Patient Zero

Сев у стены, Юнги наконец-то смог немного отдохнуть, не замечая древесный аромат сушеных трав и скрип деревянного пола под ногами Инсу. Напряженное вождение грузовика, а потом трехчасовой медленный пеший маршрут, ведущий все дальше от города, полностью измотали мужчину. В висках пульсировала бесноватая кровь, а мышцы содрогались мелкими рывками, не в силах до конца расслабиться. Мин искренне удивлялся, как остальные еще могли стоять на ногах. Даже Минсок стойко держался, скорее всего, ради брата. Прикрыв глаза, Юнги невольно видел отрывками тот путь, который им удалось, несмотря ни на что, преодолеть и остаться незамеченными.

После того как их отряд смелых и отважных на грузовике выехал из северной части кампуса, было принято решение любым способом выбраться из Тэгу. Следуя указаниям Чонгука, предложившего пункт назначения, и Сокджина, отменно знающего карту города, Мин пытался одновременно справиться с управлением, слушать разговор товарищей, которые спорили о дальнейшем плане, и объезжать брошенный транспорт и лезущих под колеса зараженных. С последними получалось хуже всего, поэтому зачастую хруст костей и хрипы тварей доносились до ушей мужчин.

Но прекрасное и легкое приключение длилось недолго, так как очень скоро, въехав на автомагистраль 28, чтобы направиться дальше на север, они попали в самую настоящую бесконечную и плотную пробку из заглохших автомобилей. Невозможность продолжать путь на грузовике усложняла задачу, вызывая массовое недовольство и раздражение, но никто не пытался разжечь конфликт, смиренно продолжая путь. После того как Сокджин привел в чувства вновь уснувшего Намджуна, по очереди все выбрались из машины через не так давно разбитое Чоном лобовое стекло на крышу соседнего автомобиля. Идея безумная и забавная одновременно — прыгать по крышам брошенных машин, точно это детская игра.

Мин ступал осторожно, будто по тонкому льду, чувствуя под ногами каждый изгиб металла. Отряд передвигался вереницей медленно и максимально тихо, вслушиваясь в каждый шорох. Крыши машин дрожали под их весом, словно пытаясь еще больше напугать, и были невероятно скользкими, угрожая вывихом лодыжки в лучшем случае. А еще солнце нещадно нагрело крыши, и жар можно было ощутить даже через кроссовки. Юнги казалось, что если он положит руку на поверхность, то получит серьезный ожог, но это все оставалось лишь разыгравшимся воображением. В воздухе стояла вязкая тишина, разрезаемая только эхом шагов и хрустом мелких осколков стекла под ногами, которые лежали небольшими сугробами, будто снег повсюду.

Мужчины двигались молча, ловко перепрыгивая по очереди с одной машины на другую, стараясь при этом не смотреть вниз. Потому что во многих окнах тьма прятала кое-что пострашнее. Вонь разлагающихся трупов еще долго будет преследовать Юнги.

Скрежет, тихий, но пронзительный, словно когти, царапающие металл, и глухие удары доносились не единожды из разных автомобилей. Красный шевроле, черный джип, тонированный фургон цвета морской волны — в каждой из них внутри находились зараженные, застрявшие в обломках стекол и груде металлолома со вспоротыми животами, рассеченными конечностями и пустыми глазами. Неизвестно, когда и как они заразились, Мин не хотел знать, поэтому, как и остальные, старался не смотреть без лишней надобности, двигаясь вперед.

Тени за затуманенными стеклами уже не были частью чего-то одного: реальности или воображения. Они стали куда сильнее, смешивая в себе все разом, заставляя бояться лишь одного — потерять рассудок.

Время растягивалось до состояния безумия, каждый шаг становился испытанием, борьбой за выживание. Одно неверное движение — и крышка очередного транспорта могла не выдержать веса, стекло норовило треснуть и все, что скрывалось в темноте салона, вырвалось бы наружу.

Но отряд продолжал невыносимо медленно идти без оглядки и лишних разговоров, только изредка перекидываясь словами. Смотря на это из будущего, Мину кажется, что он не один год провел в том пешем походе по крышам автомобилей, застывших в вечной пробке, а не каких-то пару часов.

Юнги тогда не сводил глаз со спины впереди идущего Намджуна, которого придерживал подросток. После второго пробуждения больной выглядел намного лучше: его взгляд стал четче и яснее, движения стабильнее и увереннее, голос тверже и громче. И Мина, в независимости от обстоятельств, не могли не радовать заметные улучшения в состоянии друга.

Конечно же, не обошлось и без неприятных встреч, но несколько пуль и ножей решали подобные ситуации быстрее, чем появлялись негативные последствия для выживших. Чимин чувствовал себя отлично, словно это не у него брали литрами кровь и не его пытали, а потом заставили драться с мутантами. Солдат прекрасно орудовал холодными лезвиями, вновь первым бросаясь в бой и чувствуя ответственность за чужие жизни. Отнимая у одних, он защищал других — так было всегда.

В конце концов, их отряд повернул с автомагистрали на лесную тропу, чтобы сократить маршрут до выбранной деревни, которая славилась своей популярностью среди туристов. Эта местность стала известной достопримечательностью, поэтому в деревне жило на постоянной основе не так много людей. Это было тихое, будто забытое временем место, спрятанное среди холмов, окруженное горами и отражающее архитектуру прошедшей давно эпохи. Юнги никогда там не был, но вот уже прошло минут тридцать, когда их длинный путь подошел к концу, и мужчина увидел воочию деревню из прошлого.

Его поразило то, какое огромное впечатление в сложившихся обстоятельствах произвели традиционные корейские дома и каменные стены. Отшельническая атмосфера деревни навевала меланхолию и немного пугала.

Узкие тропинки между старинными домами с черепичными крышами и деревянными воротами, покрытыми мхом, вводили путников в заблуждение. Вокруг раскинулись сады и поля, где трава давно пробилась сквозь трещины каменных дорожек. А в воздухе витал запах влажной земли и древесины, когда выжившие зашли в поселок. Но мужчины решили не тревожить памятки культуры, поэтому остановились в одном из новых модернизированных жилищ, обустроенных для тех, кто следил за порядком. Такой дом стоял как раз на краю деревни в стороне от культурного наследия. Инсу и Чонгук тут же выбрали его, договорившись хоть в чем-то, а Чимин в это время уже обезвредил несколько тварей, бродивших поблизости. Ничего не объясняя, солдат скрылся в глубине деревни, но каждый знал, что он ушел зачищать территорию, чтобы остальные смогли выдохнуть.

Полковник с Чонгуком ушли на поиски провизии, рыская по постройкам и соседним домам, а остальные тихо разбрелись по комнатам. И теперь Мин сидит прямо на полу в гостиной, не в силах подняться. Юнги уже машинально гладит кошку, отказавшуюся покидать переноску. Несмотря на то что вокруг горы и леса, мужчина не забывает о близости города и врагах, способных найти отряд. Поэтому как бы сильно ни хотелось остаться здесь, они не могут. Мири жалобно мяукает, строя глазки хозяину.

— Понимаю. Я тоже хочу есть, — еле слышно произносит Юнги, все же заставляя себя подняться на ноги. Со своего места он видит лишь Намджуна, сидящего на футоне, задумчивого и немного потерянного в днях, воспоминаниях и происходящем.

— Ты помнишь, что случилось? — аккуратно начинает Мин, подходя ближе. Он знает, что Минсок где-то на кухне обыскивает все шкафчики в поисках съедобного.

— Кажется, да. Но почему я жив? — печаль и непонимание сквозят в голосе мужчины, уже полностью контролирующего свое сознание и смотрящего ясным задумчивым взором.

— Кровь Чимина благотворно повлияла на тебя, — Юнги достает кошку из переноски и отдает ее в руки старшему, чтобы отвлечь и ее, и его от мрачных мыслей. Намджун, теряясь, берет животное и прижимает к груди, вызывая у друга легкую улыбку. Уловка работает на «ура», поэтому на ближайшее время об этих двоих можно не переживать.

Что больше волнует Мина, так это куда запропастился Сокджин сразу после того, как дом был проверен на наличие тварей. Ученый вместе со всеми своими вещами без объяснений закрылся в одной из комнат, махнув рукой на попытки остальных раздобыть пищу и отдохнуть. Что-то подсказывает — это не из-за того, что Сокджин сыт, высокомерен или отстранен и ленив, нет. Он, наоборот, очень предан своему делу, что и подогревает любопытство Юнги, тихо открывающего дверь в небольшое помещение. На столе ученого расставлено бесчисленное множество лабораторных приспособлений, а он сам что-то увлеченно записывает в блокнот, не заметив чужого присутствия.

— Что ты делаешь? — чтобы не напугать, спрашивает Юнги перед тем, как подойти поближе и взглянуть на луночный планшет, что стоит в центре стола — звезду всего научного эксперимента.

— Пытаюсь обеспечить нам всем прекрасное будущее, — Сокджин не выглядит удивленным или раздраженным тем, что в его пространство нагло вторглись, а наоборот отклоняется чуть назад, чтобы открыть обзор получше.

— Но Чимин...

— Да, он и есть будущее и все такое, но значит, ничего прекрасного его, в частности, не ждет, — резко отвечает мужчина, поглядывая на часы на руке и на лунку с неизвестным раствором.

— Хочешь помочь Чонгуку? — тише, будто боясь спугнуть нечто неизведанное, спрашивает Юнги, изучая напряженную мужскую фигуру.

— Хочу, чтобы никто не страдал и ничем не жертвовал, — задумчиво произносит Сокджин, но, как только его собеседник хочет возразить, судорожно машет рукой и шикает, заставляя прекратить любые попытки задать следующий вопрос. — Ты пришел очень вовремя, сейчас с минуты на минуту должна начаться реакция.

Поэтому Мин, послушно закрыв рот на замок, старается не двигаться и не дышать, наблюдая за весьма интересной сменой цвета в планшетной лунке. Сразу вспоминается один из уроков химии и тот детский восторг, вызванный мелким проявлением науки. Здесь не школа, но эмоции вполне реально отпечатываются на лице Юнги, обожающего различные эксперименты, хоть он в этом ничего не смыслит.

— Что говорил греческий ученый Архимед после решения невероятно трудной задачи? — сняв очки, торжественно спрашивает Сокджин и поднимается со стула, разворачиваясь к Мину, не уловившего сути результата, кроме эффектного цвета.

— Эврика? — озадаченно пытается угадать Юнги, не ожидавший такой резкой смены настроения.

— Именно, мой дорогой друг! В таком случае — Эврика! — Сокджин широко улыбается, но еще больше сбивает с толку Юнги, когда ученый хватает его за плечи и начинает трясти в каком-то своеобразном ритуальном танце. Наверное, недоумение отразилось во всех своих самых ярких красках на лице Мина, так как мужчина быстро останавливает тряску, неловко почесывая затылок, забыв объяснить самое главное далекому от науки человеку.

— Видишь ли, оттенок синего, полученный в результате первого исследования, был намного светлее, — начинает впопыхах говорить Сокджин, тыча пальцем на луночный планшет. — А вот этот насыщенный глубокий синий — это результат повторного анализа и это настоящее открытие.

Но Мин все равно ничего не понимает и выразительно хлопает глазами, пытаясь сложить в голове два и два.

— Но твой первый цвет сейчас желтый, — беспомощно говорит он, шепча последнее слово неуверенно и смотря на абсолютно разные цвета. Кажется, Юнги верит собственным глазам в тот момент меньше, чем взбудораженному ученому.

— Да, потому что я добавил стоп-реагент, чтобы сделать реакцию стабильной и сохранить ее. Не в этом суть, — немного сумбурно и раздраженно продолжает тараторить Сокджин, глотая окончание слов. Он вновь возвращает все свое внимание к столу, приковываясь взглядом к планшету с каким-то благоговением. — Главное — следи за сменой насыщенности цвета.

