без нее
Я думал, пройдёт.
Честно.
Что неделя, другая — и станет легче.
Что заткну себя делами, тренировками, хоккеем, шумом раздевалки, партией пива с пацанами.
Но, блядь, не проходит.
С утра просыпаюсь — и автоматически тяну руку на подушку рядом.
Пусто.
Холодно.
Её больше нет.
Первые пару дней я ещё злился.
На неё. На себя. На всё это дерьмо.
Потом пришла тишина.
Та, что разъедает изнутри.
Я курю, хотя раньше терпеть не мог дым.
Смотрю на входную дверь, будто она вот-вот войдёт.
Готовлю её кофе — по привычке.
С сахаром. Полложки.
Как она любила.
Иногда ловлю себя на том, что разговариваю с ней вслух.
— Ад, ты бы сейчас сказала: «Опять ты с матами!» — бурчу, подогревая еду.
А потом замираю.
И понимаю: я схожу с ума.
⸻
Я часто вспоминаю её утро.
Как она, сонная, плелась ко мне на кухню, кутаясь в одеяло, как пельмень.
Садилась на стул, прикрывала глаза и ждала, пока я налью чай.
— Адам, ты слишком громко дышишь, — говорила она с серьёзным лицом, и я ржал, пока она не начинала смеяться тоже.
А потом мы целовались. Медленно.
Без спешки.
Как будто времени — навалом.
А сейчас время тянется, как грязь под ногами.
⸻
Я пробовал кого-то другого.
Пару раз.
Но это... не она.
Ни взгляд, ни запах, ни голос — ничто даже близко не напоминает её.
Я помню, как она краснела, когда я шептал ей всякие пошлости.
Как отворачивалась, кусала губу и шептала:
— Придурок.
А потом пряталась у меня под подбородком.
Блядь. Как же мне этого не хватает.
⸻
Иногда я открываю наш альбом.
Тот, что она сделала сама.
Фотки с моря.
Я с глупой рожей, она в панамке, смеётся.
Блин, как она умела смеяться.
Звонко, как колокольчик.
И я тогда думал: ну всё, это мой человек. На всю жизнь.
А потом я всё проебал.
Сам.
Поверил в дерьмовую фотку.
Выкинул её, как мусор.
И теперь живу в этом пустом доме, где даже стены, кажется, скучают по ней.
⸻
Иногда снится, будто я захожу домой, а она там.
Стоит у плиты, в моих старых шортах, с её фирменным "Адам, ты опять не убрал за собой носки?".
Я улыбаюсь во сне.
А потом просыпаюсь — и холодно.
Потому что всё, что было с ней, ушло.
А она — больше не моя.
И всё, что у меня осталось — это память.
И эта, сука, боль.
Я не собирался ехать.
Честно. Сидел дома, бухал в одиночку, уставившись в стену.
Но телефон звонил уже в третий раз — мама.
И я знал, если не возьму — приедет сама. С ключами.
Поднялся, оделся кое-как, закинулся жвачкой, чтобы не воняло перегаром, и поехал.
На автомате.
⸻
— Адам... ты в зеркало на себя смотрел? — спросила мама, как только я переступил порог.
Я опустил глаза.
— Мам, давай без лекций.
Она вздохнула и обняла меня.
Чёрт. Почти сорвался.
Я не привык, чтобы меня жалели. Тем более она.
Но обнял в ответ. Крепко. Как в детстве.
Мы сели на кухне.
Чай. Пирожки. Как всегда.
— Как ты, сын? — тихо.
Я пожал плечами.
Сидел, ковырял вилкой кусок пирога, и в горле стоял ком.
— Тебя всё меньше стало, — продолжила она. — Глаза потухшие. И... ты не с тех пор.
С того дня.
— Я нормально, — буркнул. — Привыкаю просто.
— К чему? — посмотрела прямо в меня. — К одиночеству?
Молчу.
Что я скажу? Что скучаю по её голосу, по её прикосновениям, по запаху волос?
Что мне снится, как она смеётся?
Что иногда я надеваю её халат на себя, просто чтобы ощутить остаток запаха?
Как, блядь, это сказать?
— Ада... — мама положила ладонь мне на руку. — Я тоже скучаю. По ней.
Ты знаешь, она была для меня как дочь.
Тёплая, тихая. Но с характером.
Я даже один раз слышала, как она на тебя кричала, когда ты пришёл с тренировки с синяком под глазом и не стал мазать.
Смех сквозь слёзы.
— Я тогда чуть не обосрался, — хмыкнул я. — Она наоралa, как будто я ребёнок.
Мама кивнула.
— Ты дурак, Адам.
— Спасибо, мам. Очень поддержала.
— Я серьёзно. Ты позволил гордости всё разрушить. Не поговорил. Не проверил. Просто... отрезал.
Ты на отца в этом похож. Такой же упрямый.
И от этого больнее всего.
Сжал кулак.
Челюсть свело.
Я ведь знал. Где-то внутри знал, что это был фотошоп. Что не могла она.
Но злость была сильнее.
— Она не писала, да? — спросила мама тихо.
Я покачал головой.
— Нет. И я ей не писал.
— Потому что гордость? Или страх?
Я посмотрел в окно.
Было пасмурно, как и всё внутри меня.
— Потому что она сказала, что изменила, — выдавил. — Сама. На суде.
Мама прищурилась.
— А ты поверил?
— А как не поверить, если она в глаза сказала, спокойно так, холодно?
Как будто ей всё равно.
Мама долго молчала.
Потом вдруг проговорила:
— Женщина так не говорит, если любит.
Или если боится, что ты ещё сильнее её ранишь.
Иногда мы врём, чтобы отпустить. Чтобы не держать того, кто уже уходит.
Я посмотрел на неё.
И в голове как будто что-то клацнуло.
Может... она... солгала? Специально?
— Ты же говорил, что она была слабая, когда уходила. Бледная. Глаза красные, — напомнила мама. — Может, она тогда уже... не была одна?
Сердце застучало.
— Что ты имеешь в виду?
— Может, у неё есть причина молчать. Причина уйти тихо.
Ты уверен, что не остался там кто-то, кроме неё?
Меня как кипятком ошпарило.
Всё внутри задрожало.
Беременность?
Да ну нахрен...
— Ты что-то знаешь? — спросил я резко.
Мама покачала головой.
— Нет. Но я женщина. И мать. И многое чувствую.
Мы молчали.
И только чай на столе остывал, как когда-то и мы с Аделиной — от боли, недосказанности, страха.
И я понял:
Я ещё её люблю.
Пиздец как.
И, может, ещё не поздно.