Глава 1
Десять лет полного спокойствия. Я жил словно на обочине жизни. Я не забыл Луизу, но смирился: старательно исполнял свою работу, правда, время от времени приходилось брать двухнедельный отпуск из-за приступов, в которых по-прежнему никто ничего не понимал. Мой хозяин провел полгода в Освенциме и поэтому с пониманием относился ко мне, стараясь по возможности помочь.
В апреле я почувствовал приближение нового приступа и, как всегда, отправился в Уайонакс. Воздух родины благотворно влияет на мои нервы, кроме того, я обычно останавливаюсь у Пьера Сандрея и его жены, а они трогательно заботятся обо мне. Пьер вот уже пять лет служит в Уайонаксе комиссаром полиции.
Из-за пули, засевшей в голове, я не вожу машину, поэтому, чтобы попасть в Уайонакс, я, как и мои предки, решил воспользоваться железной дорогой и около часа дня прибыл в родной город. С чемоданом в руке я не спеша поднялся по улице Мишеле к «Отель де ля Репюблик». Это была очень старая гостиница, и я не сомневался, что там меня ждет столь необходимый сейчас покой. Хозяева были в курсе всех моих неприятностей, как физических, так и духовных, и проявляли ко мне трогательную симпатию.
В этот день, как и всегда, я отправился в «Кафе де Франс», где встретил многих своих знакомых. Мои одногодки стали чиновниками, инженерами, рабочими, а те, кто не работал на государство, служили на пластмассовом производстве - гордости и богатстве Уайонакса. Мы много говорили о прошлом и настоящем и очень мало - о будущем, потому что для большинства людей будущее тесно связано с медленным подъемом по иерархической лестнице и увеличением зарплаты. Поэзия осталась в прошлом, в тех годах, когда мы сражались, уверенные, что должны изменить мир. Годы иллюзий...
Около пяти вечера я распрощался с друзьями и по длинной улице Анатоля Франса пошел к комиссариату, где рассчитывал встретиться с Пьером.
Все полицейские Уайонакса знают меня, а многие из них называют по имени: Мишель. Молодые же здороваются со мной, называя по фамилии: мсье Феррьер.
Когда я вошел в кабинет, Пьер спорил с офицером полиции Оноре Вириа, неприязнь к начальству которого служила постоянной темой для разговоров. Пьер ничуть не изменился, в свои сорок пять он выглядел так же хорошо, как и в двадцать пять, когда его взгляд с поволокой смущал сердца добропорядочных барышень Уайонакса. Все были очень разочарованы, когда он выбрал Каролину Барби, дочь картонажника.
Пьер дружески похлопал меня по плечу.
- Как дела, Мишель?
- Все по-старому.
- Но ты приехал не потому?..
- Увы! Потому...
- Хорошо, что приехал, старина. Мы с Каролиной серьезно займемся тобой. Вы можете идти, Вириа.
- Не стоило уточнять, господин комиссар, - язвительно ответил тот, - я достаточно умен, чтобы понять, когда мое присутствие нежелательно.
- У вас все в порядке, мсье Вириа? - обратился я к нему.
- Нет, мсье Феррьер, не все, но я не думаю, что это может кого-нибудь заинтересовать.
Он вышел, громко хлопнув дверью. Пьер расхохотался.
- Видишь, этот осел Оноре не меняется. Он по-прежнему меня ненавидит!
- Но... почему?
- Уверен, что я занял его место, если бы не я, комиссаром полиции был бы он. Ну, ладно, хватит говорить об этом придурке. Поужинаешь у нас, мы ждем гостей, я позвоню Каролине и скажу, чтобы приготовила еще один прибор.
- Нет, если можно, сегодня я не приду.
- Что?
- У меня началась мигрень, наглотаюсь лекарств и пораньше лягу спать... Не хочу, чтобы приступ случился у тебя...
Он ответил не сразу, но его рука крепче сжала мое плечо.
- Я зайду к тебе завтра утром... Ты остановился в «Отель де ля Репюблик»?
- Конечно.
- Предупреждаю: если завтра днем ты не придешь, мы с Каролиной силой утащим тебя к нам. Так что, если хочешь сохранить свободу, выздоравливай побыстрей, ладно?