Мин задумчиво хмыкает и усердно щурится, пытаясь уловить суть, вглядываясь в оттенки цветов и изучая их яркость.

— И что это значит? — наконец-то улавливая явное различие в характеристиках цвета, мужчина все равно чувствует себя потерянным среди всех этих пробирок и реагентов.

— Что Намджун — наше идеальное решение! — не сдержав эмоции под контролем, восклицает Сокджин, а после, понизив голос, уточняет: — У него есть свои собственные антитела, и их уровень растет. В это сложно поверить, но он вырабатывает иммунитет.

— Почему Намджун? Как такое возможно? — рассеянно спрашивает Юнги, не в силах совладать с вихрем непонимания и величиной открытия, застигших его врасплох.

Количество вопросов лишь увеличивается, но на них никто не спешит отвечать. Сокджин садится обратно на стул, надевает очки, пряча фейерверки радости за ними, и обуздывает эмоции, тоже раздумывая над значимыми пробелами в этом случае. Его исследование еще не окончено.

— А это уже задачка для исследований совершенно другого уровня в одной из тех сверхсовременных дорогостоящих лабораторий.

Юнги молча соглашается, продолжая наблюдать за происходящей на его глазах магией, освещенной светом будущего и настоящего. Возможно, еще слишком рано, но надежда уже буйно разрослась в сердцах двух людей, имеющих неожиданно подходящий ключ к сложнейшему замку эпидемии. Надежда на то, что получится выжить, отразить атаку зараженных, найти Хосока и помочь ему, построить какое-то новое общество с общедоступным лекарством и без насилия над живыми и мертвыми.

— Не говори пока никому, я все еще перепроверю, — вдруг неожиданно серьезно говорит Сокджин, встречая своим глубокомысленным взором чужой и сжимая его, будто клещами, своей строгостью.

— Хорошо, лучше тебе самому это рассказать. Я все равно ничего не понял, — не мешкая с легкой усмешкой, пожимая плечами, отвечает Мин, которому не особо-то и хотелось заводить разговоры на подобные темы. Он ловит ответный благодарный кивок, когда разворачивается, чтобы уйти из скромного кабинета, как вдруг в помещение заглядывает Чонгук. Парень еще ни о чем не подозревает, но на его лице по какой-то причине одна из тех самых простых и довольных улыбок, которая почему-то заставляет Юнги окончательно успокоиться. Будто она вмиг сумела убить всех тварей и тревожные мысли одновременно, в самом деле.

— Мы нашли старое прокисшее кимчи, фасоль, немного корнеплодов и домашнее вино в погребе. Думаю, нас ждет сытный горячий ужин, — докладывает Чон, продолжая стоять на пороге.

— Эврика! — в этот раз радостный клич относится именно к находке младшего, потому что Сокджин, как и любой из выживших в их отряде, голоден как волк.

Юнги выходит из комнаты, уже раздумывая о том, что запеченные овощи и острый суп с кимчи сейчас будет очень кстати. Нужно приготовить все до наступления темноты, поэтому он идет прямиком на кухню, чтобы собрать команду отменных поваров во главе с самим собой.

***

Чонгук действительно невероятно рад найденной еде, а такой долгожданный отдых наконец-то маячит на горизонте. Основываясь на данных, полученных Инсу, и полагаясь на острое чутье Чимина, рыскающего по округе, удалось оторваться от преследователей и затерять свой след среди прочих хаотично разбросанных.

Едва Юнги выходит из кабинета, перед Чоном предстает картина во всей красе, и парень мгновенно понимает ее значение без лишних слов. Рюкзак с глухим стуком падает на пол, а парень в два шага оказывается у стола, вглядывается в цвета на планшете и не верит в происходящее.

Он все это время боялся верить в хлипкую теорию Сокджина, не подкрепленную ничем, кроме научного любопытства. Это же один шанс на миллион, тогда незачем попусту надеяться. Но вот перед ним он — результат, которого они пытались добиться часами напролет, не жалея ни себя, ни коллег, ни лабораторных животных.

— Неужели... — мысли запутываются в клубок, подобно нитям, не имеющим ни начала, ни конца, и Чонгук обрывает фразу, полностью теряясь, и все равно останавливает растущую веру, чтобы не обжечься об преждевременную радость.

— Да, все так, — но Сокджин лишь продолжает переписывать результаты, легко подталкивая планшет ближе к младшему.

— Реакция довольно яркая, уровень антител значительно вырос, а его организм борется уже самостоятельно, — вслух рассуждает Чонгук, до последнего сомневаясь и осторожничая. Произнесенное кажется чем-то нереальным, тем самым вектором, изменившим направление оси их будущего, но в какую именно сторону — остается загадкой.

— Да, но знаешь, что самое главное? — мужчина смотрит на парня поверх очков, растягивая слова. Чонгук в его глазах похож на потерянного зверька, учуявшего запах изменений, но не знающего об их характеристиках. — Тебе лучше сесть, а то ты упадешь.

Чон, как подобает послушному помощнику, не глядя садится на стул, боясь отвести взор от результата, словно тот способен испариться без должного надзора. Сокджин смакует и предвкушает бурную реакцию, придавая своему голосу больше серьезности и сгущая краски, чтобы в правильном свете преподнести акт своего милосердия.

— Мы знаем, что Чимин изначально другой, так? У него в крови находится уникальная естественная форма специфического белка. Поэтому Пака могут использовать во вред и ему, и человечеству, подвергая жестоким опытам, извлекая из этого выгоду как научную, так и денежную. В общем, так как он уникальный первоисточник, ему опасно быть объектом для исследования или разработки какого-либо лекарства.

Лицо Чонгука мрачнеет с каждым предложением все больше и больше, а руки сжимаются в кулаки, пока перед его глазами красочно и пугающе оживают пагубные для солдата события. Образ того переломанного и бледного Чимина со ссадинами и кровоподтеками в местах уколов живет под кожей, дополняя и без того бурную фантазию Чона.

Сокджин делает небольшую паузу, считывая все эмоции младшего одну за другой, будто из страниц открытой книги, а после продолжает, оставаясь полностью довольным собой:

— Но кровь Намджуна тоже в своем роде уникальна, потому что она не содержит в себе естественную форму белка, но имеет антитела к модифицированной форме, — театральная пауза и выстрел глазами на поражение делают свое дело. Чонгук ошарашен и прикован к стулу, радуясь, что тот оказался рядом. В противном случае он бы правда упал на пол из-за подкосившихся ног. Он боится додумывать, предполагать, что у Пака есть шанс, но догадка, мелькнувшая на его лице, не ускользает от наигранно вздыхающего Сокджина. — Я вижу, что ты уже все понял. Опыты и разработка мутаций на основе крови Намджуна невозможна, потому что он остался обыкновенным без каких-либо сверхчеловеческих навыков, но с иммунитетом. Намджун — идеальный кандидат для исследований и создания вакцины.

— В таком случае Чимину ничего не угрожает, но о нем все равно уже знают и будут его искать, — ладони парня быстро потеют, но он все равно не шевелится, продолжая отрицать наличие альтернативы, что намного лучше первоначального плана.

— Да, и так как Чимин больше не обязан быть источником лечения, вы можете уйти, — с гордым видом наконец-то мужчина провозглашает свое твердое решение.

— Но как же... — Чон немеет, не зная о чем думать.

— Даже не так — вам следует уйти, — чем дальше, тем увереннее звучит голос ученого, потратившего много времени на размышления по этому поводу и придя к одному весьма неблагоприятному итогу. — Хорошенько подумав, я решил, что ты был прав. Я не смогу его защитить даже от самого себя. У нас есть теперь Намджун, а его достаточно для бескорыстных намерений.

Чонгук в замешательстве моргает, теряя всякие ориентиры перед собой. Ощущение, словно тяжелые тучи уносятся за горизонт, наконец-то открывая взору яркое солнце, опаляющее сетчатку глаз. Но страх все еще живет на подкорке сознания, делая будущее нечетким. Любая деталь может изменить все в один миг, и Чонгук рад, что в этот вечер судьба на его стороне.

— Спасибо, Сокджин, — говорит он, глотая болезненный ком и наконец-то вытирая мокрые ладони о штаны.

— Думаю, стоит поговорить с Чимином, — удовлетворенно улыбающийся ученый решает не смущать чувствительного парня, зная о том, сколько всего ему пришлось пережить.

— Давай после ужина, а то он разволнуется и потеряет аппетит.

— Какой ты заботливый, — но вот упустить шанс еще раз поддеть романтичную натуру Сокджин просто не может. Чон шипит, притворяясь раздраженным, и легонько щиплет мужчину, который отмахивается от него, как от мошки.

— Хен, спасибо еще раз, — поднявшись, парень направляется к выходу, но решает попросить о кое-чем, ведь прекрасно знает характер солдата. Теперь тревоги Чона касаются именно реакции Пака на новость. — А ты можешь, пожалуйста, когда будешь говорить с Чимином, акцентировать его внимание на том, что теперь его жертва не обязательна, а, наоборот, может погубить всех.

Сокджин встречается взглядом с чужим, думая примерно секунду. Они понимают, о чем говорит Чонгук: о несдержанности Чимина, его эмоциональности, желании исправиться и искупить грехи.

— Будет сделано. Это же чистая правда, — ученый коротко кивает и машет рукой, поторапливая младшего оставить его наконец-то в покое. Сколько можно отрывать его разговорами от важного события в научной деятельности?!

Чонгук тихо прикрывает за собой дверь, оставляя Сокджина наедине с чем-то новым, что в последующем станет спасением для всех выживших. Младший же идет помогать на кухне готовиться к ужину. Мелкая работа по дому занимает много времени у мужчин, которые ноги еле переставляют. Даже вечно энергичный солдат в конечном итоге громко вздыхает, когда наконец-то садится за деревянный стол на заднем дворе дома.

Принято решение поесть всем вместе на улице при мягком закатном свете под стрекот проснувшихся сверчков, напоминающих всем о приближении лета. Запеченные корнеплоды и суп из кимчи молниеносно разлетаются по тарелкам, а вот выпивка остается стоять нетронутой. Все настолько устали, что хмелеют от одного запаха пищи.

Чонгук, увлеченно поедая свою порцию, смотрит на горы, расстилающиеся перед ним. Звон металлических палочек, стук тарелок и редкие перешептывания — все это успокаивает и дарит ощущение единения. Чимин не обращает ни на кого внимание и тянется за добавкой, облизывая покрасневшие и слегка опухшие от остроты губы. Чон едва подавляет порыв поцеловать его и старается унять внутренний трепет, появившийся при одном только взгляде на возлюбленного.

Несмотря на замечательные новости и новые перспективы в будущем, парень все равно сидит как на иголках, раздумывая о том, что же в итоге решит сам Чимин. Солдат может легко махнуть рукой на младшего и отдать себя на растерзание, как и был настроен до сегодняшнего дня. Когда еда постепенно исчезает, мужчины вспоминают о домашнем вине и наливают его в найденные кружки. Солнце уже село, прячась за горами, а небо с каждым мгновением становится все темнее и темнее. Сокджин, достав сигарету, закуривает в тишине, тоже наблюдая за природой вокруг. Даже не верится, что совсем недалеко находится громадный город, что мир тонет в адском кошмаре, а люди хуже животных. Хотя все это было актуально задолго до эпидемии.

