в её тени, словно бесплотные призраки, шепчущие в тишине. Дни проходили в череде смен в маленьком, уютном кафе в центре города — месте, которое пахло обжаренным кофе, ванильной выпечкой и лёгкой грустью. Там, среди звона фарфоровых чашек и небрежного смеха посетителей, она пыталась спрятаться от собственных мыслей.

Каждое утро она надевала чёрный фартук и натягивала улыбку — не для себя, а для тех, кто приходил за привычным латте или тёплым круассаном. Быть частью этого ритма помогало не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.

После смены она бежала на занятия, словно спасаясь от пустоты, которую не могла заполнить ни работой, ни учёбой. В её расписании не было места для пауз — только строчки конспектов, списки литературы и экзамены. Всё, что могло отвлечь. Всё, что могло заткнуть крик внутри.

На следующий день после возвращения она написала Джессике короткое сообщение: «Я дома. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо.» Ответ пришёл лишь спустя сутки. Казалось, каждая буква давалась Джессике с усилием: «Спасибо, Элисон. Береги себя.» Элисон перечитывала эти слова десятки раз. Они были как недосказанное прощание, как попытка скрыть боль за благодарностью. И с каждым новым прочтением ей становилось всё яснее — Джесс всё ещё в опасности. Но помочь ей отсюда было невозможно.

Теперь каждый день казался ей попыткой обмануть себя. Переубедить. Притвориться, что всё уже позади. Но внутри, под спокойной маской, жила тревога — тонкая, цепкая, словно шелковая нить, натянутая до предела.

— Кто бы сейчас утешил меня? — прошептала она, опуская взгляд на Шерлока. Пёс, её корги, сидел у самой кровати, склонив голову набок. Его глаза были полны такой наивной преданности, будто он чувствовал всё, что творилось внутри неё, и хотел помочь, как мог.

Элисон резко вскочила и принялась искать рюкзак, расшвыривая тетради, книги, вещи, оставленные на полу ещё с прошлой ночи. Шерлок, взволнованный её суетой, заметался за ней, путая ей ноги и весело виляя хвостом.

— Где же ты, чёртов рюкзак?.. — пробормотала она, заглядывая под стол и за диван, будто в этом беспорядке можно было найти не только пропажу, но и покой.

— Элисон, ты опять проспала? — раздался голос матери.

Она резко подняла голову. Саманта стояла в дверях, скрестив руки на груди, и с привычной смесью лёгкой строгости и заботы наблюдала за дочерью. Через миг она подошла к кровати и начала заправлять её, как будто возвращала комнате порядок, которого так не хватало в жизни Элисон.

— С тех пор как ты вернулась из Нью-Йорка, ты стала рассеянной, — сказала она, продолжая поправлять подушки. — У тебя точно всё в порядке?

Элисон замерла. Эти слова резанули, как осколок. Она так старалась скрыть всё, что случилось. Прятала синяки под тональной основой, боль — под делами, страх — под ложной уверенностью. Но мать почувствовала. Она всегда чувствовала.

— Прости, мам. Всё хорошо. Просто скоро семестр начинается, и я немного нервничаю, — выдавила она с натянутой улыбкой, подходя ближе и целуя мать в щёку.

Саманта посмотрела на неё внимательно. В её взгляде было столько любви, сколько Элисон боялась не заслужить. Она провела рукой по волосам дочери, бережно пригладив непослушную прядь. В этот миг Элисон снова почувствовала себя ребёнком, маленькой и хрупкой, в безопасности — пусть даже на секунду.

— Ты ведь знаешь, я всегда рядом, если что, — мягко сказала мать, и, подойдя к окну, распахнула занавески.

Свет медленно разлился по комнате, касаясь стен, мебели, лица Элисон. В этот момент всё будто на мгновение затихло. В лучах солнца было что-то обнадёживающее, будто даже само лето врывалась сквозь стекло, шепча: Ты справишься. Ты ещё жива.

— Там, кажется, опять тот симпатичный молодой человек, — заметила Саманта, с лёгким, почти игривым намёком в голосе. Она кивнула в сторону окна, не отрываясь от чашки чая.

Реакция была мгновенной. Сердце ухнуло вниз, а затем с силой ударилось о рёбра. Рывком подбежав к окну, она тут же узнала знакомую чёрную машину, стоявшую у обочины. Словно кто-то внезапно выдернул ковёр из-под ног — всё внутри сжалось в тугой узел.

— Уже?.. — выдохнула Элисон, едва слышно, с тем напряжением, которое невозможно ни спрятать, ни объяснить.

— А что, вы встречаетесь? — Саманта прищурилась, пряча явное любопытство за нарочито лёгким тоном. Но глаза говорили громче слов.

— Если бы, — отозвалась она тихо, быстро натягивая старые, давно разносившиеся кеды. Отвела взгляд, сделав вид, будто вопрос её совсем не задел. Но дыхание сбилось, а в груди — целая буря.

Мать только покачала головой, на губах появилась мягкая улыбка, а во взгляде — что-то тёплое и понимающее. Больше она не спрашивала.

После поездки в Штаты всё будто сместилось. Жизнь, прежде тихая и ровная, теперь переливалась новыми оттенками. Одной из перемен стала работа в маленьком кафе с приглушённым светом и ароматом свежей выпечки. Вечером, когда стрелки часов подбирались к закрытию, кто-то неожиданно постучал в дверь.

На пороге стоял Лукас.

Высокий, уверенный, с лёгкой тенью усталости на лице, но с таким родным, тёплым взглядом. Его улыбка озарила всё помещение. Шагнул внутрь неспешно, будто возвращался туда, где его ждали.

— Ты? Работаешь здесь? — с лёгким удивлением и той самой мягкой насмешкой в голосе, которую она помнила. Он оглянулся, будто оценивал место, но глаза снова вернулись к ней — и больше не отвлекались.

— Ну, жизнь полна сюрпризов, — Элисон старалась говорить спокойно, но пальцы дрожали, и внутри всё бушевало.

Разговор шёл легко, непринуждённо, как будто все месяцы разлуки исчезли. Он рассказывал о поездках, неловких ситуациях, людях, которых встречал. Она смеялась, отвечала, ловила на себе его взгляды — и каждый раз сердце замирало.

Когда кафе закрылось, Лукас предложил пройтись. Улицы в тот вечер были почти безлюдны, воздух прохладный и свежий, и каждый их шаг звучал особенно отчётливо. Они шли медленно, иногда молчали, иногда снова смеялись, и в этих паузах не было неловкости — только мягкое, тихое понимание.

Номера телефонов они обменяли будто невзначай, между шуткой и фразой, и это казалось совершенно естественным — как будто всё к тому и шло.

С тех пор он стал появляться всё чаще — то ждал у дома, то присылал короткое сообщение, от которого её губы непроизвольно растягивались в улыбке. Он словно вплёлся в её жизнь, став её частью — будничной, нужной, почти родной.

Элисон ловила себя на ожидании. Прислушивалась к сигналу телефона, всматривалась в лица на улицах. Его присутствие стало её светом в серых днях — тихим, но настоящим. И пусть всё называлось дружбой, где-то внутри уже давно жила надежда, что их история ещё только начинается.

Когда Элисон вылетела из дома, на ходу бросив через плечо: «Мам, я побежала!», её мысли метались, как сорвавшиеся с ветки листья на осеннем ветру. Внутри всё дрожало от предвкушения и лёгкой паники, но она всё же остановилась на крыльце. Пальцы рефлекторно скользнули по волосам, закручивая в кольцо одну прядь за другой — крошечный ритуал, дающий иллюзию контроля. Утренний воздух был прохладным и свежим, он бодрил, но вместе с тем и тревожил — как дыхание перед прыжком в неизвестность.

Лукас стоял у машины, прислонившись к водительской двери своего чёрного BMW, словно вырезанный из страниц модного журнала. Он был полностью сосредоточен на телефоне, и даже в этом было что-то неотразимое — в линии его профиля, в том, как ловко двигались пальцы, в лёгкой морщинке на лбу, когда он что-то читал. Элисон чувствовала, как внутри неё начинает медленно нарастать волнение. Сердце стучало в груди, будто отбивая тревожную мелодию. Кто-то писал ему в это утро. Кто-то, кому он улыбается вот так, едва заметно. И этот кто-то — не она.

Он выглядел так, как она запомнила его в лучших своих снах: высокий, с подтянутой фигурой, в которой чувствовалась сила, не кричащая о себе, а существующая как нечто естественное. Его волосы были слегка растрёпаны, будто он провёл рукой по ним наспех, и именно эта небрежность придавала ему особый шарм. Лицо — с чётко очерченными скулами, упрямым подбородком и глазами, которые казались чересчур тёмными, почти загадочными. Взгляд, от которого хотелось либо бежать, либо оставаться навсегда.

Когда он поднял глаза, и их взгляды встретились, время, казалось, на секунду приостановилось. Уголки его губ приподнялись в улыбке — лёгкой, тёплой, и такой искренней, что она почувствовала, как весь её мир снова сдвинулся с места. Он улыбался ей. Только ей.

— Элисон, — его голос прозвучал тихо, почти интимно, как будто он не приветствовал её, а напоминал о чём-то важном. — Ты пришла.

— Ты проспала? — спросил он, когда она подошла ближе, и его ладонь мягко коснулась её плеча, заставив сердце Элисон предательски сжаться.

— Да, — выдохнула она. — Забыла поставить будильник. Хорошо, что моя собака решила, что пора на прогулку. Иначе…

Она замолчала, внезапно осознав, как нелепо звучит её объяснение, и смущённо отвела взгляд. Лукас, напротив, выглядел совершенно спокойным. Даже слегка развеселился.

— Я собирался тебе позвонить, — сказал он и повернул экран телефона к ней. Там, на экране блокировки, светилось её имя. Простая деталь, но она заставила её дыхание сбиться.

— Спасибо, — прошептала она, ощущая, как тёплая волна благодарности и чего-то большего, едва уловимого, прокатывается по телу.

Он открыл перед ней дверцу машины с тем грациозным жестом, который был свойственен только ему, и произнёс с лёгким укором:

— Прошу, мисс Элисон. Нам ведь не хочется опоздать на вторую пару?

Сдерживая улыбку, она села в салон, стараясь не показать, как трепещет внутри. Машина была наполнена его запахом — чем-то свежим и тёплым, с нотками дерева и мускуса. Это было странно успокаивающе.

Пока они ехали, Элисон думала о том, как сильно изменилась её жизнь с возвращением. Словно старые декорации сменились на новые — яркие, наполненные воздухом и светом. Лукас стал частью этого нового мира. Частью, без которой ей уже сложно было представить даже обычное утро.

Она знала, что сегодня её ждёт важная пара в университете. Она училась на психолога и понимала, как важно не упускать ни одного момента. Благодаря гранту и стипендии у неё появилась возможность сосредоточиться на учёбе, а не на подработках. Это был не просто шанс — это было окно в будущее, в котором она надеялась однажды быть уверенной. А пока… пока в её утро входил Лукас — с его улыбкой, спокойным голосом и прикосновением, которое хотелось чувствовать снова и снова.
Пока чёрный BMW скользил по утренним улицам, отражая в глянцевом корпусе солнечные блики, Элисон не могла отвести взгляда от лица Лукаса. Он вел машину с той безмятежной уверенностью, которая одновременно восхищала и успокаивала. Его рука лежала на руле легко, словно это продолжение его самого, а манера вождения была почти танцем — плавным, ритмичным, будто он знал каждую ямку, каждое поворотное движение дороги, как свои чувства.

Элисон сидела рядом, и впервые за долгое время позволила себе просто быть. Не думать, не анализировать, не строить планов. Всё казалось почти нереальным: убаюкивающий ритм двигателя, ветер, пробегающий по волосам, и лёгкий аромат утреннего кофе, доносившийся с соседнего сиденья. Её ладони сжимали ремень сумки, но не от напряжения — наоборот, от попытки зацепиться за этот момент, растянуть его.

Когда они подъехали к университету, всё ещё окутанному тёплым утренним светом, Элисон уже потянулась к дверце. Но прежде чем её пальцы коснулись ручки, мягкое прикосновение к запястью остановило её.

