он другой
Прошёл уже месяц с того дня, как я узнала.
Месяц, как в моём теле растёт новая жизнь. Маленькое чудо, которое я ношу под сердцем — наше. Моё и Адама.
Я всё ещё никому не сказала. Ни маме, ни подруге, ни ему.
Не потому, что не хочу. А потому что жду.
Жду идеального момента, которого, кажется, не существует.
Первые дни я жила этим секретом, как драгоценностью. Прятала его, грела ладонями по вечерам, когда он не видел. Мечтала, как он узнает — как вспыхнут его глаза, как он прижмёт меня к себе, как скажет: «Ты серьёзно, блядь?!» — и будет смеяться, а потом вдруг — замолкнет, растеряется, как мальчишка, и скажет: «Я буду отцом».
Но момент всё не приходил.
На смену утренним объятиям пришли ночи, когда он не возвращался вовремя. Тренировки затягивались, он приходил злой, раздражённый, с запахом алкоголя на одежде. Я старалась не спрашивать, не лезть.
Потому что знала: стоит только задеть — он сорвётся.
Он стал отдаляться. Словно я мешала ему.
Может, он чувствует что-то?
Или я стала другой — слишком тихой, осторожной, уставшей?
⸻
Сегодня он пришёл поздно. Снова.
Я сидела на кухне с кружкой чая, в темноте. Просто сидела.
Он ввалился, хлопнул дверью, поставил клюшку, швырнул ключи в миску.
— Почему свет не горит? — буркнул.
— Я просто... не хотела мешать.
— Мешать? Ты уже целыми днями ходишь, как тень. Ни слова, ни улыбки, только вздохи. У тебя вообще всё нормально, или я что-то пропустил?!
Я сжала пальцы на кружке.
— Я не хочу ссориться.
— Да не хочешь ты вообще ничего! Ты стала... как будто не ты. Раньше смеялась, подкалывала. А сейчас? Я прихожу — дома тишина, ты будто боишься лишний звук издать. Ты даже не целуешь меня, как раньше.
— Потому что ты приходишь пьяный, Адам.
Он замер. Потом ухмыльнулся. Горько.
— Ну, отлично. Ещё и морали пошли. Может, скажешь, где была та Аделина, которая меня любила?
— Она здесь. Она всё ещё любит. Просто... ей сейчас тяжело.
— Тяжело?! У тебя всё, блядь, как в сказке! Квартира, муж, кухня, любимое дело. Чего тебе ещё надо?
Я молчала. Не потому что нечего было сказать. А потому что слёзы подступили к горлу.
Я не могла. Не сейчас. Не в этот крик.
— Если бы ты просто знал... — прошептала я.
— Знал что? — рявкнул он. — Ты, блядь, уже месяц ходишь, как будто прячешься от меня. Так, может, скажешь наконец?
Я смотрела на него. На его злые глаза. На то, как он сжимает кулаки. Как губы дрожат от злости.
И понимала — не сейчас. Это не момент.
— Неважно, — сказала я, встала и пошла в спальню.
Он не пошёл за мной.
Я лежала, обняв подушку, и шептала в темноте:
Прости. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Но сейчас... я тебя боюсь.
⸻
Утро наступило с тишиной. Он ушёл рано. Я сидела в ванной, смотрела на себя в зеркало. Глаза потухшие, лицо осунувшееся. Живот округляется — медленно, но я уже не могу надевать старые джинсы.
Я гладила себя по коже и шептала малышу:
— Потерпи, малыш. Скоро всё наладится. Мы скажем ему. Он будет счастлив. Он полюбит тебя. Просто чуть-чуть ещё.
Но внутри — страх.
А вдруг... нет?
А вдруг он уже не тот?
А вдруг он ушёл слишком далеко, и я осталась одна — с тобой внутри?
Я всё ещё надеюсь.
И жду.
Я не предам тебя, малыш.
Но я очень боюсь, что он — уже не мой.
В тот вечер в квартире стояла мёртвая тишина. Я жарила омлет, на автомате помешивая ложкой, и слушала, как масло шипит на сковороде. Мы не разговаривали почти два дня. Адам стал чужим. Настороженным. Вечно злым. Его взгляд — как ледяной ветер. Он приходил поздно, злился на любую мелочь. Я больше не знала, что говорить, как себя вести. Казалось, каждое моё слово — это спусковой крючок.
Я только начала накрывать на стол, как в коридоре хлопнула дверь.
— Аделина! — крикнул он. Голос глухой. Холодный.
Я вышла из кухни.
Он стоял, не снимая куртки. Лицо перекошено. В глазах — бешенство.
— Это что, нахуй, такое?! — он подошёл вплотную, размахивая телефоном.
Я увидела фото.
Моё лицо. Мужчина рядом. Его губы почти у моих.
Фейк. Очевидный, но грязный.
Грязный до тошноты.
— Это что, блядь?! Ты мне изменяешь?! — голос Адама сорвался на крик.
— Это подделка! — я отступила на шаг, сердце бешено колотилось. — Это фотошоп, Адам! Я никогда...
— Пиздишь. — Он рассмеялся — глухо, жёстко. — Семь месяцев. Семь ебаных месяцев, а ты вот чем занята, да?
— Да я даже не знаю, кто это, откуда! Зачем ты сразу...
— А с хуя ли мне тебе верить, а? Ты думаешь, я слепой? Последние недели ты вообще на меня не смотришь, уходишь в себя, телом тут, а мозг где-то, блядь, в облаках. Как будто боишься. Как будто виновата.
— Я не виновата! — голос сорвался. — Господи, Адам, ты меня слушаешь вообще?! Это фальшивка! Это просто грязная, глупая провокация! Кто-то специально...
— А может, ты просто заигралась? — он смотрел, сверля взглядом. — Может, я был просто фоном, удобным вариантом. Сильный, стабильный, с квартирой. А ты — тихо, в сторонке, а потом — бах! — и нашёлся кто-то получше?
Я не могла дышать. Грудь горела.
— Как ты вообще можешь так думать?!
— Потому что ты стала чужой, вот почему!
— Это ты стал другим! Пьяный каждый вечер, злой, не слышишь меня! Я дома сижу, тебя жду, а ты...
— Да заебала ты меня, Аделина! — взорвался он. — Просто... блядь... достала. Ты и твоя вечная непонятность, молчание, жалкие попытки выглядеть идеальной. Меня от этого воротит уже.
Он подошёл к шкафу, достал мою сумку, скинул её на пол.
— Собери вещи.
— Что?
— Ты меня слышала. Я подаю на развод.
Я замерла.
— Ты... выгоняешь меня?
— Да. Именно. Пока ты не решишь, кем ты вообще хочешь быть и где твоя, блядь, правда.
Он стоял, тяжело дыша. В глазах — ярость. И какая-то боль под ней. Но злость была сильнее.
Я не сказала ни слова.
Молча пошла в спальню.
Уложила в сумку самое необходимое. Ту фотографию, где мы вместе — не тронула. Оставила на тумбочке. Пусть смотрит. Пусть вспоминает, что он потерял.
На пороге он не остановил меня. Не позвал. Только закрыл за мной дверь.
А я спустилась вниз, в ночную темноту.
С ребёнком внутри.
И с разбитым сердцем.