Юнги, сидя сбоку от Чона, кормит печеным картофелем кошку, а Намджун с Минсоком с какой-то тоской смотрят на дом. Чонгук почти уверен, что они вспоминают свою ферму и то время, когда их отряд был больше. Наконец-то Чимин доедает, ставя пустую тарелку в общую стопку, а Сокджин докуривает и, поднимаясь, тушит сигарету о ближайший валун. До Чона долетает ягодный шлейф сигаретного дыма, когда ученый наклоняется к солдату и зовет того на разговор в дом. И вот эти двое скрываются внутри, а Чонгук прирастает телом к лавочке, зная, что ему тоже сегодня предстоит нелегкая, но невероятно важная беседа.

На улице становится совсем темно, когда братья Ким уходят отдыхать, а за ними спешит Мин с Мири на руках, ласково уговаривая кошку не капризничать. Прохладный ветерок пробирается под кожу, охлаждая сердце и разум, а алкоголь не дает телу окончательно замерзнуть. Чонгук, который залюбовался природой вокруг, не замечает, что остается с самой малоприятной ему из всех личностью, но, заметив Инсу, пьющего вино как воду и не пьянеющего, не торопится сбежать.

— Мне кажется, я с вами задержался, — заводит разговор командир Чо, ошеломляя этим и себя, и Чонгука, но продолжает, почему-то доверяя свои мысли младшему, решившему не закрывать уши. — Я раздумываю направиться на военную базу неподалеку. Там пригожусь по своему прямому назначению. Постараюсь сохранить жизни людей, которые того достойны.

Чон, запрокидывая кружку, намеренно делает долгий и медленный глоток напитка. Алкоголь теплом льется по горлу, даря ощущение беспечности и капельку решимости.

— Ты знаешь слишком много, чтобы мы тебя отпустили просто так, — выносит вердикт парень, так и не повернувшись к собеседнику. Они намеренно избегают прямого взгляда в глаза, потому что тогда разговор станет слишком реальным и смущающим.

— Ты же прекрасно понимаешь, что я не буду охотиться за ним, — стальной голос дает еле заметную слабину, будто покрываясь ржавчиной, но Чонгук игнорирует ее, потому что может понять, как никто другой.

— Почему я должен тебе верить? — его же тон необычайно груб и напорист.

— Заставляешь говорить меня это вслух, — шипит Инсу, ставя на стол пустую кружку, и Чон решает, что тот собирается развернуться и уйти, закончив разговор. Но полковник удивляет его своей искренностью, всплывшей на поверхность винного моря чужой души. — Он был мне дорог, по-своему и своеобразно, но дорог. Напарников не подставляют и не предают, как бы там ни было.

Да, Инсу прав. Чонгук не уверен, кто с ним говорит: военный, сумасшедший, влюбленный или же жестокий человек? Может быть, все вместе, но этот мужчина отступил, он давно принял это решение, несмотря на явную и больную привязанность к Чимину. И осознание этого отодвигает ревность и раздражение на задворки, вызывая кратковременное уважение к собеседнику.

Чон молчит, потому что его мысли улетели в другом направлении, к тем горам, что стали тенью на фоне неба. Стрекот сверчков нарастает, выстраивая целый многоголосый хор, и парень вдыхает весенний воздух, вдруг ощущая невероятную легкость от того, что впереди его ждет неизвестность.

— У меня есть идея получше твоей, — если бы Чонгуку кто-то сказал, что он будет предлагать Инсу остаться с отрядом, а не свалить в противоположном ему направлении, он бы без раздумий утроил бы потасовку. Но вот мы здесь, на заднем дворике в отдаленной деревне, а Чон озвучивает свою идею внимательно слушающему его полковнику. Во всем точно виновато вино, хотя опьянение даже не чувствуется. — Лучше останься с Намджуном и Сокджином. Им нужна будет защита.

— От кого? — пришла очередь недоумевать Инсу.

— Так я тебе все и рассказал, — а Чонгука — потешаться над ним и тихонько посмеиваться.

— Неужели ты мне доверяешь, придурок? — с негодованием восклицает командир, яростно ударяя кулаком по столу, отчего Чонгук наконец-то встречается с его глазами и вспоминает, с кем говорит. Их диалог находится за гранью реальности, словно фантазия от выпитого, но младший не может отступить так просто.

— Еще чего, доверять тебе? — нарочито резко спрашивает Чонгук, поднимаясь со стула так, что тот чуть не отлетает назад, и в широком жесте размахивает руками. — Просто я больше здесь никого подходящего на роль опытного бойца не вижу.

Пространство заполняет громким раскатистым смехом Инсу, а Чону кажется, что даже горы содрогаются. Мужчина оказывается рядом и кладет здоровую руку на плечо парня, похлопывая по нему, пытаясь вбить в землю как гвоздь. Но Чонгук не пугается и не раздражается от происходящего.

— Вот бы набить тебе морду, мелкий паршивец, чтобы поставить на место, но я чертовски устал, — Инсу отпускает младшего, отходя на шаг назад, и сосредотачивается на красоте природы.

— Не волнуйся. У нас всегда есть завтра, — с придыханием говорит Чонгук, запрокидывая голову к небу, чтобы увидеть над собой до безумия яркие звезды, которые после апокалипсиса зажглись с новой силой. Полковник повторяет это действие за ним, и они замирают на несколько секунд, такие маленькие люди под большим небом, которое таит в себе бесконечность. И эти мужчины, того не ведая, в момент умиротворения думают об одном и том же.

Инсу отступает еще, медленно уходя в дом, чтобы вырубиться на первой попавшейся горизонтальной поверхности. И Чон хочет последовать за ним, но следующая фраза полковника заставляет его простоять на улице в одиночестве еще целых пять минут.

— Береги его, ладно? — эти слова кажутся ожившим призраком. Чонгук резко поворачивается, но Инсу уже скрылся за дверью, а младший не может шелохнуться.

Он уже это слышал. У него руки были перепачканы кровью, а на них умирал его наставник. Чон тогда горячо ненавидел того, о ком были эти слова и не воспринял их всерьез, отбрасывая от себя как мяч, но они оказались бумерангом, возвратившимся к нему через другого человека.

И в этот раз Чонгук слышит их, будто впервые, голосом Канджуна, воспоминанием, сердцем, и отзывается на них. Потому что да... Он будет беречь Чимина, невзирая ни на что.

— Чонгук? — вдруг Пак выглядывает к младшему и раскрывает свои объятия, размораживая ту статую, в которую Чон превратился на пару минут. И парень без раздумий идет за солдатом в дом, чтобы укутать его собой и укутаться им.

— Ты говорил с Инсу? — интересуется Чимин, когда они зашли в отведенную им спальню и улеглись на футон.

— Немного. Обсуждали, кто кому морду бить будет, — отвечает Чон, вызывая приступ смеха у старшего. Сейчас говорить ему совершенно нестрашно: тревожность исчезла, проблемы стали незначительными, а вино придало смелость мыслям и свободу языку. Удобно уложившись, парень восстанавливает физический контакт с Паком, игнорируя жар тела, нарочно желая обжечься.

В доме стоит тишина. Только где-то бродит полковник, охраняя крепкий сон товарищей, но и он очень скоро уснет на диване в гостиной. Чон смотрит на темный потолок, впервые наслаждаясь ощущением внутренней пустоты, а не пугаясь его. Ему спокойно и легко не только из-за сытного ужина и выпитого алкоголя, но и из-за звездного неба, мурашек, бегущих по телу, Чимина рядом, шелеста деревьев и еще многих разных деталей, не имеющих смысла.

Говорить первым о новых подробностях в разработке лекарства Чонгук не спешит, как и старший, не потому что слова способны разрушить атмосферу, а потому что тишина дает больше ответов, чем способны слова. Например, равномерное дыхание Пака, его тихий смех, ласковый тон и мягкие руки — все это признаки не волнения и точно не паники. Чонгук чувствует в тишине покой и не может им не насладиться.

Неужели у Сокджина получилось достучаться до Чимина?

— Ты уже в курсе? — размыто спрашивает младший, вырисовывая вихри на ничем не защищенной коже руки Пака.

— Да, кто бы мог подумать? — по тону понять сложно, к какому решению склоняется старший: остаться и отдать свое тело на растерзание или же отступить, но, по крайней мере, от ласк он не отстраняется.

— И что ты думаешь? — забота и участливость в голосе Чона пробирают Чимина насквозь, поэтому тот без предупреждения аккуратно ложится на младшего, прижимаясь к нему всем телом и укладывая голову ему на грудь. Под биение дорогого сердца думать намного легче.

— Знаешь, мой отец был в курсе всего этого. Я нашел его имя в тех документах из архива. А еще он был знаком с Канджуном. Я не просто так попал в эту семью.

— Они все знали с самого начала, — шепчет Чонгук, вжатый в матрас чужим весом, и гладит лохматую макушку возлюбленного, перебирая пальцами отросшие волосы. Чимин поднимает голову и вглядывается в лицо, накрытое ночной вуалью, пытаясь найти в нем ответы.

— Могу ли я отступить? Проявить слабость? Ведь все умершие на моей совести, потому что я — начало, — его голос пропитан смятением и потерянностью, ведь Чимин учил себя всю жизнь совершенно другому — мощной силе. И даже просто говорить вслух что-то настолько безвольное ему физически тяжело.

Чонгук читает это между строк, вновь ныряя рукой в волосы и успокаивающе поглаживая голову, укладывающуюся обратно на его быстро вздымающуюся грудь. Младшему не надо долго обдумывать то, что давно известно, поэтому он тихо, но твердо рассказывает о важном самому ценному человеку:

— Ты никогда не был слабым. И сейчас оказаться в тени — это не слабость, а сила. Выбрать себя — это сила. Ты сильнее всех людей, тварей и мутантов, но ты также сильнее своих детских травм, страхов и мыслей. Выбери себя, хоть раз в этой жизни. Поверь в себя.

Вновь тишина окутывает двух людей, крепко прижатых друг к другу, переплетенных где-то глубоко внутри нержавеющими цепями. Чимин молча, но громко размышляет, а Чонгук вдыхает его запах, наслаждаясь этим моментом и надеясь, что его не оставят. Он ведь что-то да значит для этого напористого солдата.

— Ты так думаешь? — наконец-то говорит старший, протяжно зевая и расслабляясь.

— Конечно, — Чон ощущает, как жар чужого тела охватывает его, но он ни за что не сбросит с себя этот пожар. Лучше сгореть заживо, обливаясь потом, чем разлучиться с его именным огоньком.

Где-то там, далеко за окном, остаются все зараженные, лекарства, эпидемии и катастрофы, но в комнате только они — двое, превратившиеся в одно целое. Разорвешь — и мир сузится до одной точки, а после разлетится на части. Кажется, еще немного, и они оба уснут, поддавшись убаюкивающей атмосфере, но Чон все еще играет с чужими волосами, а Пак слушает его ускоренное сердцебиение.

— Чонгук, ты тот, кто показал мне, что такое чувствовать и многое другое. Мне сложно сформулировать то, что творится в моей душе, но я попытаюсь, — откровенно и еле слышно говорит старший, посылая разряды тока по нервной системе обоих, потому что каждое слово заряжено тысячами вольт. Расслабленные тела трепещут от происходящего, благоговея перед мощным оружием, неожиданно оказавшимся в их руках, а именно — перед любовью.

Это ведь она говорит с нами по ночам? Поет стуком сердца и толкает на бездумные поступки? Это она заставляет преодолевать непреодолимое и меняет человека одним своим дыханием?

Подсознания этих двоих уже давно распознали то неведомое, страшное и манящие орудие, а вот до мужчин доходит слишком долго. Чонгук не верил до конца, утопая в яркой влюбленности, а Чимин видел в происходящем страх и слабость, но теперь правда открылась перед ними, ошеломляя своей силой и оглушая. Сказать откровенно, глядя прямо в глаза — это не про них.

— Если посмотреть назад, я совершал ошибку за ошибкой, постоянно, — говорит Чимин, сжимая в кулаках чужую футболку и прикрывая глаза. Равномерное дыхание и стук сердца его успокаивают, выуживая на свет те самые искренние слова. — И в рамках этого анализа моей жизни я понял, что ты — один из немногих правильных и хороших выборов.