Рука Лукаса была тёплой, уверенной, но осторожной, как будто он боялся спугнуть что-то хрупкое. Она обернулась и встретилась с его взглядом. В этот момент всё остальное исчезло — шум улицы, голоса студентов, даже её собственные мысли стали приглушённым эхом.

— Элисон, — его голос прозвучал почти шёпотом, но в нём было столько глубины, что её имя зазвучало иначе — будто им впервые назвали кого-то по-настоящему близкого.

Она не ответила, только посмотрела на него, чувствуя, как время внезапно остановилось.

— Ты свободна сегодня вечером? — спросил он, чуть наклоняясь вперёд, словно и сам не до конца верил в собственную решимость.

На короткий миг её разум будто застыл. Но затем, как лёгкий прилив, пришло осознание — он действительно это сказал. И это был не сон, не фантазия, а реальность.

— Да… — кивнула она, её голос был тише обычного, но в нём слышалась дрожащая радость.

Лукас выпрямился, его лицо осветилось — не просто от удовольствия, а от настоящей, искренней радости. Его улыбка была широкой, яркой, но в ней всё ещё теплилось что-то почти детское, трогательное.

— Правда? Тогда… поужинаем вместе? — спросил он, будто предлагая ей гораздо больше, чем просто еду.

— Конечно, — выдохнула Элисон. — Только мне нужно домой, переодеться.

— Без проблем. Напиши, когда будешь готова, — его голос стал легче, будто груз, который он носил в груди, внезапно исчез.

Она открыла дверь, шагнула наружу, и в этот момент почувствовала, как весь мир вокруг изменился. Как будто кто-то тихо повернул ключ в потайной двери её сердца, и сквозь неё хлынул свет. Бабочки, словно пробудившись, закружились в животе, и она улыбнулась — искренне, широко, как не улыбалась уже очень давно.

Направляясь по вымощенной дорожке к университету, Элисон словно плыла сквозь плотную вуаль утренней суеты. Студенты сновали мимо, звонки телефонов, смех, шаги — всё это будто размывалось на фоне её мыслей, в которых одно событие затмевало всё остальное. Казалось невозможным, что обычное утро, начавшееся с привычной суеты, обернулось чем-то столь… значительным. Мир больше не был прежним, и она ощущала это каждой клеточкой.

Когда она вошла в здание, с лёгким скрипом распахнув стеклянную дверь, её тут же заметила Сабрина. Подруга шагнула к ней быстро, почти торопливо, в её движениях читалась тревога.

— Элисон, ты не пришла на первую пару, — тихо сказала она, наклоняя голову. — Профессор спрашивал о тебе.

Её голос был привычно мягким, с той особой ноткой заботы, которую Сабрина приберегала для близких. Светлые волосы тонкой волной ложились ей на плечи, движения были грациозными, почти сценическими, как у танцовщицы, которая знает каждую мышцу своего тела. Элисон всегда восхищалась её уравновешенностью — тем спокойствием, которого у самой частенько не хватало.

— Я сказала, что тебе было нехорошо. Тошнило. Он кивнул и ничего не стал уточнять, — добавила Сабрина, приподняв бровь, будто надеялась, что угадала.

Элисон вздохнула с облегчением, кивнув.

— Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как напряжение немного отпускает. На губах появилась слабая улыбка. — Я действительно плохо себя чувствовала… Наверное, это из-за суши. Я взяла их вчера в новом японском ресторане… — она замолчала, ощутив, как снова сжалось внизу живота.

Она попыталась отогнать беспокойную мысль, прилипшую, как липкий след от сна, который не уходит даже после чашки кофе. Всё ведь объяснимо: резкий вкус, поздний ужин, усталость. Но всё же... чувство тяжести не уходило. Оно сидело внутри, как глухое эхо чего-то, что она не хотела называть. Пока не хотела.

Сабрина, не заметив её внутренней паузы, кивнула, и они вместе направились по коридору. Их шаги отдавались в полутишине университетского крыла, где пары уже шли полным ходом. Элисон чувствовала, как волны слабости накатывают с новой силой, но теперь, когда рядом была подруга, она старалась держать лицо. Сабрина не задавала лишних вопросов — и это было лучшим проявлением дружбы в тот момент.

У дверей аудитории Элисон остановилась, выпрямившись. Она глубоко вдохнула, будто пыталась заглушить тот невидимый голос внутри, что нашёптывал ей нечто тревожное. Нет, это всего лишь последствия еды, убеждала она себя. Всего лишь ночь, проведённая в борьбе с собственным желудком.

И всё же… что-то внутри подсказывало, что с ней происходит нечто большее. Но пока она сама не могла в это поверить.

                               ***

— Босс, что вы хотите сделать с ним? — голос прозвучал спокойно, даже бесстрастно, но в тоне подчинённого чувствовалась скрытая напряжённость, как в струне, натянутой до предела.

Уилл не сразу ответил. Он откинулся на спинку кожаного кресла, позволяя телу погрузиться в холодную мягкость, но ни одно движение не принесло облегчения. Его пальцы сжали края iPad, словно желая раздавить пластик — не из злости, а от бессилия, от усталости, накопленной за последние дни. После возвращения в Бостон всё покатилось под откос: отец снова уехал, бросив на него ответственность, которой он никогда не просил, которую никогда не хотел. Дом, когда-то казавшийся крепостью, теперь был лишь напоминанием о том, как мало зависит от него самого.

Он поднял глаза. Трое мужчин стояли в проёме двери, как тени, тревожно застывшие в ожидании приказа. Их взгляды были острыми, как у зверей, чутко улавливающих настроение хозяина.

— Мне нужно просить вас говорить? — проговорил Уилл, его голос был глухим, сдержанным, но в нём уже слышался гнев. Как рёв приближающейся грозы.

Один из них, высокий и аккуратно одетый, шагнул вперёд. Он быстро поправил лацканы тёмно-серого костюма — жест нервный, почти автоматический.

— Простите. Это Ник Миллер, — сказал он, подаваясь чуть вперёд, будто надеясь сгладить остроту момента. — Мы ждали ваших распоряжений.

Молчание разрезал мягкий шелест бумаги: мужчина в чёрном положил на стол фотографию. Не просто снимок — приглашение к решению. Уилл не сразу опустил взгляд. Когда же взглянул — его глаза сузились. Он не знал это лицо, но что-то в выражении — растерянность? отчаяние? — вызвало непрошеный отклик.

— Его бизнес рухнул. Он задолжал крупную сумму. Мы встречались — обещал вернуть всё на прошлой неделе. Но исчез. Ни звонка, ни движения по счёту, — голос подчинённого звучал ровно, но с каждым словом напряжение в комнате сгущалось, как воздух перед бурей.

Уилл медленно протянул руку к бокалу с виски. Напиток был янтарно-тёмным, тёплым, как горечь, которую он чувствовал внутри. Он отпил больше, чем следовало, и поставил бокал обратно, но с таким звуком, словно ударил молотком по дереву.

— Сколько он должен? — спросил он, не отводя взгляда от снимка.

— Сумма значительная.

— Что мы знаем о нём?

Ответ не заставил себя ждать. Один из мужчин порывисто шагнул вперёд, уже с папкой в руках.

— У него есть мать и младшая сестра. Живут вместе. Отец давно ушёл, не помогает. Вот фото. Это его мать — Саманта Миллер. А это...

Он замолчал на полуслове, словно почувствовал, что сейчас говорит что-то важное.

— ...Элисон Миллер. Его сестра.

Уилл взял фотографии. Сначала — женщина с тонкими чертами лица, тревожным взглядом, в котором угадывалась долгая внутренняя борьба. Потом — девушка. Молодая. Яркая. Её глаза, запечатлённые на снимке, смотрели прямо в душу — дерзко, с упрямой решимостью.

Он задержался на её фото дольше, чем хотел. Внутри что-то дрогнуло. Едва ощутимое, но неприятное. Как предчувствие.

Словно отмахиваясь от него, он резко отодвинул фотографии, их края заскользили по стеклянной поверхности стола. В глазах Уилла снова появилась холодная отстранённость. Как будто ничего не произошло. Как будто он не почувствовал ничего.

Не сдержав нарастающего напряжения, Уилл отстранился от стола. Движение было резким, но выверенным, как у человека, привыкшего действовать без лишних слов. Он подошёл к огромному окну, за которым раскинулся Бостон — город с холодным сердцем из стекла и бетона. Небоскрёбы вспыхивали в лучах утреннего солнца, отражая его свет в безликие потоки машин и людей, спешащих в никуда. Но Уилл не смотрел на них. Его взгляд был направлен внутрь — туда, где клубились мысли, тяжёлые, как грозовые облака, и опасные, как натянутая до предела струна.

Он стоял молча, с прямой спиной и напряжёнными плечами, словно пытался удержать равновесие в собственном бурлящем мире. Город больше не казался частью его жизни — он был просто фоном, декорацией в спектакле, где Уилл играл сразу несколько ролей. Но сейчас в нём говорил лишь один голос — голос хищника.

Медленно обернувшись, он взглянул на троих мужчин у двери. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах застыл лёд. Слова были произнесены спокойно, почти равнодушно:

— Приведите его. Сегодня.

Когда дверь за ними мягко закрылась, тишина в кабинете стала почти осязаемой. Воздух застыл, насыщенный напряжением и чем-то ещё — темным, вязким, как капли крови, упавшие на белый мрамор.

Уилл позволил себе короткий смешок. Он был лишён веселья — в нём звучало удовлетворение, почти чувственное. Он снова занял своё место за столом, подхватив папку с документами. Его движения были точны, пальцы — спокойны, но в глазах застыли расчёты. Всё, что лежало перед ним, было не просто бумагами. Это были нити, за которые он мог дёргать, заставляя людей двигаться, говорить, принимать решения. Или исчезать.

Он остановился на одной из фотографий. Парень — ничем не примечательный. Но девушка рядом... В её взгляде читалась история, которую он пока не знал, но уже хотел разгадать.

Он задержал взгляд дольше, чем хотел, и лишь спустя минуту отложил фотографию. Затем, будто подытоживая ход, который уже начал разворачиваться на шахматной доске его жизни, пробормотал с тенью удовлетворения:

— Убил двух зайцев одним выстрелом.

Это не была бравада. Это было чувство абсолютного контроля, ясное и острое, как лезвие. Он взял стакан виски, медленно поднёс к губам и сделал глоток. Горечь напитка приятно обожгла язык, возвращая к реальности, но не разгоняя мрака внутри.

Свет утра всё ещё лился в кабинет, касаясь стальных поверхностей и гладких кожаных кресел. Но в душе Уилла не было места свету. Власть — вот его утро, его день, его вечность. Власть над судьбами, над страхом, над собой.

И он ни за что не откажется от неё.

                             ***
Когда массивная дверь кабинета с глухим стуком отворилась, и Ника буквально втолкнули внутрь, его дыхание сбилось. Воздух в комнате показался слишком густым, слишком тяжёлым — словно его можно было резать ножом. Каждый шаг отзывался гулким эхом в его висках. Он чувствовал себя словно загнанный зверь, оказавшийся в клетке с хищником, чьё имя давно уже стало синонимом власти и страха.

В глубине комнаты, полускрытый тенью, сидел Уилл. Его холодный взгляд был не просто наблюдательным — он пронзал. Улыбка, что расплылась на лице этого мужчины, не имела ничего общего с доброжелательностью. Это была усмешка кукловода, с наслаждением дергающего за ниточки чужих жизней.

— Ну вот и наш звёздный гость, — протянул он, словно смакуя каждое слово. — Ник Миллер. Когда-то герой. Теперь — никто.

Он говорил спокойно, даже вкрадчиво, но в этой тишине каждое его слово звенело, будто хруст стекла под ногами. Взгляд Ника дрогнул. Он сжал челюсти, пытаясь сохранить остатки достоинства, но голос выдал его:

— Я… я вас не знаю…

Это прозвучало жалко. Он сам это понял, как только слова слетели с губ. Его пальцы дёрнулись, грудь сжалась, и страх заскрежетал в груди, обнажая своё острое лезвие.