Может быть, благодаря теплому приему Пьера, выходя из комиссариата, я почувствовал, что голова болит меньше, и почти уверился, что на сей раз дело обойдется банальной мигренью. Чтобы окончательно в этом убедиться, я решил зайти к одному приятелю, Шарлю Эбрею, он работал на почтамте.
Я снова оказался на улице Анатоля Франса - в этом городе, куда бы ты ни шел, все равно попадешь сюда, - и уже почти дошел до небольшой площади, где расположен почтамт, как увидел идущую впереди меня женщину. Сам не знаю, почему она привлекла мое внимание. Возможно, своим изможденным видом, хотя чемодан в ее правой руке, судя по объему, не был особенно тяжелым. Я пошел за ней, не думая ни о чем, кроме того, что ее отчаяние сближает нас. Девушка вошла в здание почтамта, не обратив на меня никакого внимания, а я, стоя позади, услышал, как она обратилась к служащему в окошке «Корреспонденция до востребования» с вопросом:
- У вас ничего нет для меня?
Наивность вопроса и тон, которым он был задан, заинтриговали служащего, и он поднял голову, чтобы рассмотреть странную клиентку. Тихо, почти нежно, если так можно выразиться в подобном случае, он спросил:
- На какое имя?
- Сесиль Луазен.
- Нет, ничего, мадемуазель... - огорченно ответил парень.
По щекам девушки потекли слезы. Не люблю любовных историй и не верю в них, но плачущие девушки волнуют меня. Я успел заметить, что моей незнакомке не более двадцати пяти лет. В ней была приятная свежесть и что-то очень симпатичное, хотя красивой, по сегодняшним канонам, установленным кинозвездами, ее не назовешь.
Забыв о приятеле, к которому шел, я последовал за ней.
Выйдя на улицу, девушка, поколебавшись, направилась к «Кафе де Франс» и вошла туда. Я устроился за соседним столиком. Она заказала кофе, но даже не прикоснулась к чашке. Я смотрел на нее, позабыв о мигрени, терзавшей виски и затылок, хотел заговорить, но не знал, с чего начать.
- Мадемуазель...
Девушка не шелохнулась.
- Мадемуазель, - уже громче повторил я.
Она вздрогнула и повернула ко мне усталое лицо с припухшими глазами.
- Мадемуазель... Я достаточно несчастен сам, поэтому всегда чувствую, когда несчастны другие... Мне кажется, вы в отчаянии. Со мной тоже такое бывало, и я знаю, как в некоторые моменты жизни необходима дружеская поддержка... Вы позволите сесть за ваш столик? - Не ожидая ответа, я взял чашку и сел напротив нее. - Любовные огорчения, не правда ли?
Она пожала плечами.
Чтобы вызвать ее доверие, я решил сообщить некоторые подробности.
- Моя жена ушла от меня очень давно, но я так и не смог от этого оправиться... Глупо... Я совсем вас не знаю, но вы мне симпатичны и, если я смогу не дать вам пережить то, что пережил сам, думаю, совершу доброе дело. Простая влюбленность или нечто более серьезное?
- Более серьезное.
- Рассказывайте, это принесет вам облегчение.
Она слишком долго переживала свое несчастье, чтобы не испытать желания хоть часть его переложить на чьи-то плечи. Пристально уставившись в одну точку, она заговорила:
- Он мне обещал... Я приехала к нему, ведь он обещал... что мы сегодня же вечером уедем в Париж и будем жить вместе. У нас было назначено свидание в кафе «Шмен де Фер». Я прождала три часа.
- Может быть, в последний момент ему что-то помешало?
Незнакомка покачала головой.
- Он предупредил бы меня. Я верила ему... Я столько ждала этого дня, потому что задыхалась, слышите? В Сен-Клоде я задыхалась! Моя тетя не хотела, чтобы я работала, она боялась плохих знакомств... И потом, ей это казалось позорным. Она считала, что окажется вместе со мной на более низкой ступени социальной лестницы... Весь день я должна была заниматься шитьем, а вместо развлечений - благочестивые собрания и посещения почтенных людей, от которых пахло нафталином... Я больше не могла. Пыталась сбежать, вырваться из болота то с одним, то с другим, но все... все они в последний момент путались и предпочитали свое ущербное существование приключению... И тут появился он... Я сразу поняла: он или никто - либо он спасет меня, либо я откажусь от жизни! Мы познакомились случайно. Он пошел меня провожать, спросил, не хочу ли я прогуляться, прежде чем пойду к тетке. Я согласилась. Он сказал, что, несмотря на внешнюю респектабельность, несчастен, ему постоянно чего-то не хватает. Он надеялся познать настоящую, большую любовь... готов был всем пожертвовать ради этой любви... Никто никогда не говорил со мной так. Он утешал меня, обнимал... целовал... Когда я вернулась домой, то была вне себя от счастья. В течение трех месяцев мы встречались раз в неделю, но однажды, став его любовницей, я сказала, что хочу быть счастлива в открытую, что мне надоела подпольная любовь... Мы решили уехать сначала в Париж, а потом за границу.