Чон замирает, боясь шевелиться, словно старший может раствориться, оставшись далекой несбыточной мечтой. Его глаза вдруг наполняются влагой, а горло першит, но парень и виду не подает, что что-то не так. Его грудная клетка болит, норовя разорваться на части, но не от веса любимого, а от распирающих эмоций, которых слишком много. Он не выдержит, если потеряет...

Старший же не замечает резких изменений в состоянии Чонгука, проступившие отчаяние и слезы скрываются от него за пеленой сонливости и теплоты. А Чон глотает влагу, стараясь забыть и забыться, глядя на черный потолок.

— Чимин, пожалуйста, останься со мной, — младший эгоистично просит шепотом и обнимает крепче податливое тело, зная, что возлюбленный его не услышит, провалившись в глубокий сон. Но это неважно, потому что чужое тепло успокаивает всколыхнувшуюся бурю, и Чонгук засыпает с мольбой на губах и мокрыми дорожками слез на висках, чувствуя себя человеком, имеющим все на свете и отчаянно опасавшимся это потерять.

***

Чон просыпается с небывалым ощущением легкости как внутри, так и снаружи. В первые секунды парень чувствует покой, тишину раннего утра, теплоту света и прохладу постели, а в последующие понимает — его не обжигает своим теплом Чимин, не оставляет свое дыхание на его коже и не наблюдает за ним с любопытством. Весь оставшийся сон исчезает в мгновение ока — в комнате пусто.

Чонгук лежит в одиночестве на футоне, отбросив далеко в сторону покрывало, и ошарашенно вертит головой, не замечая ни армейских сапог, ни черной куртки. Верная догадка пулей простреливает голову навылет, отчего немного приподнявшийся на локтях парень падает обратно на пол, глухо ударяясь затылком, недовольно мычит и прикрывает лицо ладонями.

Чимин сбежал. Вот так просто взял и ушел без лишних объяснений, что вполне в его духе. Не зря Чон боялся именно реакции старшего, которую невозможно предугадать. Ведь теперь он имеет большое прекрасное «ничего»!

Паника подкатывает к горлу, вырываясь наружу хриплым рычанием, пока влага наполняет смотрящие в черноту век глаза. Проступившая обида от того, что Чонгука вот так нагло и необдуманно бросили, оказывается слишком сильной, чтобы сдержать ее в себе. Парень начинает прерывисто дышать, рывком поднимаясь и взглядом ища верхнюю одежду. Он не знает, куда собирается пойти, будет ли догонять Чимина, чтобы образумить или сбежать вместе с ним, но это не имеет ни малейшего значения. Чону нужен воздух, которого в доме становится невыносимо мало.

Вылетая из комнаты, парень внимательно и быстро проверяет каждый угол, лелея хрупкую надежду, что солдат никуда не уходил. Но все рушится, дыхание срывается, а мир уходит из-под ног, когда Чонгук оказывается на пустой улице ни с чем. Он и сам не заметил, как начал задыхаться, поэтому, уперевшись руками в бедра, парень смотрит то в одну сторону, то в другую, раздумывая, куда мог податься солдат. Его не смущают ни отсутствие какого-либо оружия в руках, рюкзака с минимумом припасов за спиной и обеспокоенные взоры товарищей, потому что все теряет смысл.

Ему надо собраться и мыслить, как Пак. Глаза блуждают по незнакомой местности, но ничего не видят. Кто-то зовет его вернуться в дом, но Чон отмахивается от этого человека, продолжая рассматривать деревню.

Как вдруг его взгляд цепляется за массивное и высокое дерево дзельква, растущее в центре поселка и считавшееся его защитником. Этого природного стража можно увидеть с любой точки поселка, потому что дерево, которому более 350 лет, имеет массивную и раскидистую крону. Это не просто растение, это маяк спокойствия и мира.

«Все хотел спросить, что тебя заинтересовало в окне? Ты так внимательно смотрел на улицу утром».«Просто красивое камфорное дерево».«Возле моего окна росло большущее дерево, и я считал его своим другом». «Я хотел бы быть птицей и свить гнездо на дереве».

Ошибки быть не может, у Чона сверкают искры из-под пят, а ветер свистит в ушах. Он не думает, только бежит, зная, что обязательно обнаружит пропажу. Его сердце звонко ведет обратный отсчет, потому что если Пак не найдется, то этого глупому влюбленному органу не выжить.

Крепкий ствол с корой темно-серого оттенка покрыт глубокими бороздами, свидетельствующими о его почтенном возрасте. А еще он закрывает обзор, заставляя замедлиться и обойти дерево.

Две мужские фигуры сидят в тени зеленого густого навеса, прячась от вставшего солнца, и о чем-то увлеченно беседуют. Как только Чон замечает их, они замечают и его, потому что один из них определенно профессиональный солдат со сверхчеловеческим слухом.

Чимин услышал, как младший бежит к нему, как напряжено его тело, как гулко колотится сердце, с момента как тот вышел из дома. Но он не пошел ему навстречу, а лишь ждал, удобно сидя на выступающих у земли мощных корнях, ухмыляясь и щурясь то ли от солнечного света, то ли от удовольствия.

— Что, испугался? — игриво спрашивает он, показывая язык мгновенно застывшему младшему. Все переживания вмиг растворяются, не перерастая в злость, Чон, игнорируя вопрос, чувствует облегчение, а еще немного свою наивность. Он — такой дурак, не разобравшийся толком в деталях, проигнорировавший товарищей и бездумно ломанувшийся следом, лишь бы нагнать Чимина.

Наверное, это потому, что Пак всегда был для него похож на уходящий теплый закат, ускользающий из-под пальцев нагретый песок или же на сильное быстрое течение, которое способно удушить.

Двум влюбленным мешает присутствие третьего — Мина, который тоже ошарашен происходящим, оказавшись лишь маленькой марионеткой в играх этих двоих. Прежде чем кто-то из застигнутых врасплох мужчин успевает сделать первый шаг, Чимин берет инициативу в свои руки и резво встает, оставляя растерянного собеседника. Он оказывается возле младшего за секунду и ладонью успокаивающе проводит по его щеке вниз, соскальзывая со скулы на шею и останавливаясь на бешено пульсирующих под пальцами сосудах.

— Вам следует поговорить без посторонних, — наклонившись как можно ближе, говорит Чимин, чтобы его услышал лишь Чонгук, а после отстраняется, обращаясь уже во весь голос. — Не правда ли чудесное дерево? Удивительно, сколько оно видело за свою жизнь.

— Ты иногда даже меня удивляешь, — бессильно опуская руки, шепчет Чон, окончательно осознавая, в чем заключался коварный план солдата. И между прочим, младший действительно нуждается в беседе с Юнги. Пак, полностью довольный собой, поднимается на носочки и отрывает несколько овальных ярких листьев, а после подносит их к губам, мягко целуя, словно извиняясь.

— На память, — кратко объясняет старший, разворачиваясь в сторону домика, где они остановились, и уходит вприпрыжку без всяких угрызений совести.

Чонгук медленно присаживается недалеко от Мина, который ковыряется веткой в земле и не обращает внимание на младшего, погрязнув в малоприятных мыслях. Стресс, вызванный утренним испугом, внезапно высосал всю смелость и слова из младшего, который только смотрит на простирающуюся перед ним улицу.

— Здесь хорошее место. Говорят, экскурсии были отличные, — поэтому разговор начинает именно Юнги, рассматривая хорошо сохранившиеся традиционные домики, облицованные глиной, с их изогнутыми крышами, покрытыми черной черепицей.

— Да, но теперь такое чувство, что мы не только сражаемся с зараженными, но и перенеслись на машине времени в прошлый век, — Чонгук делает неудачную попытку пошутить, слегка нервничая по неизвестным ему причинам.

— Есть такое, — а Мин искренне посмеивается над сказанным, продолжая рисовать какую-то небылицу.

— Что это? — спрашивает Чон, не выдержав, и подсаживается поближе, пытаясь разглядеть нарисованное существо, которое точно имеет голову, крылья и лапы.

— Дракон, — Юнги опускает голову еще ниже, скрывая за прядями потемневшее выражение лица. Чонгук не знает всех нюансов, но печальная нота в чужом голосе режет слух, направляя мысли на верный путь.

— Думаешь о Хосоке?

— Да, до сих пор не могу понять, почему он сделал такой выбор, — Мин замирает, всматриваясь в конец улицы, будто дожидаясь увидеть там того, о ком идет речь. Но там пусто, Хосок не вернулся к ним и, даже если бы хотел, не смог бы.

— У каждого из нас есть какие-то тайные желания, которые порой сильнее нас самих, — Чонгук вспоминает ту кровавую и роковую сцену, когда приемный отец, ни секунды не колеблясь, лишил жизни своего сына.

— То есть он мечтает о всеобщем признании? — Юнги хмурится, недовольно и даже обиженно поджимая губы. Он роняет тонкий сук, складывая руки перед собой и рассматривая листву над головой.

— Возможно, все немного сложнее, и он... Он не понимает до конца, что нужно ему, — в последний миг исправляется Чон, чуть было не сказав о Хосоке в прошедшем времени, но Мин не обратил внимание на небольшую заминку, внимательно слушая. — Может быть, он нуждается в одобрении не всех подряд, а отчима.

— Скорее всего. Но я не хочу больше об этом думать. Слишком больно, — сдавленно говорит мужчина, болезненно сжимая глаза до разноцветных пятен, словно желая вывести воспоминания ярким солнцем и беспросветной тьмой.

— Почему ты остался с нами, а не пошел искать его? — интересуется Чонгук, который поступил бы с точностью наоборот, бросив всех товарищей и принципы на произвол судьбы.

— Потому что тогда я бы предал себя, — с досадой произносит Юнги ту мысль, на которой держится его состояние последние сутки. Он пытается себя ею успокоить и удержать. Знает, что если он устремится вслед за Хосоком, то ничего хорошего из этого не выйдет: возлюбленный превратился в чужого ему человека, да и Мин стал другим.

— Логично, — Чонгук замирает, как вдруг на крону дерева налетает сильный ветер, вызывая громкий, но приятный шум листвы, щекочущий и успокаивающий нервы. На самом деле, парень хочет так много сказать, но не может. Его рот зашит прошлым и будущим. Мин тоже внимательно слушает голос воздуха, ощущая, как в душе стихает нестерпимая буря. Будто кто-то гладит его по волосам и говорит еле слышно: «Тише, тише, тише, это пройдет, ты все сделал верно».

— Знаешь, я считаю себя плохим человеком, — тишина внутри позволяет откровенности выглянуть на поверхность, разоблачая себя. Юнги не знает, что ведет его сквозь туман раздумий, но ему так хочется поделиться с кем-то терзающими его годами мыслями. — Всегда, сколько себя помню, мне чего-то не доставало, чтобы стать хорошим. А потом я оказался виновником жуткой аварии, в которой погибли люди. Выжил только один пацан. Не могу простить себе до сих пор ни это ДТП, ни свою жизнь после. Сколько всего утеряно, сколько всего загублено...

— Давно это было? — Чонгук делает вид, что не знает, а сам пытается скрыть дрожащие руки за спиной и проглотить вставший в горле ком. В его душе смятение, потому что да — это одна из тех тем, ради которой Чимин заманил его сюда наглым образом. Потому что нужно отпустить.

— Пару лет назад. Я молюсь, чтобы у паренька хорошо все сложилось за эти годы. Надеюсь, что он смог жить полноценно и переживет эту эпидемию, — Мин не замечает никаких странностей ни в голосе, ни в поведении собеседника и продолжает говорить, вскрывая чужие загноившиеся раны.