Уилл слегка склонил голову, не сводя с него взгляда. Пальцы медленно вращали бокал с янтарной жидкостью. Он не пил — он играл. Так же, как играл с Ником.

— Не знаешь меня? — тихо произнёс он, почти ласково. — Что ж, приятно познакомиться. Хотя, полагаю, это знакомство будет недолгим.

Тишина повисла между ними. Даже охранники в комнате напряглись, будто ощущая, как воздух начинает вибрировать от надвигающейся грозы.

— Что вам нужно от меня? — Ник выдохнул, сжав кулаки, чтобы хоть как-то удержаться на поверхности своего страха.

Уилл изогнул бровь и окинул его взглядом, как царственный судья — подсудимого, которого уже мысленно приговорил. Потом перевёл глаза на своих людей.

— Вы ему не рассказали? — с легкой насмешкой уточнил он.

— Мы… сказали, сэр. Он просто… — замялся один из них.

Но Уилл его уже не слушал. Его губы дёрнулись, и в следующую секунду кабинет взорвался хриплым, странным смехом. Это был не смех человека — скорее, хищника, у которого жертва наконец оказалась в капкане. Он смеялся долго, зло, как будто в каждом звуке была смесь презрения, веселья и усталой скуки. И когда этот смех стих, тишина обрушилась, как плита.

Он встал.

В его движении не было резкости — только холодная решимость. Подойдя к Нику вплотную, он наклонился к нему, так что их лица оказались на одном уровне. Его голос прозвучал тихо, почти ласково, но именно в этой тишине, в этой выверенной мягкости звучала смертельная угроза:

— Где. Мои. Деньги?

Ник едва удержался от того, чтобы не отпрянуть. Его дыхание участилось, лоб покрылся испариной, а пальцы вцепились в край стула. Всё его тело кричало об одном — бежать. Но он был заперт. Заперт в этой комнате. В этом взгляде. В этом голосе.

— Я… я верну их… скоро… честно, мне только нужно немного времени…

Голос предал его — слишком высокий, слишком торопливый, слишком напуганный. Но хуже всего было то, что Уилл уже не слушал слова. Он слушал страх. И, судя по выражению его лица, это была его любимая музыка.

Его пальцы судорожно скользили по краю стола, цепляясь за гладкую поверхность, словно ища спасения. Ник не решался поднять глаза — взгляд Уилла был словно ледяной хлыст, и он чувствовал, как каждая секунда под этим взглядом разрывает его изнутри. Он пытался собраться, выстроить в голове хоть какое-то оправдание, но мысли путались, скользили, как вода сквозь пальцы.

Уилл не спешил. Он словно наслаждался этой слабостью. Его поза была почти небрежной — одна рука подперла подбородок, вторая лениво играла с зажигалкой. Он казался воплощением равнодушной власти, уверенного в себе человека, знающего, как играть с чужими судьбами.

— Ты ведь понимаешь, это не шутки? — Голос Уилла был низким, почти ласковым, но именно в этой мягкости и таилась настоящая угроза. — Я не тот, кто раздаёт деньги просто так. Я не святой и уж точно не добрый самаритянин.

У Ника задрожала левая рука, но он сжал кулак, пытаясь подавить эту предательскую реакцию. Казалось, напряжение вот-вот вырвется наружу. Он кивнул, с трудом заставляя себя говорить.

— Я понимаю. Мне просто нужно немного времени. Я верну, клянусь...

Уилл ухмыльнулся, как будто услышал старую, наскучившую ему шутку. Он отвернулся, посмотрел на абстрактную картину на стене — хаотичные мазки красок, словно кровавые всплески, беспорядочные и тревожные. Именно так сейчас выглядел мир Ника: изломанный, пугающий и лишённый логики.

— Всё не так просто, — произнёс Уилл, его голос был спокойным, но в нём пряталась сталь. — У меня есть к тебе... предложение.

Ник напрягся. Внутри что-то сжалось, словно инстинкт подсказывал: дальше — хуже. Он поднял глаза, в которых читалась тревога, и тихо, почти шёпотом спросил:

— Какое ещё предложение?

Уилл будто подыгрывал — он неторопливо уселся в кресло, закинув ногу на ногу, словно был на приёме у себя дома, а не в гуще чужого страха. Его губы дрогнули в усмешке, глаза блестели от едва сдерживаемого удовольствия.

— Я слышал, у тебя есть младшая сестра...

Эти слова прозвучали в комнате, как взрыв. Ник дернулся, словно получил удар. Его лицо в одно мгновение побледнело, будто кто-то выдернул из него весь цвет, всю жизнь. Он резко поднялся на ноги, глаза расширились от ужаса.

— Нет… нет, только не моя сестра! — голос сорвался, стал выше, и в нём звучал первобытный страх. — Оставьте её в покое!

Но Уилл не моргнул, не дрогнул, даже не повысил голоса. Он лишь хмыкнул и, наклонившись вперёд, произнёс тихо, почти интимно:

— Я ещё не закончил.

Тишина в комнате стала почти ощутимой, как плотный туман. Взгляд Уилла был твёрдым, безжалостным, и каждое его слово звучало, как выстрел.

— Ты приводишь её ко мне сегодня. Или возвращаешь долг до конца следующей недели. Мне всё равно, где ты возьмёшь деньги. Ты понял?

У Ника будто провалился пол под ногами. Всё, что было до этого — долги, страх, унижение — теперь казалось ничтожным. Теперь на карту была поставлена его семья. Его сестра. Его кровь.

— Что… что вы хотите от неё? — прошептал он, словно боялся услышать ответ. Голос едва держался, сердце колотилось так, что в ушах стоял гул.

Но Уилл лишь наклонил голову, как бы разглядывая его.

— Есть вещи, которые я не обсуждаю с посторонними, — произнёс он спокойно, как будто речь шла не о сломанных жизнях, а о деловой встрече.

И в этой фразе, в этой отстранённости, Ник услышал куда больше угрозы, чем если бы Уилл кричал.

Ник даже не представлял, какой именно демон сейчас смотрит на него из-под холёных бровей Уилла, — но был уверен: за этой маской спокойствия скрывается нечто гораздо опаснее долга. Он почувствовал, как его мир пошатнулся. Теперь это было не просто дело о деньгах — это была игра на выживание, и ставки в ней росли с каждым словом.

— Что будет, если я не достану деньги до конца недели? — голос предал его, сорвавшись на нервный выдох. Он невольно отступил на полшага, словно инстинктивно ища путь к спасению.

Уилл приподнял уголки губ, но в этой «улыбке» не было ни грамма тепла — лишь хищная насмешка. Он встал, медленно, как будто не желая прерывать свою собственную театральную паузу, и подошёл ближе, каждым шагом стирая расстояние между ними, словно в этом сближении была его власть.

— Что ж... возможно, ты умрёшь, — сказал он так спокойно, будто обсуждал погоду. Но в этой фразе было что-то, от чего даже воздух в комнате стал плотным и вязким, как дым после пожара.

Ник вздрогнул. Он будто оказался перед обрывом, заглянув в чёрную бездну, которая шептала ему одно: спасения не будет.

— Что?.. — выдавил он, охрипшим голосом. Паника вспыхнула в нём, как сухая трава от искры.

Уилл смерил его оценивающим взглядом, насладился замешательством — и вдруг расхохотался. Смех был громким, почти искренним, но слишком резким, слишком неуместным, как будто он издевался не только над Ником, но и над самой ситуацией.

— Шучу, — сказал он, отмахнувшись. — Но если тебе вдруг придёт в голову идея сбежать… тогда это станет не просто твоей проблемой. Тогда мне придётся поговорить с теми, кто тебе особенно дорог. — Он бросил взгляд в сторону окна, словно там уже стояли люди, готовые исполнить его намёк. — Поверь, они окажутся куда более сговорчивыми.

Ник сглотнул. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впивались в ладони, как будто боль могла вернуть ему контроль.

— Мне нужно знать, зачем вам моя сестра, — прохрипел он. Слова с трудом покидали пересохшее горло, и он сам удивился, что ещё держится.

Уилл снова улыбнулся — теперь лениво, с каким-то хищным равнодушием. Он откинулся на спинку кресла, словно ему надоело играть в доброго и злого следователя одновременно.

— Допустим… у нас с ней могут быть общие интересы, — сказал он и, словно забывшись, постучал пальцами по столу, как дирижёр перед началом финальной симфонии. — Главное — ты приведёшь её ко мне. Сегодня. Она не должна знать, зачем. Не задавай лишних вопросов, Ник. Просто приведи.

— Какие, чёрт возьми, у вас могут быть с ней интересы?! — голос Ника взвился, пронзив тишину комнаты. Он весь сжался в тревожном протесте, глаза сверкнули отчаянием.

Уилл даже не моргнул. Лишь медленно повернул голову, как змей, перед броском. Он посмотрел на своего человека — тот мгновенно подошёл и, не колеблясь, врезал Нику в живот.

Воздух вырвался из лёгких с громким хрипом. Ник согнулся, его колени подогнулись, а из глаз выступили слёзы боли. Он схватился за живот, задыхаясь, но не упал. Он стоял, дрожащий, униженный, но несломленный.

— Знай своё место, — голос Уилла был тихим, но в нём звучал металл. — Я не терплю крика. Ни от кого.

Комната снова погрузилась в гнетущую тишину, в которой слышно было лишь тяжёлое дыхание Ника и отдалённый шум шагов — будто в другом мире, где не было ни угроз, ни долгов. Только здесь, между четырьмя стенами, решалась его судьба. И судьба его сестры.

— У тебя шесть часов. Твоя сестра должна быть у меня, иначе... — Уилл резко замолчал, будто смакуя тишину, словно сам воздух стал тяжелее. Он медленно поднял палец к губам, сделав жест, напоминающий насмешливую просьбу о тишине. — Хотя, знаешь что? Я передумал. После шести мои ребята сами её найдут. А ты... ты можешь начать искать способы вернуть долг. Пока ещё не поздно.

Каждое его слово звучало, как кованый гвоздь, вбиваемый в разум Ника. Воздух в комнате стал липким, будто насыщенным страхом. Всё внутри Ника сжалось в болезненный комок — это уже не просто угроза. Это был приговор, скрытый за маской равнодушной ухмылки.

— Ты... ты настоящий урод! Чёртов манипулятор! — выкрикнул он, срываясь на крик. Гнев кипел в его груди, не находя выхода, будто запертый в клетке. Но Уилл не дал ему договорить.

Раздался сухой хруст удара — прямой, быстрый, без лишних движений. Ник почувствовал, как лицо вспыхнуло огнём. Он упал, сражённый внезапной болью. Резкая вспышка — и вот он уже лежит на полу, сжимая щёку, в голове гудит, глаза наполняются предательскими слезами. Боль была резкой, унизительной, но ещё сильнее — чувство полной беспомощности.

Уилл стоял над ним, как будто наблюдал за чем-то отстранённым и скучным. Его лицо оставалось спокойным, словно он обсуждал погоду.

— Как печально, что твои слова не значат для меня ровным счётом ничего, — холодно произнёс он. Его голос был не голосом человека, а лезвием — острым, ледяным, с легкой насмешкой, скользящей в интонации. — Выбор за тобой. Но часы тикают, Ник. И они не ждут.

Он достал из внутреннего кармана пиджака белоснежную визитку. Глянцевая поверхность блеснула в его пальцах, когда он неспешно поднёс её к лицу Ника, будто играл в жестокую игру.

— Возьми. Когда решишь — позвони. Я скажу, куда ей подъехать. Ты же умный парень, не так ли? Умеешь убеждать. Особенно, если речь идёт о собственной шкуре.

Ник вырвал визитку, словно она обжигала. Пальцы дрожали. Он не хотел касаться ничего, что связывало его с этим человеком, но выбора у него не было.

Он покинул помещение, едва не врезавшись в дверь. Коридор встретил его тишиной, но эта тишина не успокаивала — она давила, оглушала. Он задыхался. Сердце билось так громко, что он слышал его в ушах, как барабанную дробь приговорённого.

На улице вечерний воздух ударил в лицо ледяной пощёчиной, но даже это не помогло. Он шёл, не глядя по сторонам, как будто хотел убежать, но знал — некуда. Паника захватывала его изнутри, сжимала в кольцо.

