когда расцветет сирень

Утро в квартире выдалось на удивление тихим.

Хенджин сидел за кухонным столом, угрюмый, с чашкой крепкого кофе в руке. Его волосы торчали в разные стороны, взгляд был прикован к открытому окну — сирень за стеклом начинала распускаться, тонкие фиолетовые цветы слегка колыхались от ветра. Он будто бы сам не замечал, как давно уставился на них.

Феликс вышел из своей комнаты почти неслышно. Уже одетый, аккуратный, с привычной сумкой через плечо. Он остановился у двери кухни, прислонился к косяку, молча наблюдая за Хенджином.

—доброе утро—наконец сказал он, нейтрально, почти тепло.

Хенджин дёрнулся, будто очнулся от мыслей. Не оборачиваясь, буркнул:

—утро. Да, конечно. Самое утреннее утро в истории утр.

Феликс хмыкнул, подошёл к столу и сел напротив. Взял яблоко из миски и начал чистить кожуру ножом.

—ты вчера, кажется, бурно обсуждал что-то с воздухом—сказал он, не глядя, словно между делом—прямо как в спектакле одного актёра.

Пауза.

Хенджин не сразу понял, что его *разоблачают*. Затем медленно поднял взгляд на Феликса.

—что?—голос его прозвучал с натянутым равнодушием—я с подушкой общался. Отличный собеседник. Молчит, но сочувствует.

Феликс усмехнулся и поднял бровь:

—подушка звучала очень...эмоционально. Особенно в части про Доюна. Прямо-таки актёрская игра на «Оскар».

Хенджин поставил кружку, чуть громче, чем следовало. Прикрыл раздражённый взгляд полуприкрытыми веками.

—слушай, ты что, подслушивал?—голос его был колким, но беззубым—или у тебя теперь встроенный микрофон на двери?
—я шёл домой—пожал плечами Феликс—не виноват, что ты решил сыграть «Гамлета» в реальном времени.
—это не было ничего...— Хенджин замялся, потом резко отмахнулся—просто...раздражение. Все иногда выговариваются. Особенно когда окружают идиоты.
—ага, и особенно когда один из «идиотов» смеётся с другим под окном, да?—Феликс тонко улыбнулся, делая очередной надрез ножом по яблоку—ты прямо так красочно описывал эту сцену... я растрогался.

Хенджин прищурился:

—ты придумываешь. Я не говорил ничего особенного.
—конечно, не говорил—кивнул Феликс—просто озвучивал *научный анализ* степени раздражения, которую вызывает Доюн. Это не сарказм, это почти докторская.

Хенджин фыркнул, но в голосе была уже не злость, а попытка удержать фасад:

—он просто...липкий. Понимаешь? Как бумага от стикера, которая остаётся на пальцах. Хочется сдуть, а она прилипает.
—очаровательно—усмехнулся Феликс—а я-то думал, ты просто не любишь его.
—я не люблю никого, если что—бросил Хенджин—люди надоедливая функция вселенной.

Феликс чуть наклонился вперёд, положив локти на стол. Его взгляд был спокойным, но цепким.

—а если бы тебе всё было всё равно, ты бы не говорил с подушкой, Хенджин.

—я...—Хенджин запнулся, потом резко махнул рукой—ладно. Хорошо. Да. Я сказал пару слов. Это называется «выпустить пар».
—олько пар обычно не сравнивают с тем, как кто-то «смотрит, как на солнце после дождя», —мягко заметил Феликс—у тебя там, кстати, поэтический талант проснулся.

Хенджин закрыл лицо рукой:

—ты ненормальный. Серьёзно. Почему ты вообще это обсуждаешь?

Феликс пожал плечами.

—потому что это важно.
—нет—Хенджин посмотрел прямо на него—это неловко, абсурдно и совершенно не касается тебя.
—странно—заметил Феликс—потому что касалось. Меня. Доюна. Солнца. Печенья.

Хенджин выдохнул, как будто в нём сломался последний предохранитель.

—я не ревную, Феликс. Это...Это не ревность. Это...отвращение. Раздражение. Я не люблю, когда в моём пространстве появляется кто-то, кто ведёт себя как будто мы все персонажи милого сериала.

Феликс тихо рассмеялся, но без насмешки.

—ты странный, Хенджин.
— А ты назойливый.
— А ты мягкий внутри.
— Ошибся адресом, это у тебя зефир под кожей.

Они замолчали. Только где-то за окном ветер тронул ветви сирени, и фиолетовые лепестки дрогнули, качнувшись, как тайный знак. Феликс доел своё яблоко, бросил кожуру в раковину.