Во мне поднималась глухая злоба. Эта девочка слишком напоминала мне Луизу, которая тоже думала, что сможет найти смысл жизни в новой любви, и тоже не заботилась о том, что оставляла за собой.
- Мы должны были встретиться сегодня в Уайонаксе, в кафе «Шмен де Фер», и сесть в поезд до Бурга, а оттуда - в Париж... И он не пришел. Почему? Скажите, почему он не пришел?
- Не знаю... Человек не всегда может делать то, что хочет.
- Он мне обещал, - упрямо твердила она, - он мне обещал... Я не могу вернуться домой после того письма, что оставила тетке! Мне остается только броситься под поезд...
- Послушайте, неужели вам не стыдно так говорить?
- А что же мне делать?
- Прежде всего нужно найти комнату и отдохнуть. А я схожу в кафе «Шмен де Фер» и попрошу, чтобы тому, кто спросит о девушке, дали ваш адрес.
- Какой адрес?
- Я живу в старом отеле, его хозяева - славные люди. Могу попросить их, чтобы они приютили вас на ночь.
- У меня почти нет денег.
- Позвольте предложить вам комнату в память о моем собственном прошлом... Я хочу помочь вам завоевать счастье...
Она с удивлением взглянула на меня.
- Но я даже не знаю, кто вы.
- Какое это имеет значение, если я готов оказать вам помощь? Меня зовут Мишель Феррьер.
Когда я представил свою протеже, папаша Жаррье как-то странно посмотрел на меня и глубоко вздохнул.
- Только потому, что мы давно с вами знакомы... Номер восемь свободен... Как зовут эту «оставленную»?
К моему изумлению, та заявила:
- Альберта Морсен.
Почему она не назвала своего настоящего имени? Жаррье дал ей заполнить карточку, и она без зазрения совести подписалась вымышленным именем. Я спросил себя, не связался ли с фантазеркой.
- Вы, конечно, поужинаете вместе?
- Если мадемуазель Морсен согласна разделить мой ужин...
Немного поколебавшись, она согласилась. Я проводил ее до номера, а потом, сдерживая данное слово, сходил на вокзал, чтобы поговорить с хозяином «Шмен де Фер». Когда я возвращался в город, мне встретился Пьер.
- Смотри-ка, а я думал, ты уже спишь. Тебе стало лучше? Ты идешь к нам? Я сказал Каролине, что ты приехал, и она выругала меня за то, что я тебя не задержал.
- Нет, старина, если не возражаете, завтра. Моя мигрень разыгралась с удвоенной силой, и я забыл ее лишь потому, что случилось нечто из ряда вон выходящее.
... Моя история заинтересовала комиссара. Но когда я сказал, что отвел девушку в свой отель, он остановился.
- Скажи-ка, нет ли у тебя задних мыслей?
- Ты отлично знаешь, что у меня в голове, милый Пьер.
- Во всяком случае, мне кажется, что ты слишком быстро расчувствовался. Твоя Альберта пренебрегла правилами приличий, и нет никаких доказательств, что она рассказала правду...
- Но ее поход на почту, к окошку «До востребования»?
- Вполне возможно, у нее был любовник, но вряд ли их связь могла перерасти в такую драму. Нынешние девушки обладают невероятной наглостью и способны придумать что угодно, лишь бы вызвать к себе интерес. Она, вероятно, заметила тебя еще в кафе и, оценив твою физиономию, решила, что ты вполне можешь оплатить ей комнату и ужин.
- Не уверен... Она не похожа на любительницу приключений... Хоть я в не очень хорошо разбираюсь во всех этих женских историях... Впрочем, завтра мы узнаем правду.