Те кровят пуще прежнего, но Чонгук не пытается их прикрыть, разрешая боли проходить через его тело и не оставлять после себя ни злости, ни желания мести. Боль уходит бесследно, покидая осиротевшего парня с осознанием, что все давно в прошлом. Неужели у него получится отпустить случившееся? Принять и жить с этим? Он ничто из этого не сделал до сих пор.

Он смотрит на сгорбленную фигуру Мина — заложника той же ситуации, но человека по другую сторону баррикады — и понимает, что не желает ему зла, а скорее наоборот, хочет оградить от невыносимого стресса. Еще немного, и Юнги может бесповоротно сломаться, а это не лечится никакими препаратами.

Чону не хочется глумиться или кидать обиду, как грязную тряпку в лицо. Он вдруг понимает, как горько и легко жить с осознанием и принятием. Да, неизбежно. Да, без иллюзий. Но и без злобы на мир и людей. Родные пришли попрощаться с Чонгуком через Юнги. Прошлое, увы, никак не вернуть. Жизнь нельзя предугадать, она не следует за расписанным планом, не имеет сценария и не слушается твоих указаний. Она преподносит сюрпризы, иногда приятные, а иногда нет. И нужно уметь жить со знанием, что все в твоих руках, но ты не всемогущ...

Сейчас перед Чонгуком прямое доказательство того, каким несчастным человека может сделать одна ошибка. И парень не собирается все усугублять, разворачивать драму и обвинять и без того страдающего. Он собирается сделать кое-что необычное и неожиданное, даже для самого себя.

— Уверен, он смог жить, — Чонгук прощает Мина, искренне и по-настоящему отпускает обиду на него, зная, что будущее подарит им неизвестность, к которой надо быть готовым. А прошлое лучше оставить там, далеко позади.

Юнги поворачивает голову к собеседнику и ловит его внимательный взор, вглядываясь и пытаясь найти там ответы. На миг мужчине кажется, что Чон что-то знает. Он напряженно думает, пытаясь угадать, но теряет еле ощутимую нить, которая ускользает от него. Поэтому Юнги расслабляется, зачесывая волосы назад, и громко вздыхает, ощущая тягость душевных терзаний.

— Спасибо, Чонгук. Ты хороший парень, — благодарность к этому парню переполняет Мина, который уже решил, что ему не с кем будет даже поговорить.

— Ты тоже должен научиться жить, — вдруг выдает младший, попадая прямо в цель своими словами, словно стрелой, отчего Юнги вновь отворачивается, чтобы скрыть слишком явную гримасу боли.

— Не уверен, что смогу. У меня никого нет, — последние слова еле разобрать сквозь хрип и горечь, которые они несут в себе. Мину стыдно, но он не боится признать правду. Теперь он ждет чего угодно: смеха, слез или упрека. А Чонгук все молчит, думая о чем-то и подбирая с земли опавший от сильного ветра лист.

— Тебя для этого достаточно. Я сам это недавно понял, — тихий, но четкий и уверенный голос младшего доносится до Юнги, заставая его вновь посмотреть на парня, сидевшего рядом, взглянуть в его большие глаза и увидеть там искренность и поддержку, которой так не хватало. — Думал, что для того, чтобы жить, нужен другой человек, но нет. Себя вполне достаточно. А еще у тебя есть кошка, так что не преуменьшай.

Слова знакомы, но звучат совершенно по-иному. Мин пробует их на вкус, прокручивает в голове и видит их перед собой так же четко, как небо и листья. И что-то в нем щелкает — понимание.

— Ты прав. Я понял, что Хосок ушел навсегда еще до того, как ты сказал. Знаешь как? Он переложил весь оставшийся корм ко мне в рюкзак, пока я был в отключке. Он подорвал последний мост, соединяющий нас, — Юнги говорит с явной болью в сердце, жестко растирая кулаком грудную клетку. Еще одно упоминание об этом человеке, и он упадет от особенно сильного спазма, испытывая острую сердечную недостаточность. Но организм способен пережить гораздо больше, чем мы думаем. Вот и Мин удивляется, ощущая, что он сможет справиться с душевными тревогами, что это не конец для него, что мир не рухнул в одночасье. Разговор с Чонгуком вдруг приносит ему освобождение и дарит необходимое утешение.

— Спасибо тебе еще раз, — не в силах выразить глубину своей признательности произносит Юнги, надеясь передать весь спектр эмоций. Ему бы хотелось обнять этого парня или хотя бы пожать ему руку, но что-то останавливает его. Собеседники смотрят друг на друга долго, словно стараясь сказать еще очень многое, но не решаясь.

— Пора возвращаться, — Чонгук поднимается, оглядываясь вокруг, проверяя, нет ли поблизости угрозы. — Мне не верится, что сегодня не надо ни от кого убегать.

— Молчи, пожалуйста. Я боюсь сглазить, — Мин машет ему, говоря, чтобы тот уходил и не беспокоился о нем. — Я еще посижу. Чимин сказал, что покажет место, где безопасно и можно отдохнуть, а я не поверил. Но здесь и правда спокойно.

Младший колеблется немного, но желание увидеть Чимина намного сильнее его, поэтому он, согласившись, быстро прощается и возвращается в оккупированный их отрядом дом.

Мин смотрит ему вслед, думая обо всем подряд: школа, рисунки, кошка, квартира, семья, авария, чувство вины, эпидемия, смерть родителей, предательство Хосока. Жизнь стала апокалипсисом уже давно, поэтому появление зараженных особой роли не сыграло. Юнги всегда был из тех людей, которые много думают и мало делают, живут размеренно и решаются долго. Раньше ему казалось это правильным, но существование без четко обозначенной цели привело его в никуда.

И несмотря на мнимое умиротворение и веру в лучшее, которые посеял в его душе Чон, Мину все равно чертовски страшно. Он до ужаса боится одиночества, и дело тут не в том, что он сам не справится с монстрами в своей голове. О нет, он постарается. Просто человеку всегда нужен человек — тепло, понимание, разговоры. Необязательно любовь в романтическом понимании. Даже короткий диалог с Чоном сделал, казалось бы, невозможное.

Но что ждет Юнги дальше? Какова его судьба? Даже думать об этом страшно, мысли пугаются и разбегаются, не желая идти по выбранному пути. И Юнги устало прикрывает лицо ладонями, как вдруг слышит приближающиеся шаги.

— Что ты здесь делаешь? — мужчина не успевает должным образом даже испугаться, потому что заметил приближение Сокджина, только когда он остановился напротив него. Какая беспечность. Мин тихо чертыхается, вспомнив, что не взял пистолет, так как изначально гулял с Чимином, который является оружием во плоти. Так что если бы ученый Ким оказался зараженным, то Юнги уже давно распрощался с жизнью.

— Когда увидел возвращающегося Чона, решил пройтись. Не оставлять же тебя здесь одного, — важно сообщает Сокджин, разглядывая с пренебрежением корни, не желая на них садиться, и ловит недоверчивый взор Юнги. — Ладно, заодно решил устроить себе небольшую экскурсию. Не каждый день мне удается побывать в таких замечательных местах. Это же прекрасная возможность погрузиться в культуру. Хочешь и тебе что-то расскажу?

— Ну давай, — по инерции соглашается Мин, опешив от такой резкой смены темы.

Апатия, кажется, на дух не переносит ученого, потому что, как только тот заговорил, сразу позорно сбежала. А Сокджин всеми способами решает увлечь слушателя рассказом, вставая перед ним и наглядно показывая на старинные здания позади.

— Например, деревня известна своими старыми глинобитными и каменными стенами, зарегистрированными как культурное наследие национального значения, которые создают уникальную атмосферу и отражают корейское архитектурное мастерство XVII века. ​А еще здесь сохранилось около 20 традиционных домов, ханоков периода Чосон, многие из которых были восстановлены. Поистине уникальное место в современной Корее.

— Думаю, я уловил суть, — со смешком отвечает Мин, чувствуя себя намного лучше.

— Дай угадаю, на школьных экскурсиях ты всегда плелся со своими дружками в конце класса и ничего не слушал? — Сокджин подлавливает мужчину с поличным, а тот даже не спорит, поддаваясь давним воспоминаниям.

— Да, с Хосоком и Намджуном, — щемящая улыбка украшает его лицо втайне от хозяина, который слишком явно представил былые дни.

— Точно. По поводу Намджуна... — спохватившись, резче говорит Сокджин, будто что-то вспомнив.

— Что-то не так? Ему хуже? — мигом встревожившись, переспрашивает мужчина, готовый сорваться обратно в дом.

— Да не волнуйся ты так. У меня к тебе предложение, — расслабленно и лукаво произносит ученый, меряя шагами пространство перед собеседником и останавливаясь прямо напротив него. — Юнги, ты бы не хотел пойти с нами? Участвовать в разработке лекарства, косвенно, конечно? Механик и водитель всегда нужен. Тем более, я привязался к твоей кошке.

Предложение ошарашивает и приятно удивляет Мина, у которого брови ползут на лоб, а рот широко открывается. Он и предположить не мог, что кому-то нужен.

— Конечно, хен. Я буду только рад, — прерывисто спешит он ответить, будто Сокджин, осознав глупость произнесенных слов, способен передумать.

— Вот и славно, а теперь нам и правда пора возвращаться.

Кажется, Юнги поспешил с огорчениями, и впереди его ждет совсем не одиночество, а очень интересный опыт. Внутри всколыхнулось давно забытое, но такое сильное желание помогать людям, которое всегда было с ним. Мечтать работать соцработником, помогать малообеспеченным семьям, приютам может далеко не каждый, а только тот, у кого в сердце размером со Вселенную. И сейчас эти мечты пробуждаются от долгого сна, напоминая Мину, кем он хотел стать с самого рождения и может стать до сих пор. Помочь выжившим, а не сидеть на обочине — это ли не реализация его мечты, не то, к чему его всегда тянуло? Кажется, когда душа поет от предвкушения, это называется призванием...

Юнги ощущает это впервые за долгое время и вдруг чувствует себя живым. У него еще много всего впереди.

***

Намджун узнал о себе всю правду одним из последних. Внимательно выслушав ученого, мужчина, кивая, не промолвил ни слова, а после вышел на задний двор и сел на ступеньку.

Голова гудела от большого потока полученной информации и резкой смены траектории судьбы. Ким старший, нахмурившись, раздумывал о будущем, разглядывая начинающийся за каменным ограждением лес, который, подобно скатерти, раскинулся на горах. Этот вид успокаивал, давая возможность лучше переносить трудности. Здесь даже дышалось легче.

Раны на теле давно затянулись, чего не скажешь о ранах в душе, но речь Сокджина каким-то неизвестным образом подействовала на них целебно. Намджун этим и занимался — пытался уловить закономерность, истину, которая сняла нестерпимую боль, но осталась сокрыта для сознания.

Как мужчина воспринял новость о своей приобретенной исключительности? Он затруднялся ответить, хотя туман, окутывавший его разум, давно отступил. Намджун мыслями бродил где-то в прошлом: на ферме проверял силки, рубил дрова, читал книги и играл с собаками. В другие места ему возвращаться не хотелось.

Наверное, на осознание наличия иммунитета и новых возможностей потребуется какое-то время, потому что, как ни старайся, мысли все равно улетали в другом направлении.

Кажется, что это не о Намджуне говорил ученый, что все происходило уже давным-давно с кем-то другим, но не с Кимом. А назад его тянул невидимый трос незавершенных дел. Возможно, чтобы принять новые обстоятельства, сначала нужно было закрыть гештальты, которые удерживали в прошлом.

Послышались шаги, и рядом легонько на каменную ступеньку присел Минсок. Хорошо, хоть ему ничего не надо было объяснять, потому что тот прекрасно слышал разговор ученого и брата, сидя чуть дальше и следя за происходящим.