В такси он сел, как в гроб. Его тело было тяжёлым, каждое движение давалось с трудом. Мобильный в руке казался тёмной воронкой — всё, что он мог сделать, это набирать. Номера, имена, воспоминания. Надежда и страх сменяли друг друга, как кадры фильма, от которого невозможно отвести взгляд.

— Прости, Ник, не могу...
— Сам еле держусь на плаву...
— Позже, может...

Голос за голосом, отказ за отказом. И гул в трубке, этот равнодушный, равномерный сигнал. Он звучал, как отсчёт. Как напоминание, что время уходит. И с ним — всё, что осталось от спокойной жизни.

Страх, вползавший в сознание, как ледяной туман, постепенно перерастал в обжигающую паническую тревогу. Ник чувствовал, как в груди нарастает глухое давление, будто кто-то невидимый сжимал сердце изнутри. Каждое короткое «нет», раздающееся в трубке, било по нервам, как раскалённый прут. Друзья, прежде казавшиеся опорой, теперь превращались в холодные силуэты, равнодушные к его мольбам. Их молчание становилось оглушающим — оно звенело в ушах, разрушая последнюю надежду. Время, казалось, больше не имело ритма — оно не текло, а давило. Каждая секунда становилась вечностью, наполненной беззвучным криком.

Дом встретил его тишиной и мягким светом. Ник едва переступил порог, его тело было на грани. Он чувствовал себя так, будто из него выжали всю силу, и лишь сила воли тащила его вперёд. Но когда он увидел её — будто воздух вновь наполнился жизнью.

Элисон стояла у зеркала, словно героиня из фильма, остановившегося в самом красивом кадре. Светло-красное платье обвивало её тонкую фигуру, подчёркивая изящные линии талии и плеч. Волосы струились по спине, напоминая золотой водопад, а в глазах её сверкало беззаботное счастье. На мгновение Ник забыл о боли. Он просто смотрел на сестру, как на что-то далёкое и недосягаемо чистое в этом отравленном мире.

— Элисон, ты выглядишь... невероятно, — выдохнул он с хрипотцой, голос его был тёплым, но надломленным.

Он медленно подошёл к шкафу, машинально налил сок в стакан, и спросил, стараясь сохранить спокойствие:

— Ты куда-то собираешься?

Элисон повернулась к нему, её улыбка зажгла комнату, как мягкий рассвет.

— Лукас пригласил меня на ужин. Думаю, это будет вечер, который я запомню, — сказала она с тихим возбуждением, не замечая, как брат с трудом удерживает равновесие.

Ник поставил стакан на стол. Его рука дрожала. Он хотел улыбнуться, поддержать её, быть рядом, как всегда. Но за этой попыткой скрывалась тревога, грызущая его изнутри.

— Ну вот, ты дождалась... — пробормотал он, но голос предал его, выдав щемящую тоску.

Когда Элисон подошла ближе, она увидела тень боли на его лице. Взгляд её упал на треснутую губу, кровь на которой уже успела подсохнуть. Она замерла, её счастье померкло за одну секунду.

— Ник... Что с тобой случилось? — её голос стал почти шёпотом, в нём звучала нежность и тревога. — Ты с кем-то дрался?

Он отвёл глаза, словно боялся, что она увидит всю правду, скрытую в его взгляде. Он не мог сказать. Не сейчас. Не ей.

— Пустяки. Пара грубых слов, вот и всё, — коротко бросил он и отвернулся, скрываясь в направлении своей комнаты. — Всё под контролем.

Но Элисон не могла поверить в это. Сердце её сжалось, будто чужая боль вдруг перекочевала в её грудь. Она чувствовала: брат врёт. И за этой ложью скрывается нечто страшное, что может разрушить всё. Он был сломлен, и это пугало её больше всего.

— Ник... — прошептала она, делая шаг к нему, но уже было поздно.

Щелчок двери отрезал её от него, как удар ножа. Тишина вновь наполнила дом, но теперь она была тяжёлой, как свинец. Элисон стояла посреди комнаты, прижав руки к груди, не в силах пошевелиться. В голове звучал лишь один вопрос, на который не было ответа:

Что ты скрываешь от меня, Ник? И что я могу сделать, чтобы спасти тебя… прежде чем будет слишком поздно?

                             ***
Лукас остановил машину у ресторана с изящной вывеской Flavors, и, как только Элисон ступила на тёплый каменный тротуар, её окутало волшебное ощущение чего-то нереального, будто она переступила границу между реальностью и сказкой. Из окон лился приглушённый янтарный свет, мягко ложась на старинную кладку фасада, и в этих бликах, переплетённых с тенями листвы, казалось, дышала сама атмосфера предвкушения. Изнутри доносился ленивый, почти шёпотом звучащий джаз и едва уловимый смех, такой настоящий, что он моментально согревал душу. В воздухе витал аромат свежего базилика, нотки белого вина, цитруса и морской соли, будто сам ресторан рассказывал историю, полную вкусов и чувств.

Элисон вдохнула глубоко, стараясь запомнить каждую деталь этого вечера, каждое ощущение. Всё вокруг будто замедлилось, придавая происходящему почти кинематографическую глубину. Она ощущала, как ткань платья мягко колышется у её ног, как ветер чуть касается её волос. Этот момент казался почти слишком красивым, чтобы быть реальностью.

Внутри Flavors всё дышало элегантностью. Тёплое дерево, живые цветы в тонких вазах, свечи в прозрачных стеклянных шарах. А Лукас — в этот вечер он был ещё более собранным и внимательным, чем обычно. Его светлая рубашка подчёркивала ровный загар, а улыбка с теми самыми ямочками на щеках буквально растворяла её в тепле.

— Спасибо, что пришла, Элисон, — сказал он, наклонившись чуть ближе, будто боялся упустить даже тень её реакции. — Я не мог перестать думать об этом ужине. О тебе.

В его голосе звучала такая искренность, что Элисон почувствовала, как внутри неё разливается тепло, а щеки чуть порозовели. Она взяла в руки бокал с соком, пытаясь скрыть лёгкую дрожь в пальцах, и на секунду задержала взгляд на его лице. Его глаза светились мягким светом, в котором читалась не только симпатия, но и глубокая привязанность, и от этого ей хотелось верить — в чувства, в настоящее, в возможность быть счастливой.

Но этот вечер не собирался быть безоблачным.

— Я слышал, ты недавно была в Нью-Йорке, — проговорил Лукас, поднося к губам бокал вина. — Как тебе город?

Этот невинный вопрос пробил брешь в её защите. Улыбка, ещё мгновение назад игравшая на её лице, исчезла, будто её стёр ветром. Грудь сжалась, как будто кто-то резко затянул невидимую верёвку. Образы, которые она старательно прятала, нахлынули с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Улицы Нью-Йорка, шумные, яркие, но с тем злополучным моментом, который врезался в её память, словно осколок стекла — он до сих пор царапал её изнутри.

Её пальцы ослабли, она поставила бокал и с трудом поднялась.

— Извини, мне нужно в дамскую комнату, — прошептала она, не глядя на Лукаса.

Она не шла — она почти плыла, словно её ноги не чувствовали опоры. Мир вокруг поплыл, голова чуть закружилась, и Элисон с усилием добрела до двери с надписью Ladies. Внутри было прохладно. Холодная плитка под каблуками, ровный свет над зеркалами и слабый аромат лавандового мыла — всё здесь резко контрастировало с хаосом внутри неё.

Она открыла кран и позволила ледяной воде стекать по ладоням, потом обрызгала лицо. Капли катились по щекам, словно смывали с неё напряжение — но не страх. В зеркале она увидела своё отражение: бледное, с тусклыми глазами и дрожащими губами. Она выглядела так, будто её только что вырвали из дурного сна.

Это ощущение — слабость, головокружение, тревожная пульсация в животе — не было ей чуждо. Она чувствовала это накануне, и позавчера. Она уже перестала это игнорировать.

«Если завтра будет то же самое… я пойду к врачу,» — твёрдо подумала она и провела рукой по волосам, стараясь собраться.

Она ещё не знала, что этот вечер изменит многое. И вовсе не из-за Лукаса.

Когда Элисон вышла из дамской комнаты, прохладный воздух зала встретил её неожиданным приливом свежести, а её взгляд сразу наткнулся на Лукаса. Он стоял у двери, чуть наклонившись вперёд, словно готовый в любой момент броситься ей навстречу. Его глаза тревожно скользнули по её лицу, и, заметив её, он тут же шагнул ближе — быстрым, почти нетерпеливым движением.

— Ты в порядке? — в его голосе дрогнула искренняя тревога, такая прямая и незащищённая, что Элисон на миг замерла. — Ты меня правда напугала.

Он смотрел на неё, будто всё остальное вокруг перестало существовать. В этом взгляде было больше, чем просто вежливая забота — она чувствовала это. Что-то нежное, почти уязвимое мелькнуло в его глазах, и внутри у неё болезненно кольнуло — то ли от неожиданной радости, то ли от смутного чувства вины.

Она попыталась улыбнуться, слабым движением губ, будто вырывая эту улыбку из-под тяжести усталости.

— Всё хорошо… Просто немного нехорошо себя почувствовала, — её голос был тише обычного, спокойный, но с нотками внутреннего напряжения. — Спасибо, что заметил.

Лукас нахмурился. Он не отводил взгляда, как будто старался прочитать правду между её словами.

— Элисон, — сказал он мягко, но с нажимом, — ты не можешь игнорировать такие вещи. Нужно показаться врачу. Серьёзно.

От его слов внутри у неё разлилось странное тепло. Она чувствовала, как тревога отступает под натиском его внимания. С ним было… безопасно. Даже если в ней бушевали сомнения, даже если тело всё ещё отзывается на каждый всплеск боли, он — будто щит от всего этого.

— Обещаю, если мне станет хуже, я обязательно схожу, — сказала она, подняв на него глаза. — Правда, мне уже лучше.

Но он не поверил — это читалось в каждом изгибе его лица. Лукас шагнул ближе и взял её за руку. Его ладонь была тёплой, плотной, и в этом прикосновении было всё: тревога, защита, желание быть рядом.

— Пойдем, я отвезу тебя домой, — сказал он, и голос его стал чуть ниже, увереннее. — Я волнуюсь. И, пожалуйста, пообещай мне, что, как только доберёшься до кровати, ты ляжешь и будешь отдыхать. Без “если” и “но”.

Элисон смотрела на него, и сердце снова предательски сжалось. Как же ей не хватало этой заботы, этого чувства — быть важной. Его решимость, его доброта… всё это проникало под кожу, будто кто-то невидимый бережно укутывал её в плед.

— Но ведь вечер только начался, — мягко возразила она, бросив взгляд на экран телефона. — Мне так не хочется, чтобы он уже закончился.

— Мне всё равно, — улыбнулся он, но в этой улыбке было больше настойчивости, чем лёгкости. — Пойдем. Я не оставлю тебя одну, не в таком состоянии.

Он снова взял её за руку — мягко, но решительно. И когда его пальцы сомкнулись на её ладони, Элисон почувствовала, как остатки сомнений растворяются в тепле этого прикосновения. Она не знала, что ждёт её завтра, но сейчас — сейчас она могла позволить себе быть просто девушкой, которую кто-то хочет защитить.

                             ***

Оставшись один в доме, Ник чувствовал, как тишина становится не просто звуком, а весом — давящей, удушающей. Комната, залитая мягким светом из окна, вдруг показалась ему чужой и пустой, как будто стены отстранились, отказываясь быть убежищем. Всё вокруг было на своих местах — книги, чашка с недопитым кофе, аккуратно заправленный диван — и в то же время всё было не так. Он шагал взад-вперёд, словно мог стереть тревогу своими движениями, но с каждым кругом становилось только хуже.

Мысли рвались одна за другой, перекрикиваясь в голове, как испуганные голоса на тонущем корабле. Он снова взял телефон. Пальцы дрожали, когда он вводил номер. Гудки. Один. Второй. И снова — ничего. Либо молчание, либо вежливый, бездушный отказ. Словно мир перестал слышать его в тот момент, когда он нуждался в нём больше всего. Каждый неудачный звонок был как пощёчина, как холодный плевок в лицо, как напоминание: ты никому не нужен, никто не придёт на помощь.