- Почему завтра?
- Потому что я посоветовал ей пойти к этому типу. Естественно, она знает его фамилию, и ей остается только вернуться в Сен-Клод, но не жертвой, а мстительницей. Короче говоря, я посоветовал ей в случае необходимости устроить скандал, но нужно, чтобы этот мерзавец...
- Если он существует...
- Если он существует, чтобы он не сбежал. А я провожу девочку, чтоб помочь ей!
Пьер расхохотался.
- Чертов Мишель! Ей-Богу, она тебе приглянулась! Я бы посоветовал не вмешиваться в это дело и отдохнуть как следует, но, поскольку, разыгрывая верного рыцаря, ты меньше думаешь о своих бедах, может быть, это даже полезно. Она хоть хорошенькая?
- Нет... Я не стал бы утверждать, что она красива... Просто молода... Но я уверен, она не все мне рассказала... У нее круги под глазами, и она плохо выглядит...
- Ничего удивительного, если она ведет разгульную жизнь...
- Или если она беременна.
- Ну вот еще! Тебе не кажется, что это чересчур?
- Луиза, когда ждала ребенка, которому не суждено было родиться живым, выглядела точно так же.
Пьер взял меня под руку.
- Ты интересуешься ею потому, что она похожа на Луизу, да? Бедный старина Мишель...
Мы дошли почти до самого его дома.
- Ты не зайдешь поздороваться с Каролиной?
- Лучше завтра... Сегодня очень болит голова... Очень, как и всякий раз... Боюсь...
Вместо ответа Сандрей крепко пожал мне руку. Я был благодарен ему за то, что он не стал меня утешать.
- До завтра. Расскажешь, чем закончится эта история, но все-таки повнимательней следи за бумажником.
Наш ужин тет-а-тет прошел не очень весело. Голова болела все сильней, поэтому аппетита у меня не было. Моя знакомая сказала, что очень устала и потому есть не хочет. Глядя на нее, я все время думал о Луизе. Ноющий голос девушки теперь только раздражал, хоть совсем недавно вызывал во мне сочувствие. Она такая же трусливая, как Луиза... Луиза, бросившая меня. Я вдруг резко спросил:
- Вы что, больны?
Мой тон испугал ее.
- Вольна? Почему я должна быть больна?
- Если только вы не беременны.
Кровь отлила от ее щек, и она вдруг разрыдалась.
Удовлетворение, которое я испытал от того, что не ошибся в своих предположениях, не смогло компенсировать смущения, вызванного этой сценой. Несколько клиентов Жаррье смотрели на нас. Казалось, что они с особенной строгостью взирают на меня, и я занервничал.
- Замолчите! Замолчите же, ради Бога!
Подошла мамаша Жаррье узнать, что произошло. Я пожал плечами, показывая, что и сам не понимаю. Франсуаза Жаррье была славной женщиной. Во время оккупации она потеряла двух сыновей, но это не ожесточило ее, скорее наоборот. Она погладила лже-Альберту по голове.
- У вас не все в порядке, малышка?
- Я так несчастна, - всхлипнула девушка.
- Ладно, ладно, успокойтесь... Все может устроиться, кроме смерти.
Я взял свою спутницу за руку и потряс ее.
- Я приказываю вам замолчать! Я привел вас сюда не для того, чтобы устраивать скандал!
- Вы делаете мне больно!
Мадам Жаррье вступилась за девушку.
- Что с вами, Мишель? Вы с ума сошли? Посмотрите-ка на ее руку! Завтра на этом месте будет хороший синяк! Вам не стыдно?
Казалось, меня бьют по голове острием кинжала, боль ослепила... Хотелось вопить. Я уже не понимал, где нахожусь. Слово «стыдно» на несколько секунд отрезвило меня. Стыдно? Мне? Стыдно должно быть Луизе! Я путал двух женщин, ту, что была раньше, и сегодняшнюю. Передо мной сидела Луиза, такая же, как в тот день, когда распрощалась со мной. Сам того не желая, я закричал:
- Стыдно? А эта, что, хороша? Это ей должно быть стыдно, маленькой стерве!
Я различал враждебный шепот, смущенный гул вокруг себя. Но мне было наплевать. Я вернулся в прошлое двадцатилетней давности.