Подросток вертел в руках что-то яркое, специально привлекая внимание старшего брата. И Намджун, забыв о прекрасном виде и тягостных размышлениях, потянулся взглядом к красному лоскуту ткани и тотчас узнал в нем женскую заколку — бордовый бант.

— Держи, еле отмыл от твоей крови, — сообщил Минсок и положил украшение в подрагивающую ладонь мужчины, словно нежный цветок. И правда, если приглядеться, можно было увидеть еле заметные очертания пятен. Кровь плотно впиталась в ткань, не желая ее оставлять.

— Спасибо, — прочистив горло, кратко поблагодарил Намджун брата, не зная, как правильнее выразить весь спектр эмоций, разрывающих его грудную клетку. А юноша лишь неловко отвел взгляд, почему-то дерзить совершенно не хотелось. Место для откровенных разговоров все-таки имело значение.

Ким старший долго смотрел на бесполезную для мира, но бесценную для него вещицу в руке и кое-что вспомнил.

— Подожди меня здесь, — бросил он, уходя в дом, чтобы вернуться меньше чем через минуту. Минсок даже не успел предположить, что же затеял брат, как тот вновь опустился рядом и протянул руку младшему.

На юную ладонь упала идентичная заколка, но чистая, бархатная и яркая. Вспомнив о наличии еще одного украшения, Намджун нашел его в своем рюкзаке. Девушка очень любила их... Заколки или братьев — решать вам.

Они молча сжимали в руках крупицы прошлого, связывающего их с одним и тем же человеком. Минсок старался сдержать непрошеные слезы, а Намджун думал о том, что наконец-то понимает, что ему нужно делать. Лишние объяснения были ни к чему.

— Мы должны кое-что сделать, — с надрывом произнес мужчина и, не дожидаясь реакции брата, пошел прямо к небольшой калитке в ограждении, ведущей в сад. Минсок не отставал, оглядываясь по сторонам и не понимая, куда они так спешно идут.

Намджун быстро нашел тропу, которой пользовались люди, жившие здесь до эпидемии, чтобы совершать вылазки в дикую природу. Она-то и доведет их до лесной опушки.

— С ума сошел? А если там есть зараженные? — одной рукой подросток намертво вцепился в плечо брата, а другой сжал заколку. В его глазах нарастал гнев, а тело обретало силу, способную остановить взрослого мужчину, чудом избежавшего смерти. Намджун встретился с недовольным взором и бессильно опустил голову, смотря под ноги.

— Пойдем. Она же умерла в лесу, — его голос шелестел еле слышно, но вводил Минсока в глубокий ступор, а после подросток отпустил Кима старшего и последовал за ним, больше не противясь. Потому что они тоже шли в лес.

Это так безрассудно: они вышли из сада и пересекли небольшое поле, невспаханное и заросшее сорняками в этом году. В памяти всплыл тот эпизод, когда они бежали наобум от угрозы, потеряв рассудок среди листвы деревьев. Теперь они двигались спокойно, считая каждый шаг, отбивающийся звонким ударом колокола в груди. Дойдя до деревьев на краю плотного зеленого покрывала, укрывшего горы, они остановились, заглядывая в лесную темноту.

Намджун думал о многом и ни о чем конкретном. Рассудок давно вернулся к нему, но призрачный лик Джиын не возвращался, и это раздражало и вводило в смятение. Намджун мог бы подумать, что кровь Чимина излечила не только физические, но и душевные раны... Но нет, на такое она способна не была. А желание увидеть хоть на секунду ту, которую не вернуть — губительно, разрушительно и опустошающе. Ведь если мольбы двух влюбленных и убитых горем мужчин будут услышаны и они каким-то неведомым образом вновь увидят девушку, покорившую их, то их кровоточащие раны станут намного глубже и никогда не затянутся.

Желание видеть и нет одновременно, невозможность выбрать между реальностью и желаемым — не это ли начало безумия?

Намджун опустился на колени, сделав наконец-то выбор. Он бережно положил бантик на молодую траву и начал руками грубо рыть рыхлую почву, ощущая боль под ногтями и под ребрами. Минсок принялся помогать ему, не обращая внимания на измазанные землей одежду и кожу. Когда небольшая яма устроила Кима старшего, тот остановился и стряхнул излишнюю грязь с рук.

Слова долго не шли на волю, во рту пересохло, а единственное, непослушное и нравственное, что мог сделать Намджун, — разрешить большим слезам чертить пути по его щекам. Без всхлипов, громких рыданий и стенаний. Он протер припорошенным пылью рукавом веки, а после взял выстиранный бантик со следами своей крови и бережно опустил на дно небольшой ямы. Минсок повторил это действие за ним, кладя рядом второе украшение и не отводя от него взгляда.

— Мы так и не попрощались с ней, не отпустили ее, пусть и давно оставили позади, даже не отдав ее тело огню, — мужчина прикрыл глаза, чтобы с точностью вспомнить любимое женское лицо. Оно было еще таким живым, лучезарным и четким, но совсем скоро детали начнут стираться, звук голоса стихать и исчезать во мгле воспоминаний. Намджун боялся этого момента, но и какая-то его часть ждала его.

— Ты хочешь, чтобы я говорил с пустотой? — сломлено вопросил подросток, не в силах даже закрыть глаза. Он боялся моргнуть, потерять из виду единственную связывающую с молодой учительницей вещь, которая подтверждала — Джиын существовала. Она действительно была в их жизни. Захотелось поддаться слабости, схватить бантики и убежать, пока старший брат не забрал их. Но Минсок только продолжал сидеть, упираясь руками в колени, чтобы не упасть.

— Хочу, чтобы мы смогли идти вперед, не оглядываясь. Хочу покоя для нее, — слова казались незнакомыми, чужеродными, но Намджун не останавливался, бросая влажную землю на заколки. Подросток принялся помогать засыпать бантики, низко опустив лицо, чтобы спрятать мокрые щеки.

Когда дело было завершено, мужчина сложил руки перед собой и вновь закрыл глаза, возвращая образ девушки и обращаясь к нему в простой, но искренней молитве. Он обращался к ней долго, ничего не произнося вслух и зная, что Минсок тоже молился. Слова лились из сердца бурным потоком: все, что Намджун не успел сказать, пожелать, сделать перемешивалось с мольбами и признаниями. Ким старший потерял счет времени, выворачивая душу перед той, которую больше не должен будет вспоминать.

Его конечности окоченели от неизменной позы, а душа продолжала пылать от горя утраты. И когда наконец внутри не осталось больше слов, только тишина, Намджун открыл глаза. И в этот момент сильный порыв ветра налетел на двух братьев, поднимаясь вверх к верхушкам деревьев и заставляя их шуметь голосами ушедших. Намджун вздрогнул от пронзившего его холода и ощущения прощания и поднялся на дрожащие ноги, разрешая подростку опереться на него.

Он, в последний раз взглянув на могилу двух заколок, отвернулся от леса и повел Минсока обратно к дому, боясь, что тот мог простудиться. Намджуну очень хотелось повернуться, его мысли подкидывали ему реалистичные фантазии, в которых любимая позади стоит в ожидании воссоединения, но он не обернулся ни разу, оставляя грань между жизнью и смертью четкой.

Они в тишине прошли через сад тем же путем и зашли в дом как ни в чем не бывало. И тогда мысли мужчины возвратились к загадке, которую он не мог разгадать с того самого момента, как Сокджин поведал об изменениях в его организме. Что же облегчило ему существование и толкнуло вперед? Ответ нашелся.

Намджун уже ничем не мог помочь Джиын, к сожалению. Но у него появился шанс помочь остальным невинным, которые висят на волоске от смерти. А это множество таких же беспомощных девушек, как Джиын, испуганных и безвольных мужчин, как он сам, беззащитных и брошенных детей, как Минсок. Они все были такими — потерянными, напуганными и не понимающими, как играть по новым правилам в этом апокалиптическом мире. И все они нуждались в помощи.

Не это ли был второй шанс искупить вину?

***

День выдался насыщенным повседневными делами, по которым успеваешь соскучиться в вечной суматохе. Чонгук наслаждался каждой минутой, перебирая инвентарь, складывая вещи, помогая с готовкой и наблюдая за другими. Он знал, что очень скоро должен будет оставить свой отряд, к которому успел прикипеть душой, но старался об этом не думать. Его не раздражал даже Инсу.

Чон без возражений выполнял все поручения Сокджина, складывал провизию, сортировал лекарства, следил за притихшим Чимином и остальными товарищами. Юнги, кажется, немного повеселел и был уже не таким тихим и угрюмым, решив найти уцелевшую машину поблизости и привести ее в пригодное состояние, чтобы покинуть деревню. Инсу его внимательно слушал и рассказывал о каких-то координатах, известных ему военных баз. Братья Ким ненадолго куда-то ушли, а когда вернулись, вовсю помогали с уборкой и сборами. Чонгук даже с Мири провел время, играя с ней найденной ленточкой, от чего та громко мурлыкала, носясь по дому. За подобными мелочами день незаметно пролетел для всего отряда, боявшегося лишний раз обсуждать планы, которые могут измениться в любой момент.

И вот после сытного ужина, пока большинство осталось на улице наблюдать за темнеющим небом и разглядывать, как все ярче сверкают звезды, Чонгук вернулся в дом. Причин для волнений у него не было, но все же он немного нервничал, когда опустился на пол рядом с Сокджином, который стащил домашнее вино и пил в одиночестве.

Чонгук отпил немного сладкого алкоголя, думая о том открытии, что они сделали, как о незначительной части того, что предстояло проделать. Ученый вздохнул, видимо, предаваясь подобным размышлениям. То, что Чон уйдет с Паком, они больше не обсуждали. А подробности ученому знать было необязательно. Тем более, Сокджин никогда не любил прощания, а если заведет разговор в эти дебри, то точно вскроет факт того, что он дорожит этим Чонгуком и не хочет терять такого умного помощника.

Поэтому они молча пили по очереди из сосуда. Из приоткрытого окна доносились звуки щебета птиц, стрекотания кузнечиков и природы, готовящейся к лету.

— Что ты собираешься делать дальше? — все же Чонгук первым не выдержал, выпуская волнение на волю.

— У меня есть знакомые, которые помогут. Так что мы не пропадем, — беспечно ответил ему Сокджин со слабой улыбкой, не желая даже думать о том, что их пути расходятся.

— Будешь бороться против всех в одиночку? — экспрессивно выпалил младший, а после прикусил язык, понимая, что спиртное развязало его. Но ученый не собирался потешаться над чрезмерной заботой, а лишь сделал еще глоток вина.

— А кто сказал, что я один? — со смешком произнес Сокджин и начал перечислять, загибая пальцы. — У меня есть механик, подросток, человек с иммунитетом, полковник, прекрасная кошка и еще парочка знакомых ученых, которые, надеюсь, живы. Вполне хорошие связи, способные обеспечить дальнейшую разработку лекарства.

— Весьма неплохо, — тревога и волнение за отряд мгновенно испарились, и Чонгук поддался легкости, исходящей от собеседника.

Сокджин выглядел непривычно с растрепанными волосами, без очков и в расслабленной позе, откинувшись на стену позади, но вместе с тем он оставался тем элегантным и умным человеком, который умеет разрешить любую ситуацию и увидеть исток всех проблем. Этот ученый определенно должен был стать прекрасным учителем и наставником.

Чон на мгновение увидел перед собой Канджуна с его твердым взглядом, резкой ухмылкой и требовательным тоном, но видение вмиг исчезло с еле заметным шлейфом боли, когда Сокджин случайно разлил вино, шипя под нос ругательства. Парень подумал о том, что еще одного учителя он потерять не хочет и каким-то образом нужно было сохранить связь друг с другом. Но как это сделать в мире без сотовой связи и интернета?