В груди зашевелился страх. Он был липким, глухим и выматывающим, как болезнь. Ник сжал ладони, стараясь унять дрожь. Он опустился на край дивана и взглянул на маленький прямоугольник картона в своей руке. Визитка. Она была слегка помята, с уголками, загнутыми от того, как он крутил её между пальцами последние полчаса. Белый фон, сдержанный логотип, имя, выбитое глухо и уверенно. Его рука сжалась сильнее, будто в этом кусочке бумаги была спрятана последняя надежда, последняя грань, за которой — пустота.

Он вспомнил Уилла. Его голос, спокойный и ровный, в котором никогда не было сомнений. Его ледяные глаза, в которых читалась не угроза, а неизбежность. Всё, что говорил он, сбывалось. Уилл не бросал слов на ветер — и Ник знал: если он сказал, что с сестрой что-то может случиться, если Ник не выполнит то, что он требует, — значит, это не шантаж. Это предупреждение. Холодное, расчётливое. Без права на отказ.

Он закрыл глаза и на мгновение позволил себе слабость. Только миг — и больше нельзя. Затем снова посмотрел на экран iPhone, на который за последние часы он смотрел десятки раз, каждый раз надеясь, что что-то изменится.

Нет. Не изменилось.

Ник выдохнул, коротко, резко. Как перед прыжком. Его палец скользнул по экрану, набрал номер. Он знал, куда звонит. Знал, что именно делает. Но другого выхода не было. И когда он нажал кнопку вызова, сердце сжалось так сильно, будто готово было остановиться.

Он не знал, что произойдёт дальше. Но знал: он только что сделал первый шаг в темноту.

Когда Элисон вернулась домой, её шаги замедлились уже в прихожей. Не было ни звуков кухни, ни ароматов ужина — и ни маминых шагов, обычно таких чётких и уверенных. В доме царила странная, непривычная тишина, и она словно сразу обволокла её, как плотный туман. Сердце сжалось — мать, вероятно, задержалась на работе, но это осознание почему-то не принесло облегчения.

Глаза скользнули по знакомым предметам: кресло, подушка, плед, но всё казалось чужим, будто жизнь на время выехала из этих стен. Только один штрих выдал чьё-то присутствие — пара старых кроссовок, брошенных посреди комнаты. Кроссовки Ника.

Она замерла. Он дома. Но почему так тихо?

Внутри всё напряглось — неясное предчувствие, словно тонкая заноза, застряло где-то под кожей. Она прошла через зал, почти неслышно, как будто боялась спугнуть что-то хрупкое, висящее в воздухе. Подошла к двери его комнаты и постучала.

— Ник? — её голос прозвучал тихо, почти с тревогой.

— Ммм, — донеслось в ответ, глухо, едва различимо.

Она приоткрыла дверь.

Комната погрузилась в полумрак. Жалюзи были опущены, и только полоски вечернего света пересекали стены. Ник лежал на кровати, не шевелясь, уставившись в потолок. Его лицо было бледным, взгляд — пустым, словно он смотрел не на потолок, а сквозь него, куда-то далеко, туда, где она не могла его достать. Ни в одном его движении не было жизни — будто тело просто существовало, но душа уже ушла.

Элисон сделала шаг вперёд, тревога набатом отдавалась в груди.

— Ты заболел? — она подошла ближе, коснулась его лба. Он не был горячим, но и не тёплым. Его кожа казалась будто бы отрешённой, как сама его суть.

— Всё в порядке? Ты... тебе что-то нужно? — спросила она, и голос её дрогнул, натянутый, как тонкая струна.

Ник медленно повернул голову. Его глаза были тусклыми, затуманенными, но в них была боль — тяжёлая, вязкая, непрошеная. Такая боль, которую невозможно выразить словами, лишь носить в себе, пока не станет невыносимо.

— Ты меня пугаешь… Что-то случилось? — Элисон тихо шагнула ближе, и её голос дрогнул, предательски отражая внутреннее напряжение. Она увидела, как Ник быстро вытер слёзы тыльной стороной ладони, словно пытался стереть с лица не только влагу, но и эмоции, которые слишком долго держал внутри.

Но было поздно. Его боль стала почти осязаемой, она словно пропитала воздух, и Элисон почувствовала, как неведомая тяжесть наваливается на грудь. Словно часть этой боли передалась ей, заставив колени ослабеть.

Ник тяжело вздохнул, опустив взгляд на свои дрожащие руки. Несколько секунд он боролся с собой, как будто каждое слово давалось ему с боем. Наконец, его голос — низкий, надломленный, будто исцарапанный изнутри — прорезал тишину:

— Мне нужно… чтобы ты сделала одолжение.

Элисон замерла. Это звучало слишком непривычно. Ник никогда не говорил так. В его голосе не было обычной лёгкости или иронии — только тусклая безысходность и робкое, почти стыдливое прошение. Она опустилась на край кровати рядом, интуитивно потянулась к нему, но не дотронулась — как будто прикосновение могло сломать его окончательно.

— Что за одолжение? — выдохнула она, с трудом скрывая охватившее её беспокойство.

Он не сразу ответил. Его взгляд метался, как у человека, стоящего перед пропастью. Он сжал кулаки, и мышцы на его челюсти напряглись так, будто он держал в себе крик.

— Это… связано с моей работой, — наконец заговорил он, едва слышно. — Мне нужно, чтобы ты поехала к одному человеку. Сегодня. Я не могу… не могу поехать сам.

В горле у Элисон пересохло. Она смотрела на брата, не узнавая его. Перед ней был не тот Ник, который всегда был опорой и крепостью. Сейчас он выглядел как тонущий человек, хватающийся за последний спасательный круг.

— Хорошо, но может, завтра? — предложила она осторожно. — Ты плохо выглядишь, тебе надо отдохнуть…

— Нет, — резко перебил он. — Сегодня. Только сегодня. Это… критично. — Его голос надломился, но взгляд стал почти умоляющим. — Сестрёнка, я прошу тебя…

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то было глубоко не так. Он был как человек, которого загнали в угол, и теперь единственное, что он мог — это просить.

— Почему именно сегодня? — прошептала она. — Что произошло?

Ник медлил. Его губы едва заметно дрогнули, он отвёл взгляд, будто не решался смотреть ей в глаза. Затем, словно что-то в нём оборвалось, он с трудом поднялся, и каждый его шаг к комоду казался шагом раненого. Из-за слабости он слегка пошатнулся, но не подал виду. Руки дрожали, лицо побледнело, на висках выступил пот.

— Я… я не в порядке, — наконец признался он. — Я не справлюсь сам. Мне правда нужна ты. Только ты.

Он достал из кармана бумагу. Сложенная, помятая, испачканная чем-то тёмным. Он протянул её ей с осторожностью, как будто в его руках была не бумага, а пороховая граната.

— Это нужно передать. Просто… отнеси. Больше ничего. Не спрашивай.

Элисон посмотрела на документ. Сердце её бешено стучало, и не от усталости, а от предчувствия. Инстинкт подсказывал — это не просто просьба. Это что-то гораздо большее, тревожное. Что-то, что может изменить многое.

Она взяла бумагу — тяжёлую, как будто она впитывала в себя страх Ника, — и сжала её пальцами, пытаясь унять дрожь.

— Хорошо, — произнесла она тихо. — Я помогу.

Но в её голосе звучала тень сомнения, которую она не смогла скрыть. Она чувствовала, как её собственная реальность трескается по швам, и с этого момента всё пойдёт по-другому.

Элисон резко захлопнула дверцу такси, словно пытаясь оставить за собой то, что терзало её изнутри. Город за окном не узнавал её, как будто она пересекла невидимую черту — из знакомого, мирного мира в зону, где каждая тень дышала неизвестностью. Машина тронулась, и с каждой минутой Элисон ощущала, как привычное ускользает, как будто её уносит прочь по реке, течение которой подчиняется не ей.

Она сидела, прижав к груди тонкий конверт с документами, и чувствовала, как напряжение скользит по коже ледяными пальцами. Мысли путались, как спутанные нити — ни одна не доводилась до конца. Всё казалось абсурдным: брат, вечно собранный, серьёзный, вдруг просит её срочно отвезти что-то важное… незнакомцу. Почему не он? Почему сейчас? Почему именно она?

Окна такси отражали роскошь за пределами её понимания. Машина медленно въезжала в район, где улицы были вымощены ровными плитами, как шахматное поле, а лужайки мерцали под фонарями, будто покрытые инеем из драгоценных камней. Особняки один за другим вставали вдоль дороги, высокомерные и величественные, каждый словно хранил собственную тайну за коваными воротами и тяжёлыми шторами.

Внутри машины становилось душно. Элисон приоткрыла окно, впустив прохладный воздух, пахнущий мокрой зеленью и чем-то чужим — ароматом дорогой древесины, лаковых машин и неразгаданных намерений.

— Этот адрес здесь? — её голос прозвучал тише, чем она хотела, но водитель кивнул, не оборачиваясь.

— Всё верно, — коротко ответил он и свернул на узкую аллею, утопающую в тени высоких кипарисов.

Особняк в конце улицы казался вырезанным из ночи: чёрный силуэт с башнями и окнами, мерцающими слабым светом. Он не выглядел приветливо — скорее, выжидающе. Машина остановилась. Элисон медленно вылезла, поблагодарила водителя и захлопнула за собой дверцу, звук которой отдался гулким эхом среди тишины.

И только тогда, когда фары такси исчезли за поворотом, её охватила паника. Она не попросила подождать.

«Глупо. Очень глупо», — упрекнула себя Элисон, глядя, как темнота сгущается вокруг. Ночь была не просто тихой — она была глухой, как забытая комната в старом доме. Ни шагов, ни голосов, ни шорохов — только её собственное дыхание и пульс, стучащий в висках.

Она остановилась у высокого кирпичного забора, выкрашенного в тёмно-серый цвет, который в свете фонарей казался почти чёрным. Он возвышался над ней, как стена между мирами — её, знакомого, полного запахов свежей выпечки из кафе на углу и звуков велосипедных звонков, и другого — скрытого, замкнутого, обволакивающего таинственностью и холодной роскошью.

Ворота были не просто входом — они были утверждением. Чёрный металл изгибался в изящных линиях, каждая из которых выглядела так, будто её выплавляли с особым умыслом. Переплетения металла напоминали древние руны, чужие и завораживающие. Когда они начали распахиваться — плавно, бесшумно, словно кто-то невидимый потянул за нити реальности — Элисон почувствовала, как её сердце сжалось.

Это место дышало властью. Оно не нуждалось в лишних объяснениях. Здесь говорили взгляды, жесты, шаги по идеально выложенной дорожке. Здесь всё подчинялось внутренней логике, о которой посторонним было лучше не знать.

Её взгляд скользнул по территории — и захватило дух. Высокие ели стояли как стражи по обе стороны аллеи, их тёмные силуэты отбрасывали резкие тени на бледный камень дорожки. Между деревьями — густая зелень, подстриженная с такой точностью, будто каждый куст формировали вручную. Всё было красиво до изнеможения, но неуютно. Не для души — для демонстрации. Для тех, кто привык к тишине за миллионами и охране за спиной.

Элисон сделала шаг вперёд, и тут же остановилась. Она не могла заставить себя продолжить движение. Что-то в этой тишине было неестественным, как в музее, где всё слишком идеально и слишком мертво. Она только подняла взгляд, как ворота вновь дрогнули — и открылись шире, словно приглашая её войти… или заманивая.

«Я действительно перешла черту», — мелькнуло у неё в голове, прежде чем фигура в тени вынырнула и направилась к ней.

Мужчина в чёрной форме шагал с военной точностью. Его движения были безупречны — ни лишнего жеста, ни спешки. В ухе — наушник, в руке — рация. Его лицо было непроницаемым, взгляд — холодным, но без враждебности. Просто профессионал, привыкший держать под контролем каждый квадратный метр территории.

— Добрый вечер, мисс. Вы к кому направляетесь? — голос его был ровным, выверенным, как будто репетированным заранее.