- На сей раз я не позволю тебе уйти, Луиза, слышишь? Я не позволю тебе уйти! Уж лучше убью собственными руками!
На помощь жене подоспел папаша Жаррье. Мне показалось, что он сказал:
- Я вам объясню... Он тяжело болен... - Он тихонько обнял меня за плечи, помогая подняться. - Пошли, Мишель, нужно отдохнуть...
Сам не знаю почему, но я вдруг расплакался. Жаррье вывел меня из зала, а его жена занялась Сесиль, о которой я совершенно забыл. Впрочем, я забыл обо всем, кроме чудовищной боли, разрывавшей мой череп.
- Вызвать доктора? - спросил папаша Жаррье, помогая мне раздеться.
Я хмыкнул.
- Доктора!.. Никто ничего не может для меня сделать!
Я выпил две таблетки снотворного, чтобы погрузиться в спасительное забытье.
- Не буду закрывать дверь на ключ, чтобы можно было быстро войти, если вам что-нибудь понадобится...
Закрыв глаза, я жаждал погрузиться в сон, из которого обычно выходил отдохнувшим, спокойным, хоть и никогда не мог вспомнить о том, что со мной было накануне.
В мозгу постепенно прояснялось. Сознание возвращалось порциями. Приоткрыв веки, я постепенно начинал понимать, что вижу. Потом мало-помалу оживала память. Сколько времени я спал? Восемнадцать, двадцать часов? Пока я раздумывал над этим вопросом, в дверь постучали.
- Войдите.
На пороге появился папаша Жаррье.
- Ну что, мсье Мишель, как вы себя чувствуете?
- Освобожденным... Все кончилось.
Жаррье пересек комнату и открыл ставни. Я закрыл глаза от яркого света, залившего комнату. Он приблизился и внимательно посмотрел на меня.
- Не скажешь, что вы хорошо выглядите.
- Я никогда не выгляжу хорошо после приступов.
- Вам уже не больно?
- Нет. В котором часу я пришел вчера вечером?
- Около половины восьмого... Вы поужинали с малышкой...
- С малышкой?
И вдруг я вспомнил. Девочка, брошенная каким-то донжуаном из Сен-Клода, которая хотела умереть. Я рассмеялся.
- Надеюсь, ее приступ тоже кончился. Она уехала?
- Да.
- Ничего не просила мне передать?
- Нет.
Не знаю, было ли это плодом моего воображения, но мне показалось, что он не смотрел на меня так открыто, как обычно.
- Хотите завтракать?
- Только черный кофе. В котором часу я пошел спать?
- Около девяти часов... Я сам уложил вас. Приступ начался внизу...
- Бедный Жаррье, извините меня за все неприятности, которые я вам причиняю.
Он пожал плечами.
- Я знаю, через что вы прошли, мсье Мишель. Если бы наши мальчики вернулись в таком состоянии, как вы, я ухаживал бы за ними... Вы в некотором роде наш сын...
У меня пересохло в горле, и я не мог проронить ни звука, только сжал его руку.
- Мсье Сандрей просил, чтобы вы позвонили ему, как только проснетесь, волнуется за вас. Я скажу, что все в порядке, хорошо?
- Все в порядке, отец Жаррье, не стоит его беспокоить, я сам зайду в комиссариат.
Когда Пьер вошел в мою комнату, я как раз допивал кофе. К моему удивлению, за ним следовал Оноре Вириа.
- Здравствуй, Мишель. Как дела?
Его тон удивил меня.
- Приступ прошел. Думаю, что смогу поужинать сегодня с тобой и Каролиной.
Тут я сообразил, что они как-то странно смотрят на меня.
- Что случилось, Пьер?
Он сел рядом со мной на кровать, а Вириа - на единственный в комнате стул.
- Ты оказался прав относительно этой... Альберты, что так заинтересовала тебя. Она действительно была беременна.
- А ты откуда знаешь?
- Вскрытие показало.
- Вскры..? Она что?..
- Да.
Бедная девочка. Значит, ей не хватило смелости нести дальше свой крест... А я не смог найти слов, которые хоть немного облегчили бы ей жизнь, и злился на себя за это.
- Как она покончила с собой?
- Она не покончила с собой.
- Что?!
- Ее убили сегодня ночью в номере.