— Мы должны будем обязательно связываться, держать в курсе происходящего и обмениваться информацией, — Чон думал вслух, почесывая затылок и смотря на небо через окно.

— Лучше, чтобы я не знал, где вы будете, — настроение Сокджина вдруг стало хмурым. Тот старался не думать о скором расставании, но этот паренек будто специально только к этому и вел.

Вновь запало молчание: ученый пил вино, а Чонгук усиленно размышлял, думая о людях, которых не хочет потерять в хаосе, но с которыми надо разминуться. И вдруг вновь вспомнил доктора Ли, что-то быстро записывающего в своем блокноте в научном центре перед встречей с Сонмином.

— Давай условимся о своей системе знаков, — улыбаясь, предложил Чон, не скрывая восторга от найденного решения.

— Какой? — Сокджин же не утаил заинтересованность и поймал хитрый взгляд младшего.

— А Канджун уже нам подсказал способ.

— Шифр? — Это оказалось так просто и гениально, что ученый в какой-то момент начал корить себя в том, что не придумал это первым.

— Именно. Допустим, у нас будет место для передачи зашифрованных посланий, а ключ будет меняться каждый раз, — представил Чонгук, хмурясь и задумываясь обо всех нюансах и рисках. — Но вот как мы будем узнавать ключ?

— Это будут имена кого-то из нашего отряда, — забывая о выпивке, подхватил идею мужчина и принялся живо жестикулировать. — Будем оставлять вместе с посланием личную вещь, указывающую на одного из нас.

— Очень умно. Вряд ли кто-то сможет прочесть наши переписки, — Чонгук обрадовался, как ребенок, понимая, что это единственный выход сохранить связь с отрядом, пусть и редкую. — Что будет обозначать твое имя, очки или сигареты?

— Нет, я ни с первым, ни со вторым не расстанусь. Какие-то непригодные для использования пробирки, — пошутил Сокджин, откидывая волосы назад и укладываясь на тонкий футон, чтобы разгрузить ноющую поясницу. Чон повторил это за ним, смотря на потолок и чувствуя спокойствие.

— А у меня что будет?

— Пачка рамена — это слишком дорого в наше время, — фыркнул мужчина, получая легкий толчок в бок. — Какая-то медицинская утварь сойдет.

Следующие десять минут они обсуждали детали, надеясь сохранить их в памяти до утра. Выбрали большое дерево в центре деревни в роли места для передачи посланий раз в три месяца, договорились о точной дате и даже пару раз потренировались в написании шифров и их расшифровке, проверяя друг друга.

Истратив на это занятие последние силы, Чонгук спокойно лежал, прислушиваясь к голосам товарищей на улице, таким живым и свободным. В один момент ему показалось, что Сокджин уснул, но тот лишь плавал в чертогах разума, поддаваясь волнам размышлений, взбушевавшихся под влиянием алкоголя и обостренной честности.

— Слушай, Чонгук, что если ученые изменили историю человечества на биологическом уровне, и тогда появление этого «естественного» белка только первая ступень... — несмело сказал он, хотя его голос звучал громко, твердо и чисто, но оборвал фразу, боясь думать дальше. Эти мысли стали слишком тяжелы даже для такого умного человека, как он.

— Договаривай, хен, — но Чон требовательно настаивал, и у Сокджина появилось чувство, что правду из него вытрясут в любом случае. Поэтому он не сопротивлялся, поддаваясь вольной реке размышлений, упав в нее, как в пугающую бездну.

— Что если ошибка — это не зараженные, а мы? Что если зараженные и есть вакцина против человечества? Мы платим по счетам природе за все те ужасы, что творили не только сейчас, а тысячелетиями, — поделился размышлением Сокджин, пока тишина отвечала ему звоном. На Чона услышанное повлияло непостижимо сильно, заставляя задумываться о глубокой несправедливости и череде случайностей, что привели их к конечному пункту. — Люди никогда не были готовы владеть дарами этой планеты, развиваться и жить в мире. И мы падем от побочного эффекта того, что сами создали.

— А именно — новый вид нам на замену, — резюмировал Чонгук, ощущая странное смятение в голове и душе. Вдруг захотелось выбросить подобные мысли прочь в открытое окно и никогда больше не поднимать такие философские темы. Но другая его часть откликалась на сказанное и видела в нем черты правды.

— Жаль, что у Чимина не будет потомства, — прерывая тяжелые думы и выводя младшего из транса, невпопад подразнил Сокджин.

— Очень смешно, — недовольно пробормотал парень и ущипнул ученого в районе ребер в отместку за странные намеки.

— Терять такой потенциал — кощунство, — громко возмутившись, Сокджин заметил насупленное выражение лица собеседника и прыснул со смеху. — Ладно, ладно, ты не готов к этому разговору.

Чонгук сделал вид, что вообще не расслышал произнесенного, и постарался расслабить угрюмое лицо, смотря на небо в окне. Отсюда оно было не менее прекрасным и ярким, чем с улицы. Ученый Ким не возобновлял разговор, расслабляясь и незаметно все же проваливаясь в сон. Чон с непонятной тяжестью на душе перед неизвестным, ждущим его впереди, задал тревожный и кричащий вопрос, не замечая состояния собеседника:

— Что же нам теперь делать со всем этим? — но в ответ ему только что-то неразборчиво промычали. Парень посмотрел на уснувшего мужчину и, тихо поднявшись, направился к выходу, улыбаясь своим же словам. — Уходишь от ответа? Ладно, спокойной ночи.

Чуть позже, через энное количество часов, Чонгук найдет первый шифр, спрятанный между разлогих корней дерева, от ученого, который все же слышал душетрепещущий вопрос. А рядом будет лежать пустая пробирка. Парень станет на ходу разгадывать послание, ломая голову, карандаш и буквы, путаясь и начиная сначала. И в итоге, расплываясь в улыбке, разгадает последнее напутствие в дорогу человека, который всегда любил красивые жесты.

Шифр Сокджина: «Что нам делать? Все как всегда: бороться за место под солнцем».

Но это будет чуть позже, а пока что Чон, не ведая о будущем, прокрался в комнату, в которой провел прошлую ночь, и нашел Чимина, не ложившегося без младшего спать.

***

Чонгук, прикрыв дверь, любовался возлюбленным, который был обворожителен в лунном свете. Старший сидел спиной ко входу, устремив взгляд в окно в ожидании какого-то волшебства. Двигаться как одному, так и другому участнику заключительной мизансцены не хотелось. Чон смотрел бы на любимый силуэт часами напролет, не думая ни о чем конкретном. Опьяняющее чувство заполнило его грудную клетку. Знание, что Чимин остался рядом с ним, а не сбежал, пробудило нечто глубокое и неизведанное. Пак же был не в состоянии унять бурю из тревог и страхов, подгоняемую воплем совести.

— Хватит там стоять. Иди сюда, — ласково произнес солдат, давно услышавший шаги младшего. Чонгук расплылся в широкой улыбке и зажмурился от действия то ли вина, то ли Чимина на него. Эффект уж слишком был схож.

— Долго ждал? — он сел поблизости и набросил на чужие плечи покрывало, одолженное у ученого.

— Нет, только пришел с улицы. Инсу вспоминал истории со службы и здорово насмешил Юнги, ты бы видел, — с ощутимой ноткой грусти поведал старший, кладя голову на подставленное крепкое плечо.

— Даже представить трудно, — Чон сразу подметил озадаченное состояние Пака и уже перебирал в уме варианты, как выведать правду, при этом не задев и не расстроив еще больше. Но на этот раз, к удивлению, солдат не нуждался в уговорах.

Он плотнее укутался в тонкое одеяло, отстранился и сел с прямой напряженной спиной, собираясь с мыслями и силами. Хаос в его голове отразился мелкой дрожью, осевшей на кончиках пальцев, ресницах и губах. Даже в ночной темноте было заметно, как на его лице проносились эмоций табунами: брови то взлетали, то опускались, заламываясь от напряжения, подбородок подрагивал под тяжестью внутренней борьбы, а нижняя губа покрылась пылающими следами укусов. Но глаза его все же оставались сухими и ясными, глядящими куда-то далеко вперед или же, наоборот, назад. И это отрезвило Чонгука от алкоголя и влюбленности лучше всего.

— Вспоминая прошлое, я только сейчас осознал: Канджун был для меня и отцом, и матерью, — Чимин не хотел больше что-то скрывать или недоговаривать. Его приглушенный голос порождал в Чоне желание обнять и вспыхивал огоньком нежной жалости, защемившей в сердце. Но Чонгук не двигался и пресек утешительный порыв, понимая, что расстояние между ними нужно для откровений.

— Я рад, что он был в твоей жизни.

— Я тоже. Поэтому не могу злиться на него за то, что он причастен к произошедшему. Мне легче во всем винить себя, — солдат начал терзать заусенцы, раздирая кожу на руках. Тревога и неопределенность сковывали его, не оставляя и шанса на спокойствие. Чонгук с болью наблюдал за этим, но не вмешивался, зная, что своими действиями может вызвать обратную реакцию.

— Но это неправда. Не поддавайся назойливым мыслям, — только и мог он произнести серьезным тоном, вколачивая слова в чужую голову как гвозди. Чимин повернулся к нему и шагнул навстречу первым, протягивая руку, за которую Чон тут же схватился, как утопающий, спрятав ее в коконе из своих ладоней.

— Я стараюсь. Но зараженные всегда будут меня преследовать, да и люди тоже. Это никогда не закончится, — безысходность и уныние вышли на первый план в голосе старшего, которого терзали сомнения в принятом решении.

Внутри он все еще противился своему эгоистичному выбору и порывался пойти в ближайшую лабораторию и позволить себя исследовать, впав в небытие. Но Чон что-то изменил в нем, переключил и настроил на другую волну. Само существование младшего не давало Чимину и шанса уйти. А от одной мысли о том, что придется быть вдали от этих больших глаз, надежных рук и мягкого голоса, забывалась вся эпидемия, а совесть умолкала. На время или навечно — неизвестно. И Пак поддался на уговоры людей, которые, кажется, искренне волновались за него, а теперь не мог унять монстров, вырвавшихся из клеток в его душе.

— Мы не сдадимся, будем убегать и защищаться, — прошептал Чонгук, касаясь губами ладони в нежном, еле заметном жесте. Чимин подметил это и не смог сопротивляться, неосознанно расслабляясь и сокращая расстояния в поиске опоры, которой с самого начала был для него молодой врач. Такой раздражающий поначалу, смешной и вспыльчивый, но смелый, справедливый и отчаянный. У Пака не было и шанса остаться равнодушным, не влюбиться и не поверить словам Чона.

— Ты думаешь, у нас получится? — с надеждой спросил он, растирая свободной от плена рукой грудную клетку, где все еще бесновались отвратительные монстры, и мрачно добавил, смотря туда, где продолжало биться его сумасшедшее сердце. — Но от этого не сбежать.

— Ты прав. От людей и зараженных у нас получалось уходить, но не от внутренних страхов. От них мы скрыться не в состоянии. Сейчас же все по-другому, потому что мы будем их истреблять. Все плохие мысли и обвинения — я уничтожу их все, — Чон каким-то неведомым образом понял истинную суть слов и жестов, а пораженный услышанным солдат потерял равновесие и упал в объятия младшего, чтобы найти укрытие, которое они все это время где-то искали: в монастыре, на ферме, военной базе, в заброшенных домах, квартирах и многочисленных местах ночлега. Чимин давно понял, что самое надежное укрытие у него под носом. Прямо здесь. Но отчего-то старался это игнорировать, закрыв душу за девятью замками.