Элисон собиралась ответить, когда откуда-то сбоку вынырнула другая фигура — молодой человек, на вид чуть старше её. Он подошёл быстро, почти неслышно, и что-то прошептал охраннику. Шепот был коротким, сжатым, но в нём чувствовалась тревога, которую он изо всех сил пытался скрыть. Его глаза, бледные, серые, с прищуром, задержались на Элисон не больше чем на секунду, но этого хватило, чтобы она почувствовала себя лишней.

Он не смотрел — он оценивал. Холодно, быстро, точно. Как хирург перед операцией.

— Вы мисс Элисон Миллер? — спросил парень, его голос прозвучал низко и чётко, словно отточенный инструмент. В нём не было ни теплоты, ни любопытства — только контроль, точный и выверенный, как в словах человека, который привык держать всё и всех в нужных рамках.

Элисон на миг замерла. Словно этот голос и взгляд одновременно поставили её на паузу. Она ощутила, как напряжение словно обвило плечи тонкой, но крепкой петлёй. Однако уже в следующую секунду она заставила себя вдохнуть и с трудом выдохнула:

— Да… Меня прислал мой брат. Мне нужно передать один документ. Это важно. Не могли бы вы… попросить кого-нибудь выйти и забрать его? — её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала, и слегка дрогнул. Слова споткнулись о напряжённую атмосферу, повиснув в воздухе, как капли дождя в штиле.

Молодой человек не ответил сразу. Он только бросил короткий взгляд на другого охранника, стоящего чуть в стороне, словно молчаливо передавая ему приказ. В этот момент Элисон почувствовала, будто мир вокруг застыл: ветер перестал колыхать ветви елей, а далекий гул города остался где-то за границей этого параллельного мира.

И всё-таки в этой тишине произошёл поворот. Оба охранника молча отступили, точно по сценарию, уступая ей путь, будто решено было за неё.

— Хозяин просил вас пройти в дом, — произнёс тот же парень, но теперь его голос стал ещё более холодным, почти механическим. Слова звучали как не предложение, а как неотменимый факт.

Элисон не двинулась с места. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение — словно хрупкая чашка внутри неё дрожит, вот-вот треснет. Её взгляд снова скользнул по аккуратно выложенной каменной дорожке, ведущей вглубь поместья. Всё было слишком аккуратным, слишком идеальным — как картинка в глянцевом журнале, где каждый листок лежит на нужном месте, но ты знаешь: стоит только шагнуть внутрь — и иллюзия может исчезнуть.

— Мне… мне и здесь вполне комфортно, — выдала она, пытаясь натянуть лёгкую улыбку, но та вышла кривой и неестественной. Голос предательски дрогнул, выдавая тревогу, которую не смогла спрятать даже её внешняя сдержанность.

Что-то здесь было не так. Эта учтивость, молчание охраны, внимательный взгляд мужчины — всё складывалось в один тревожный рисунок. «Почему они так вежливы? Почему так много внимания — ко мне?» — эта мысль не уходила, сверлила, как капля, падающая в пустую чашу.

Молодой охранник вновь нарушил молчание:

— Хозяин велел проводить вас внутрь.

Элисон почувствовала, как что-то в ней переломилось — как стекло, которое дрожало и наконец треснуло. Она поняла: если сейчас не сделает шаг, назад пути не будет вовсе. Это была не просто передача документа. Это было начало. Чего — она не знала. Но сердце уже знало: ничего обыденного за этими воротами нет.

— Ладно… я войду, — сказала она, почти шёпотом, но голос её вдруг стал чуть тверже, словно в нём проснулась решимость, которую она и сама от себя не ожидала.

Двор, раскинувшийся перед Элисон, был словно тщательно выстроенная декорация к фильму — настолько совершенен, что казался нереальным. Свет мягко лился из встроенных в землю ламп, не оставляя ни одной тени слишком густой, ни одной детали — скрытой. Всё здесь дышало утончённостью и контролем: даже ночь, казалось, подчинялась невидимому сценарию, где каждый луч, каждый порыв ветра был заранее рассчитан.

По обеим сторонам ровной дорожки, выложенной тёмно-серыми камнями с матовым блеском, высились строгие силуэты деревьев. Их высокие, прямые стволы были как колонны в храме молчания, а тяжёлые ветви, украшенные серебристыми бликами света, шевелились в лёгком бризе, словно кивали ей навстречу. В их густой тени затаились фигуры охранников — неподвижные, почти сливавшиеся с ландшафтом, они не столько охраняли, сколько наблюдали, впитывали каждый её шаг, каждый вдох.

Сквозь идеально выстриженные кусты и геометрически выверенные аллеи скользили ароматы — не навязчивые, а благородные, будто духи редкого парфюма, растворённые в воздухе. Газон под ногами выглядел не как трава, а как шелковое покрывало, бережно расстеленное для неё одной. Он был безупречно ухожен — каждая травинка словно подчинялась одной невидимой длине, как будто следила за своим видом.

Но поистине завораживали цветочные клумбы. Это были не просто посадки — это были картины, живые полотна, в которых смешивались насыщенные пурпурные розы, прозрачные как хрусталь пионы и хрупкие, почти сказочные тюльпаны в бледно-золотистых оттенках. Свет фонарей, рассеянный сквозь стеклянные плафоны, играл на лепестках, превращая клумбы в мерцающие мозаики, где каждый цветок занимал своё строго отведённое место, словно нота в симфонии.

На границе этого великолепия вдруг появилась баскетбольная площадка — неожиданная, почти чужая деталь в этом королевском пейзаже. Но и она выглядела как инсталляция из выставки современного искусства: идеальный асфальт, гладкий и чистый, чёткие линии разметки, белоснежные кольца с новыми сетками. Не было видно ни следов от мячей, ни пыли — ничего, что выдало бы её частое использование. Эта площадка, словно музейный экспонат, хранила в себе какое-то молчаливое воспоминание о прошлом, забытом, но по-прежнему чтимом.

Шагая всё дальше, Элисон ощущала, как с каждой секундой усиливается ощущение чуждости. Это место не просто дышало роскошью — оно поглощало ею. Здесь всё было слишком идеальным, слишком продуманным. И хотя ничто не угрожало ей напрямую, тревога пульсировала под кожей. Казалось, она ступила на территорию, где случайности не бывает, где каждое действие вызывает последствия.
Когда Элисон переступила порог, прохладный воздух дома окутал её, как шелковый шарф, пахнущий свежестью, сандалом и чем-то тонким, почти неуловимым — возможно, ароматом белых цветов, расставленных где-то в глубине холла. Перед ней в тот же миг возникла молодая девушка — утончённая, с хрупкой грацией балерины. Она словно появилась из воздуха, беззвучно и точно вовремя, как будто была частью механизма, скрытого за фасадом этого дома.

Её наряд — чёрное платье строгого кроя с белым кружевным воротничком — идеально подчёркивал дисциплину и аристократическую сдержанность. Светлые волосы служанки были уложены в безупречный пучок, и ни один локон не осмелился выбиться из этой идеальной формы. Она шагнула ближе, её движения были плавными, почти балетными, и с лёгким наклоном головы она протянула руки.

— Добрый вечер, мисс. Позвольте? — её голос был мягок, словно бархат, обволакивающий каждое слово.

Элисон кивнула, снимая кожаную куртку, и передала её. Ткань скользнула с плеч, и в этот миг она почувствовала, как всё вокруг — тишина, свет, воздух — изменилось. Словно в тот момент, когда куртка покинула её руки, она перешагнула невидимую границу между своей прежней реальностью и этим новым, чужим и роскошным миром.

Девушка не произнесла больше ни слова, лишь грациозно развернулась и повела Элисон вперёд, её каблуки едва слышно цокали по отполированному до зеркального блеска полу. Холл, через который они шли, был огромным, наполненным эхо и приглушённым светом скрытых ламп. Свет струился откуда-то сверху, касаясь гладких поверхностей мебели и стен, словно осторожные пальцы художника, раскрашивающего полотно ночи.

Когда они достигли гостиной, Элисон застыла на пороге, как будто внезапно оказалась перед витриной в музее, где экспонаты были слишком живыми, слишком прекрасными, чтобы быть настоящими. Комната перед ней распахнулась, как сцена театра, где каждый предмет имел роль, каждое движение света — реплику.

Потолки вздымались высоко вверх, украшенные сложной лепниной, как кружева, сотканные из гипса и времени. По центру висела колоссальная люстра, сверкающая тысячами кристаллов, будто хранившая внутри себя собственное солнце. Её свет отражался в стенах, отделанных зеркальными панелями и золотыми вставками, превращая всё вокруг в сверкающее царство.

Мебель была словно из дворца: диваны в мягкой бардовой обивке, кресла с резными спинками, от которых веяло классикой и покоем. Бархатные подушки были разбросаны как будто небрежно, но при этом — с дизайнерской точностью. Всё дышало изяществом, в котором было невозможно найти ни одной случайной детали.

Элисон заметила мраморный камин, величественный и монументальный, с изогнутыми колоннами и позолоченными украшениями, над которым висела картина — тёмная, глубокая, как ночь в лесу. На каминной полке выстроились скульптуры: миниатюрные, но выразительные, каждая будто была застывшим моментом чужой жизни.

Пол был устлан ковром с тонкой вышивкой, его узоры текли под ногами, как древние символы, уводящие взгляд вглубь. Ароматы — лёгкие, тёплые, с нотками ванили и дуба — витали в воздухе, смешиваясь с тиканьем скрытых часов, создавая ритм, будто время здесь жило своей жизнью — медленнее, тише, роскошнее.

Элисон чувствовала себя словно гостьей в галерее роскоши. Здесь всё говорило о власти, утончённости и богатстве, которое никогда не нуждается в доказательствах. Каждая мелочь, от изогнутой ножки столика до картины в тяжёлой раме, словно шептала: ты в чужом мире, и он красив настолько, что начинает пугать.

— Мисс, хозяин сейчас в душе, он скоро спустится. А пока не хотите ли чего-нибудь выпить? — произнесла девушка, и её голос прозвучал так мягко, будто был частью шелестящего шёлка, дополнявшего атмосферу изысканной тишины.

Элисон на мгновение опустила взгляд на свои руки, сжав пальцы в замке, словно в этом незначительном движении можно было найти точку опоры. Её взгляд скользнул по изогнутой линии кресла, в котором она сидела, и задержался на хрустальном световом беге, бегущем по потолку. Всё казалось нереальным — как будто она оказалась не в чьём-то доме, а в театральной декорации к спектаклю о жизни, которой ей не суждено было жить.

— Воды, если можно, — сказала она тихо, почти на выдохе, словно и сам воздух здесь требовал от неё быть тише.

Девушка кивнула и скрылась за тонкой дверью, оставляя после себя лёгкий аромат жасмина и чистоты. Элисон осталась одна, и в этой тишине её мысли начали рождать целые картины. В этих стенах легко было потерять ощущение времени. Она представила, как идёт по этим залам босиком, в длинном шёлковом халате, с бокалом вина в руке… как музыка льётся из колонок, спрятанных в потолке, а тени камина играют на её лице. Как она — хозяйка этого дома. И всё это принадлежит ей.

Но воображение оборвалось острым уколом реальности. Этот дом, эта роскошь — они чужие. Её присутствие здесь — случайность. Или, может быть, испытание.

Когда девушка вернулась, неся на серебряном подносе стакан воды, Элисон заметила: у неё дрожат пальцы. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но достаточно, чтобы уловить тонкую нить напряжения, тянущуюся где-то в воздухе.

— Спасибо, — сказала она, стараясь улыбнуться. Вода в стакане была прозрачной, как и атмосфера, в которой каждый взгляд, каждый жест — будто имел скрытое значение.

— Могу ли я чем-то ещё помочь вам, мисс? — вежливо спросила девушка, но в её глазах мелькнуло нечто. Настороженность? Усталость? Или желание сказать больше, чем позволяла её роль?

Элисон медленно покачала головой.
— Нет, всё в порядке. Просто... скажите, долго ли мне ждать?

Её голос прозвучал спокойнее, чем она себя чувствовала. В груди с каждой секундой нарастало странное волнение, как будто этот дом держал в себе что-то большее, чем просто тишину и великолепие.

— Прошу немного терпения. Хозяин вас ждал, — сдержанно ответила девушка, вновь подарив ей ту самую, почти механическую улыбку, от которой у Элисон по спине пробежал холодок.

И в тот же миг, как будто в подтверждение её тревоги, в кармане завибрировал телефон. Элисон вздрогнула, выныривая из своих раздумий, и, взяв в руки аппарат, почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Всё внутри подсказывало — что-то идёт не так. Или ещё только начинается.

Экран телефона вспыхнул, и, словно обжигающий свет пробил густую атмосферу напряжения, на нём появилось сообщение от Ника.

Ник: Эли, прости меня, пожалуйста? Ты в порядке? Скажи, что всё хорошо?

Элисон застыла. Её пальцы, едва касаясь стекла, дрожали. Она перечитала текст снова… и снова. Бессмысленные слова на экране вдруг начали казаться зловещими. Она не понимала — за что просить прощения? Что случилось? Или, что ещё хуже, что должно было случиться?

В животе сковал резкий холод, как будто внутрь попала капля льда. Мысли начали метаться. Что она упустила? Что Ник знает, а она — нет? Её рука дрогнула, и тонкий хрустальный стакан, стоявший на краю столика, опрокинулся. Вода разлилась, мгновенно впитавшись в ткань подставки, будто символ её сбитого с толку разума. Внутри что-то щёлкнуло — тревожный инстинкт, будто в груди включили сигнал тревоги.

Она схватила телефон и, с трудом попадая по клавишам, написала ответ:

Элисон: О чём ты? За что ты просишь прощения? Что происходит?

Ответ пришёл почти сразу — но с каждым словом мир вокруг неё начал трещать по швам.

Ник: Ты его ещё не встретила? Уходи оттуда скорее! Я всё объясню, когда будешь дома.

Словно по венам побежал ледяной ток. У неё перехватило дыхание. Ник никогда не писал так. Его слова, короткие, сдержанные — они были похожи на крик, застрявший между строк. Страх, прорвавшийся сквозь экран. Он знал что-то. Он боялся. За неё.

И в тот момент Элисон поняла: оставаться здесь — значит подвергаться опасности, о которой она не имела ни малейшего представления.

— Мисс, вы уже уходите? Но… — донёсся за спиной голос девушки-служанки, тонкий, как нить, которая могла порваться в любой момент.

Элисон развернулась. Её лицо побледнело, а глаза горели тревогой.

— Прошу вернуть мою куртку, — произнесла она глухо, почти шёпотом, но в этом шёпоте прозвучало неоспоримое.

Девушка не задала больше ни одного вопроса. Только молча исчезла в одной из комнат и уже через несколько секунд вернулась с курткой. Элисон вырвала её из рук, даже не надев — просто сжала в пальцах, как спасательный круг, и направилась к двери.

Шаги эхом отдавались в мраморе, каждый — как отсчёт до спасения. За спиной — всё ещё шептал что-то дом, будто не хотел её отпускать. Воздух сгустился, стены казались ближе. Она почти бежала, не замечая, как плечо ударяется о дверной косяк. Не думая, не чувствуя — только одно: прочь.

Когда дверь, наконец, захлопнулась за ней, мир не стал спокойнее. Но дыхание стало глубже. Как будто между ней и опасностью теперь стояла хоть какая-то преграда.

Элисон не успела и моргнуть, как чей-то сильный рывок вырвал её из реальности. Всё произошло в один стремительный, обезоруживающий миг. Чьи-то руки — холодные, крепкие, словно выкованные из стали, — сжали её, подхватили, и уже в следующее мгновение она оказалась на чьём-то плече, беспомощная, как тряпичная кукла. Её тело дернулось в воздухе, голос сорвался с губ в крик, который так и остался глухим среди грохота её собственного сердца.

— Пустите! — захлебнулась она от паники, её кулаки с яростью забарабанили по широкой мужской спине. — Что вы делаете?! Немедленно отпустите меня!

Её удары были отчаянными, но бессильными — словно капли дождя, стучащие по граниту. Похититель даже не вздрогнул. Он двигался уверенно, быстро, его шаги были гулкими и точными, как удары маятника, отсчитывающего её последние секунды на свободе.

Она извивалась, царапала, пиналась, но железная хватка только крепла. Чем сильнее она сопротивлялась, тем туже сжимались кольца, удерживающие её тело. Паника разрасталась лавиной, затапливая всё внутри.

— Пусти меня! — крик вырвался хрипло, надорванно, словно и голос уже начал подводить её. Но даже воздух, наполненный страхом и отчаянием, не помог: её крики утонули в холодной тишине.

Всё происходящее казалось ей каким-то бредом. Она — в роскошном особняке, её выносят, как бесчувственный предмет, — и вот, приближаются массивные, тяжёлые двери. Они распахиваются, поглощая её темнотой коридора, лестницы мелькают перед глазами, и прежде чем она осознаёт, куда её несут, она уже летит вперёд, и мягкое, широкое ложе беззвучно ловит её, как капкан в бархатной обивке.

Элисон резко села, хватая воздух. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово вырваться из груди. Руки дрожали, пальцы сжимались судорожно. Она инстинктивно пригладила платье, поправила растрепавшиеся волосы, словно пытаясь хотя бы внешне сохранить достоинство, которого в этот момент внутри почти не осталось.
В самом сердце этого тёмного, завораживающего пространства, словно трон в зале мрачного замка, возвышалась кровать. Её масштаб поражал — она казалась монументальной рядом с хрупкой фигурой Элисон, будто создана не для человека, а для некой высшей сущности. Изголовье, обитое густым, почти чернильным бархатом, выглядело так, словно на нём когда-то покоился венец короля. Оно притягивало взгляд своей глубиной и загадочностью, как кулисы сцены, за которыми скрывались драмы и тайны.

На кровати лежало покрывало, струящееся шелком светло-серого цвета. Оно мерцало при свете ламп, как гладкая вода под лунным светом, и казалось, что стоит лишь дотронуться — и исчезнешь в нём без следа. Это был не просто текстиль — это была маска, вуаль, за которой пряталась её растерянность, её страх, её невозможность понять, где реальность, а где — чей-то тщательно сконструированный сон.

По обе стороны стояли лаконичные, но изысканные тумбочки из чёрного дерева — тёмные стражи, охраняющие её одиночество. На них — лампы с хромированными основаниями, излучающие тёплый, приглушённый свет, который не столько освещал, сколько вырисовывал очертания, создавая иллюзию интимного театра теней. Свет ласково скользил по поверхностям, ускользал в углы, отражался в блестящей отделке и снова замирал, будто замер в ожидании развязки.

В одном из углов, возвышаясь как немой свидетель, стоял шкаф с зеркальными створками. Они отражали не только строгость интерьера, но и лицо Элисон — испуганное, недоверчивое, будто сама она была тенью, случайно вторгшейся в чужую реальность. Отражение множилось, ломалось под углом, придавая её образу эфемерность, словно она уже стала частью этого места, растворилась в его декорациях.

Прямо напротив кровати — телевизор с тонкой рамкой, как полотно в галерее современного искусства, в котором, возможно, могла бы быть показана история её падения в этот незнакомый, пугающий мир. Он был окружён встроенной системой, чьи едва заметные линии встраивались в интерьер, добавляя ощущение тайного наблюдения, скрытой силы, контролирующей всё.

У окна, словно приглашение к отстранённому размышлению, стоял бархатный диван глубокого оттенка тёмного винограда. Его текстура манила прикосновением, но одновременно держала на расстоянии. Несколько подушек — светлых, контрастных — лежали на нём, как последние отблески надежды в этом строгом, почти готическом убранстве. Перед диваном — журнальный столик из чёрного стекла: тонкий, хрупкий, зеркальный, как сама реальность, в которую Элисон была втянута без предупреждения.

Балкон, скрытый за плотными шторами, вёл в тишину ночного двора. Там стояли два кресла с мягкими подушками, как два хранителя уединения. За ними — тьма, в которой угадывались очертания деревьев, огоньков, теней. Там царила другая тишина — не гнетущая, а бескрайняя. Возможно, если бы она шагнула туда, всё бы исчезло.

И над всем этим — аромат. Он не просто витал в воздухе — он властвовал. Его невозможно было игнорировать: он проникал в кожу, мысли, дыхание. Сначала лёгкий — освежающий, прохладный, как цитрусовый ветер после дождя. Затем, будто разгораясь в сердце комнаты, вступали ноты чёрного перца и кардамона, пряные, соблазнительные, обещающие что-то опасное. А дальше — бархат ночной розы, тонкий жасмин, тёплая, почти интимная ваниль. Это был не просто запах — это было послание. Почерк хозяина. Его дух.

Элисон сидела на краю постели, как чужестранка в зале королей, чувствуя, как её собственный мир рассыпается под ногами, оставляя только шёпот шёлка, отблеск света и дыхание чужого парфюма.

И вот, когда мир ароматов окутал её сознание, заставив забыть на миг, где она находится, хриплый, насмешливый голос разрезал тишину, как лезвие ножа:

— А вот и потерянная Золушка объявилась.

Элисон резко обернулась, словно от удара, и сердце сжалось в груди. В проёме стоял высокий силуэт. Свет не доставал до его лица, только очертания фигуры — прямая спина, широкие плечи, руки, свободно висящие вдоль тела. Он казался частью этой комнаты — таким же холодным, безжалостным, как и всё вокруг. Голос его звучал с неприятной уверенностью, в нём сквозила игра, но та игра, где одна сторона всегда проигрывает.

— Кто вы?.. Что вам нужно? — Элисон выдавила из себя слова, пытаясь удержать дрожь в голосе. Но предательская дрожь уже затаилась где-то под кожей, отражаясь в глазах и в лёгком содрогании плеч.

Он шагнул вперёд, и слабый свет лампы вырвал из темноты резкие черты его лица. И тогда она увидела его.

Мир будто застыл. Воздух стал вязким, время — тягучим. В её сознании пронеслось: Уилл Хадсон. Всё в нём было тем же — эта сдержанная, почти аристократическая осанка, холодный взгляд, будто выточенный изо льда. Но в его глазах не было прежнего огня. Теперь там плескалась тьма — глубокая, чёрная, будто в них отражалась сама бездна.

Её дыхание сбилось. Сердце забилось с такой силой, что казалось — оно сейчас разобьётся о рёбра. Его имя закричало в её голове, и вместе с ним всплыли обрывки воспоминаний — слёзы подруги, её тишина, замкнутая боль. Он был причиной. Он был тем, кто всё разрушил. И теперь он стоял здесь, перед ней.

— Ты… — она не узнала свой голос. Он был тихим, сломанным, как будто он принадлежал не ей.

— Значит, всё-таки помнишь, — произнёс он, чуть склонив голову, будто наслаждаясь этим моментом. — Я боялся, что тебе придётся напомнить.

Он медленно сделал шаг к ней, как охотник, точно знающий, что добыча не убежит. И этот шаг разбудил в ней инстинкт. Элисон, как загнанный зверь, соскользнула с кровати, пятясь к стеклянным дверям балкона. Холод стекла пронзил её спину, и она прижалась к нему, будто надеясь, что это стекло станет границей между реальностью и кошмаром.

— Почему я здесь? — выдохнула она, почти шёпотом. — Что вам от меня нужно?

— Всё не так просто, как ты думаешь, — в его голосе не было ни капли сострадания. — Но разве не интересно, зачем ты оказалась в месте, где никто тебя не ждал?

Он приближался. Не торопясь, с ленивой грацией, будто знал: у неё нет выхода. С каждым его шагом воздух становился тяжелее, словно наполнялся ртутью. Её ноги налились свинцом, руки дрожали, а в голове — хаос. Где она? Почему он? Как он узнал, где она?

— Ты боишься меня? — голос его стал почти ласковым, как шелест змеи. Усмешка едва тронула уголки его губ, но даже в этом лёгком движении таилась угроза. Он наблюдал за ней, изучал, как хищник перед броском. — Правильно делаешь.