— Но зачем тебе это, Чонгук? — Пак вцепился в младшего мертвой хваткой, боясь отпустить даже на мгновение и не веря в то, что происходящее реально. Пусть он будет тысячу раз равнодушным, эгоистичным и безжалостным убийцей, но он не был в состоянии отказаться от своего безопасного места. Он стал не способным отречься от солнечного света, сулящего счастье.

— Мой Чимин, неужели ты не понял? — заботливый тон расслабил плечи старшего, и Чон накрыл того своим телом, укутывая теплом и обожанием. Он начал говорить то, что лежало у него на душе уже слишком долго. Неподъемное, полное эмоций и переживаний, которые сложно было произносить вслух, но пришло время выволочь их из темной ямы на свет. И вначале Чимин даже не понял к чему вся эта речь, но, замерев, вслушивался в каждое слово исповеди, пускающей мурашки по коже. — Я не повзрослел, когда мне исполнилось восемнадцать или двадцать один. Это утверждение обманчиво. Я повзрослел, когда осиротел — вот это правда. Долгое время в моем мире не было людей, которые любили бы меня безусловно, а не за что-то. Всем вокруг обязательно что-то нужно. Существуют какие-то правила, обмен и скрытые мотивы. Когда я это понял, люди стали для меня безразличны, все связи потеряли ценность, и я напрочь забыл, что отношения между людьми — это нечто большее, чем взаимовыгодная услуга.

Голос надорвался и упал обратно вниз по бронхам, оставляя своего обладателя ни с чем. Потому что дальнейшая мысль оказалась слишком хрупкой, интимной и необратимой. Озвучь ее и все — ни шагу назад, только с душой нараспашку и сердцем в руках вперед. Чимин попытался поймать взгляд младшего, направленный куда-то в глубину сознания, и бережно коснулся его щеки, боясь потерять в тех безбрежиях глаз только найденный покой.

— Мне ничего от тебя не нужно взамен. Только ты, — как бы утешая и пытаясь вернуть на поверхность, к себе, проговорил Чимин, очертив прохладными кончиками пальцев острую линию скулы. Чонгук прильнул к нему и стиснул в объятиях кольца рук чуточку сильнее от страха, что этот мужчина способен раствориться в воздухе. А у старшего перехватывало дыхание и сердце замерло, пока огорчение от печальной догадки смешивалось с легким волнением.

— Именно. Как и мне от тебя ничего не надо. Ты уже — все. И это значит намного больше, чем стандартные три слова. Поверь, потому что... — голос вновь оборвался слабой нитью, и Чонгук невероятно разозлился на себя за глупую трусость, ранимость и чувственность.

— Меня тяжело любить? Я понимаю, — горько озвучил Чимин первую догадку и тут же сделал попытку выбраться из объятий, чтобы скрыть внезапно появившиеся слезы, стереть их незаметно рукавом и закопать куда-то глубоко. Но его не хотели отпускать и прижимали к себе еще усерднее.

— Нет! — воскликнул Чонгук в следующий же миг, отчего тело старшего послушно обмякло, прекращая сопротивление. Пак услышал в ушах громкий стук своего сердца, что хотело взлететь птицей к ярким звездам за окном, а потом к стуку присоединилась клятва, произнесенная непоколебимо, как неоспоримый факт: вода течет, огонь горит. — Я не просто люблю. Я живу тобой. А жить тобой совершенно не трудно.

И Чимин вспыхнул в одночасье, встречаясь с теми большими глазами, в которых однажды увидел свое личное небо со звездами.

— Я тоже, Чонгук. Я тоже, — их руки расплелись, падая безвольными кнутами, пока глаза соединились в чем-то вечном и неосязаемом. Они едва касались друг друга телами, но этого было достаточно, чтобы почувствовать. Обещания, данные при свете полной луны, тихим шепотом, были нерушимы. — Давай узнаем друг друга настоящих, проведем все оставшиеся минуты вместе и не будем ни о чем сожалеть.

— Вот на это я согласен, — с мягкой и нежной улыбкой произнес Чонгук, ощущая щекочущуюся эйфорию под ребрами и немного страх, что все может разрушиться с наступлением утра. Младший наклонил голову и остановился губами в миллиметре от незащищенной шеи, которую так доверчиво открыли для него. Он замер, разрешая горячему дыханию обволакивать тонкую кожу, а после все же коснулся бешено бьющейся под кожей жилки и резко отстранился.

Чимин, успевший прикрыть глаза, громко разочарованно выдохнул, и Чонгук с удовольствием наблюдал за ним, замечая на чужих руках «гусиную кожу», которой старший покрылся с ног до головы от одного лишь касания губ.

— Ты знал, что мурашки — это рудиментарный инстинкт, который когда-то помогал взъерошивать шерсть? — с непередаваемой легкостью и ноткой веселья произнес Чонгук, кончиками пальцев проводя по предплечью Чимина, где по коже как раз пробегала дрожь.

— Значит, ты пробуждаешь во мне что-то древнее, — тихо ответил Пак, наклоняясь ближе так, что их дыхание смешалось, — что-то, что хочет защищать и держать тебя рядом. Что-то, что хочет безрассудно забыть обо всем вокруг и любить тебя до потери пульса, сколько бы времени у нас ни осталось.

Его настойчивая ладонь легла на затылок Чонгука, и принялся поглаживать волосы, будто закрепляя этот момент в памяти обоих.

— Поцелуй меня, Чонгук, чтобы закрепить клятву, — шепнул солдат на грани слышимости, не веря в происходящее с ним чудо, что сорвано дышало и готово было перевернуть весь мир ради него. — Или я сделаю это первым.

Младший уничтожил расстояние и запечатлел на губах Чимина уверенный поцелуй, перерастающий в глубокий и проникновенный. Прикосновения наполнили их головы доверху, выдворяя все постороннее, тревожное и чужое. Все, что существует за пределами комнаты.

Языки сплелись в крепкий узел, лаская друг друга и закрепляя пережитое и пройденное. Мужчины закрыли глаза, разговаривая лаской в единении тел и не замечая, насколько идеален симбиоз их душ.

«Мы столько прошли и выжили. Так почему должны страдать? Почему должны не видеть свет? А, увидев, отказываться от него?»

Они, не разрывая контакта, уложились на матрас, сращиваясь конечностями, чтобы найти покой в любимом рядом. И только в таком положении им удалось почувствовать долгожданное умиротворение, ощутить его в спокойном дыхании, равномерном сердцебиении и стрекоте цикад за окном. Ни Чонгук, ни Чимин не помнил, как закрылись глаза, а сон унес их в бескрайние дали, потому что тепло друг друга убаюкивало куда лучше любого искусственного источника тепла.

***

Рано утром, с первыми рассветными лучами, двое из отряда без предупреждений решили покинуть дом, что так гостеприимно принял их. Они не стали будить ни полковника Чо, спавшего в гостиной на полу, ни братьев Ким, охраняющих друг друга даже во сне, ни Юнги, уснувшего в объятиях с кошкой, ни Сокджина, выпившего накануне слишком много.

К чему эти долгие прощания, Чонгук никогда не понимал. Ему не нравилось смотреть, как родные куда-то уезжают, пусть даже на работу. Да и самому уходить под чьим-то пристальным печальным взором всегда было тяжело. Поэтому Чон без оглядки направился вместе со своим солдатом вперед, прямо в центр деревни, по велению внутреннего чутья.

Мы знаем, что в предрассветной мгле он все же нашел спрятанное несколькими часами до этого ученым послание и с улыбкой оставил на том же месте свое, которое написал, как только проснулся, и события прошлого вечера нахлынули на него. Чонгук вытащил из своего рюкзака запасной ингалятор, который по привычке всегда держал рядом в случае очередного приступа у Минсока, и положил рядом со сложенным потрепанным листом. Все же, теперь Чону было ни к чему это лекарство, а вот подростку, оставшемуся с остальными в доме, очень даже пригодится.

«Мы обязательно выживем, потому что нам есть за что бороться».

Серебристая тишина и утренняя полутьма на пару секунд заворожили парня, который, найдя руку своего возлюбленного, теперь стоял под ветвями дерева, смотря вдаль на лес, горы, небо и будущее, и боялся сделать первый шаг. Он ведь самый сложный. Начинать что-то всегда тяжело. Решиться, тронуться с места и запустить процесс без посторонних мыслей — это не о Чонгуке.

Будь его воля, он бы простоял так, в тени огромного растения, до самого вечера, забыв о необходимости сделать этот первый, самый важный шаг.

Чонгук не жалел, что остался в стороне от разработки лекарства, дележки власти и разборок с военными. Наоборот, он наконец мог спокойно жить. Пусть впереди его ждала жизнь в бегах, постоянная скрытность, а порой и убийства без лишних вопросов, но его все устраивало. Более чем.

Он всего лишь молодой врач, всегда готовый прийти на помощь и пойти на все ради защиты родных. А Чимин — не только опытный военный и нулевой пациент в этой страшной эпидемии, но и человек с переломанной судьбой, давно утративший веру в лучшее для себя. И теперь они имели полное право уйти с гордо поднятой головой, оставив миссию спасения человечества на более надежных людей.

Чон верил, что такой талантливый и умный человек, как Сокджин, обязательно разработает вакцину, сохранит мир и защитит близких, которыми ему стали товарищи по отряду.

Чонгук слабо улыбнулся, осознавая, что с самого начала ему не была уготовлена роль ученого, который найдет решение. Он был только проводником, который помог нужным людям найти друг друга. И стоило отдать должное тому, что Чон спокойно принял факт — роль первооткрывателя отведена другому. У каждого своя судьба, свои приоритеты и каждый ежедневно совершает свой выбор.

Его выбор стал очевиден. Это всегда был и будет Чимин. Все остальное — второстепенно.

Вдруг Пак с понимающей улыбкой крепко сжал руку Чонгука, будто видя все его мысли перед собой так же явно, как и его, и успокаивая одним своим присутствием. Старший, закрыв на мгновение веки, вдохнул чистый влажный воздух на полные легкие и, довольно выдыхая, безмятежно спросил:

— Куда мы пойдем?

Встретившись с любимым взором, Чон вдруг почувствовал непередаваемые уверенность и готовность наконец-то сорваться с места, сделать шаг, а потом второй, третий, четвертый, пятый... И так далее до конечной, лишь бы за руку с его драгоценным солдатом. Да, они многое преодолели и многое еще предстоит, но это все были такие мелочи.

— А есть разница? Куда хочешь, — так же легко ответил ему Чонгук, скользя взглядом по горизонту и раздумывая, где им лучше провести лето.

Может, они наконец увидят море и даже искупаются, ощутив на коже прохладные соленые брызги. Может, у них получится вырастить овощи, собрать дикие фрукты и найти укромное жилище, где они задержатся на пару месяцев, не ожидая опасности за каждым углом. Он впервые думал о садоводстве и огородничестве, чувствуя себя при этом полным профаном, но удивительно счастливым профаном.

Мысли опрометью проносились одна за другой, словно яркие вспышки, а Чон не мог не радоваться им. Потому что впервые за долгое время он строил какие-то планы, надеялся на что-то и чувствовал себя живым не только телом, но и душой.

Сердце Чонгука выдержало слишком много. Его испытывали на прочность, разбивали вдребезги, втаптывали в грязь и вытаскивали оттуда еле барахтающееся. Можно ли дать ему еще один шанс? Еще одну жизнь? Можно ведь, да?

Но ответ на этот вопрос знали лишь те, кому открыты все тайны этой истории. Те, кто пережил свой внутренний апокалипсис, познал любовь и выжил в этой борьбе. И для каждого ответ будет своим.

Это утро ничем не отличалось, подумаете вы, но это совершенно точно не так. Ведь этим ранним утром, с первыми предрассветными лучами, двое влюбленных и выбравших свое счастье без предупреждений покинули деревню, скрываясь в неизвестном даже для них направлении.

Это утро положило конец одной истории и стало началом новой...