Элисон отвела взгляд. Она не могла смотреть ему в глаза. Там, в этих глазах, было слишком много. Слишком много воспоминаний, слишком много боли. Он читал её — не взглядом, а присутствием. Он был здесь, чтобы напомнить: прошлое никуда не исчезло. Оно вернулось. И, возможно, на этот раз — навсегда.

Его шаги становились всё тише, но зловещее напряжение в воздухе нарастало, как гроза перед ударом молнии. Он остановился, и Элисон почувствовала, как будто тень сама сгустилась за её спиной.

— А в тот день ты была такой смелой… Что же случилось теперь? — голос его скользнул по комнате, как ледяная змея. Он был тихим, но в нём скрывалась такая угроза, что у Элисон задрожали пальцы. Этот голос проникал в самую глубину сознания, вытягивал страхи наружу и обнажал их, словно раны.

Он двинулся к ней — медленно, без спешки, с той пугающей уверенностью, какая бывает у хищника, знающего, что жертве некуда бежать. Свет падал так, что его лицо всё ещё оставалось частично в тени, но глаза… эти глаза горели. Не яростью — нет. Это был холодный, расчетливый огонь, от которого внутри всё сжималось. Элисон стояла, как парализованная, и только внутри, где-то под рёбрами, нарастал рваный, горячий ритм сердца, будто кто-то молотком стучал по клетке.

В голове вспыхнуло имя — Джессика. Её голос, слёзы, покрасневшие глаза. Все воспоминания, которые она пыталась утопить в глубинах памяти, вдруг всплыли на поверхность. Этот человек — причина её боли. Причина всех тех долгих ночей, когда Джессика не могла говорить, лишь сидела, уткнувшись лбом в колени, и молчала.

Элисон сжала кулаки, и голос, полный отчаяния и вызова, сорвался с её губ:

— О чём вы говорите? Я… я вас впервые вижу! — но голос предал её. Он сорвался, задрожал, как разбитое стекло. Слишком остро, слишком неуверенно. Он услышал эту фальшь. Увидел её в глазах.

Он наклонил голову, и уголки его губ тронула злая, почти лениво-удовлетворённая усмешка.

— Значит, всё-таки помнишь. — Тон его был будто ласковым, но от него веяло чем-то чуждым, каким-то нечеловеческим спокойствием, которое страшит больше, чем крик.

Внутри неё бушевала буря — страх, который поднимался до горла, и гнев, тлеющий где-то в груди, готовый вспыхнуть. Она отступала, чувствуя, как стены давят, как пол под ногами будто уходит вниз. И в какой-то миг — последний, решающий — она больше не могла позволить ему быть ближе.

Словно сработал инстинкт. Она толкнула его. Не из ненависти, не из храбрости — из ужаса. Толчок был сильный, отчаянный, наполненный всей той энергией, что копилась в ней. Его тело пошатнулось, но он не упал. И всё же — она почувствовала эту крошечную, но важную победу.

Она метнулась к двери. Пальцы дрожали, скользили по холодной ручке. Раз. Два. Безрезультатно. Дверь была заперта, как будто сама реальность решила против неё сыграть.

— Помогите! Кто-нибудь! — её голос взвился к потолку, ударился о стены, но в ответ лишь мёртвая тишина. Как будто этот мир существовал по другим правилам. Как будто никто — ни внизу, ни рядом — не мог услышать.

Она била по двери, ладонями, кулаками, пока её дыхание не сбилось, а глаза не начали затуманиваться от боли и отчаяния. Её мир сужался до этого дверного проёма, до надежды, которая ускользала сквозь пальцы.

А затем — хлопок. Холодный, насмешливый. Он аплодировал.
— Браво. — Его голос был как свист ветра в заброшенном доме. — Отличная игра. Мог бы даже поверить… если бы не знал, кто ты есть на самом деле.
Не успела она развернуться, как чья-то рука, крепкая и холодная, как железо, схватила её запястье. Боль вспыхнула мгновенно — будто в кости вонзился раскалённый крюк. В следующую секунду её тело взлетело в воздух, и, словно обрывочная тряпичная кукла, она с глухим стоном рухнула обратно на кровать. Матрас прогнулся, но не принял её — она ударилась спиной, словно об лед.

— Отпустите меня! — крик вырвался раньше, чем она смогла осознать, и пронзил глухую тьму комнаты, — Вы… вы ошиблись, вы меня с кем-то путаете!

Голос дрожал, ломался, и даже она слышала эту дрожь — как трещины на стекле, готовые разлететься от малейшего касания. Рука, в которой всё ещё оставался след его хватки, пульсировала болью, а он уже делал шаг вперёд — шаг хищника, чувствующего кровь.

Сердце билось так, будто пыталось пробить грудную клетку. Дыхание — короткое, неровное, словно мир вокруг стал слишком тесным. Комната, ранее просто темная, теперь была как камера пыток: каждый её угол таил в себе угрозу, каждый звук отдавался эхом внутри неё.

Она сжала губы, не позволяя слезам прорваться наружу. Её лицо, бледное, как полотно, оставалось неподвижным, но внутри бушевал ураган. Она чувствовала, как дрожат ноги, как в груди нарастает что-то, похожее на панический крик, и пыталась удержать себя от истерики, прикусывая губу до крови.

Он приблизился. Его шаги звучали, как удары молота. В его глазах — мрачная насмешка, невыносимо холодная, словно он наслаждался каждой секундой её страха. А потом — рывок. Его рука снова метнулась, и, схватив её за лодыжку, он дернул с такой силой, что она съехала с края кровати, захлебнувшись собственным криком.

— Что вы делаете?! Вы… вы больны! — закричала она, голос сорвался на хрип.

Он лишь усмехнулся, этот смех был как ржавое лезвие, медленно режущее по живому. В его лице читалась злая уверенность, почти игра. Он смотрел на неё, как на что-то давно ему принадлежащее. Как будто всё, что происходило, — не преступление, а возвращение долга.

— Разве тебе не нравилось раньше? Почему сейчас делаешь вид, что мы чужие? — произнёс он медленно, будто смакуя каждое слово.

Словно глыба льда провалилась ей в живот. Его голос был как яд — липкий, въедливый, проникающий в каждый уголок души. Элисон вжалась в матрас, будто он мог защитить её, будто ткань под ней — последняя граница, которую нельзя пересекать.

— Я вас не знаю, — прошипела она, не узнавая собственный голос — сдавленный, полон отчаянья и гнева, — Я. Вас. Не. Знаю!

Она сжала кулаки, ногти врезались в кожу, оставляя в ладонях болезненные полумесяцы. В ней всё кипело. Страх боролся с яростью. И если тело дрожало от ужаса, то внутри неё уже разгорался другой огонь — не покорности, а сопротивления.

И всё же он засмеялся. Звук был жутким — низкий, словно рвущийся из глубин какого-то безумия. Словно сам дьявол сидел на краю кровати и забавлялся её болью. Элисон ощутила, как тьма сгущается вокруг, как стены приближаются. Но в этот момент она поняла: он может быть сильнее, быстрее, опаснее… но он никогда не заберёт у неё главное — волю. В этом хаосе она всё ещё оставалась собой.

— Давай я напомню, — его голос изменился. Прежний холод сменился мраком, вязким и тяжёлым, как гарь после пожара. Он поднялся с кровати — плавно, почти лениво, но в этом движении чувствовалась угроза, словно зверь, потянувшийся перед прыжком.

Элисон казалось, что время вдруг стало гуще, воздух тяжелее. Шорох ткани, когда он потянулся к молнии, прозвучал слишком отчётливо, почти неприлично громко — будто кто-то на полную громкость включил звук насилия. Каждый щелчок зубчиков отзывался в ней, как предчувствие чего-то неотвратимого.

— Что вы делаете? Вы спятили?! Я сказала уже — я вас не знаю! — голос сорвался на крик. Это был не столько протест, сколько отчаянная попытка остановить неизбежное.

Ответ был не словом. Это была ладонь — резкая, без предупреждения, с глухим хлопком в её щёку. Мир дернулся, как плохо закреплённая камера. Сначала был лишь звон, потом — боль, теплая и пульсирующая, как будто под кожей расплескался огонь.

— Не смей орать на меня, шлюха, — прошипел он, и в этих словах не было ни ярости, ни страсти. Только отравленная скука хищника, которому надоело играть. Это слово ударило сильнее, чем рука. Оно хрустнуло где-то внутри неё, ломая что-то важное — остатки веры, уважения, доверия к реальности.

Её грудь вздымалась от ярости. Не от страха — от мерзкого, клокочущего унижения. Глаза её потемнели, губы дрожали, но она не отводила взгляда. Волосы рассыпались по плечам, она резко отбросила их назад, будто сбрасывая с себя его власть.

— Как ты посмел? — прошипела она, голос её был низким, натянутым, как струна перед разрывом. — Посмотри на себя. Ты — ничто. Ни один нормальный человек так не говорит. Ни один человек вообще.

Щёка вновь вспыхнула от удара. Он бил её, будто хотел стереть сам факт её дерзости, её слов, её существования. Но с каждым ударом внутри неё вырастала решимость. Не страх. Не покорность. А чёрная, едкая решимость выжить — и запомнить.

Кровь капнула с её губ, но она лишь вытерла её тыльной стороной руки. Ни слезы, ни стона. Только тяжёлый, пристальный взгляд, словно она выковывала его прямо из ненависти.

— Ты ничтожество, — произнесла она холодно, отчётливо, словно отрезала ему путь назад.

— Заткнись! — зарычал он. — Шлюхам не положено говорить!

— Я буду говорить, потому что я не шлюха, — голос Элисон сорвался с губ в виде почти беззвучного, срывающегося шепота, в котором бушевала не только ярость, но и последняя отчаянная попытка вернуть себе голос, своё «я». Это был крик души, разорвавшийся в глухом мраке. Её кулаки были сжаты так сильно, что ногти уже вонзились в кожу ладоней, оставляя в них кровавые луночки, но она не чувствовала боли — только неукротимую решимость не отступить.

Он зарычал, как зверь, уставший от сопротивления жертвы:

— Хватит меня бесить!

Она даже не успела вдохнуть — его ладонь врезалась в её лицо с такой силой, что комната на миг поплыла перед глазами. Боль взорвалась у виска, жгучая, как раскалённое железо. Элисон инстинктивно отпрянула назад, ударилась спиной о деревянную спинку кровати. Но глаза её оставались сухими. Она не будет плакать. Не даст ему этой победы. Ни слезы. Ни вздоха слабости.

Он стоял над ней, тяжело дыша, как будто сам боролся с каким-то внутренним зверем, которого разбудил. Его голос стал холоднее, и от этого было только страшнее:

— Меня ещё никто не бросал после секса.

Слова повисли в воздухе, как яд. Они звучали не только как обвинение, но и как предательство. Будто она предала что-то, чего не помнит. Элисон смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь уловить хоть тень смысла в его бреде. Он говорил, будто знал её. Будто у них было прошлое. Но она его не знала. Не знала. Не знала...

— Вы… вы путаете меня с кем-то, — прошептала она, но сама не была уверена, произносила ли эти слова вслух.

Он усмехнулся — не весело, не хищно, а зловеще, словно рассек секрет, который она не хотела признавать даже себе.

— Не ври. Я помню тот вечер. Клуб в Нью-Йорке. Отель «The Crown». Ты была в белом, с запахом жасмина и ванили. Я трахал тебя. Ты смотрела мне в глаза, будто хотела остаться там навсегда.

Элисон замерла.

Слова его были как удары молота по стеклянному саркофагу, в котором она хранила свою реальность. Мир затрещал. Жасмин. Нью-Йорк. Глаза. Он говорил слишком уверенно. Слишком точно.

Это не было правдой.

Её дыхание стало рваным, как будто лёгкие отказались работать. Она ощутила, как в груди поднимается холод — ледяной и вязкий, как вода, в которую тебя внезапно бросили. Сердце билось быстро и болезненно, как пойманная птица, отчаянно лупящаяся о прутья клетки.

— Ч… что? — голос её сорвался. Не был ни криком, ни вопросом — лишь дрожащим звуком, в котором пряталась паника.