—я просто хочу, чтобы ты не прятался за своим сарказмом—сказал он уже тише—ты можешь злиться сколько хочешь. Но, может, иногда просто скажи: «мне не всё равно»?

Хенджин молчал. Только пальцы сжались на чашке.

—ты выдумываешь. Серьёзно. Мне всё равно.
—конечно—кивнул Феликс с той самой улыбкой, от которой Хенджин ощущал внутреннюю панику—вот поэтому ты говорил с подушкой.

Он встал, закинул сумку на плечо, и добавил уже у выхода:

—кстати...сирень начала цвести. Это обычно значит, что всё будет меняться.

И ушёл, оставив Хенджина в кухне, среди тишины, кофе...и его тщательно отрицаемых чувств.

***

Феликс вернулся домой поздно. Уроки затянулись, потом короткий разговор с Доюном у ворот школы, и ещё пару остановок пешком — просто чтобы очистить голову. Вечер был прохладным, пахло весной, и сирень под окнами теперь цвела полноценно, как будто решила напомнить: вот, всё растёт, даже то, что не хочется замечать.

Он открыл дверь ключом. В квартире было темно, только в кухне горел свет. Он сразу понял — Хенджин дома.

Тот действительно сидел на своём месте за столом, облокотившись на спинку стула, с чашкой, вероятно, уже остывшего чая в руках. Музыка играла тихо где-то с его телефона — что-то минималистичное, медленное, почти безмолвное. Он не поднял взгляда, когда Феликс вошёл.

—добрый вечер—сказал Феликс мягко, ставя сумку у двери.
—ага, вечер. Настоящий праздник возвращения великого учителя—буркнул Хенджин, не отрывая взгляда от стены—ты успел пообщаться с Доюном? Или ещё не все шутки обсудили?

Феликс чуть нахмурился, но улыбка осталась.

—успел. Доюн смешной. И вежливый.
—и навязчивый—добавил Хенджин—как рекламный баннер, который всплывает даже в оффлайн-режиме.

Феликс прошёл на кухню, достал из холодильника бутылку воды, открыл её и сделал глоток.

—ты снова начинаешь—спокойно сказал он—я не понял, ты просто любишь его ненавидеть или у тебя с ним какое-то личное соревнование?
—нет—Хенджин пожал плечами—просто раздражает. Как будто кто-то весь день долбит по одной и той же клавише пианино. Даже если мелодия неплохая бесит.

Феликс сел напротив. Смотрел на Хенджина пристально, немного дольше, чем стоило.

—ты снова злишься. И снова притворяешься, что это не связано со мной.

Хенджин медленно перевёл на него взгляд. Он не злился — нет, не по-настоящему. Он будто сам пытался понять, на что его бесит: на Доюна? На Феликса? На себя?

—я не злюсь—ответил он с привычной сухостью—просто неприятно, когда твой дом превращается в филиал «Улыбки и шариков».

Феликс наклонился чуть ближе.

—ты знаешь, я тебя уже вижу. За этим всем. За сарказмом. За этим «мне плевать». Ты не настолько безразличный, каким пытаешься казаться.
—ты, может, психолог?—фыркнул Хенджин—или у тебя хобби разбирать людей, как матрёшек?
—только тех, кто сам трещит по швам—спокойно ответил Феликс—ты делаешь вид, что отталкиваешь всех. А сам...смотришь в окно, когда я ухожу. Бесишься, когда я прихожу с кем-то. И говоришь с подушками.

Хенджин откинулся назад, сцепив руки за головой.

—хочешь сказать, ты мне нужен?—саркастично усмехнулся он—прости, но я не просыпаюсь утром с мыслью «где же мой светлый тихий сосед с глазами енота».

Феликс кивнул.

—конечно. Ты просто так смотришь, будто хочешь вырвать мне телефон, когда я улыбаюсь в сообщениях. Только потому что у тебя аллергия на счастье других?
—я просто не люблю лицемерие—отрезал Хенджин—ты весь такой вежливый и мягкий, а потом стоишь под моей дверью и подслушиваешь. Не слишком честно, не находишь?

Феликс выдержал паузу. Дышал спокойно.

—я не подслушивал, Хенджин. Я услышал, потому что ты был настолько громким, что было бы странно *не* услышать. И да, я не святой. Но я хотя бы не притворяюсь, что мне всё равно.

Хенджин резко встал.

—а мне всё равно!—голос его вспыхнул, как спичка—я не хочу твоего внимания. Я не ревную. Я не забочусь. Я просто хочу, чтобы в моей жизни было тише.

Феликс встал вслед за ним, но спокойно.

—тогда почему тебе тише не нравится?

Пауза. Сирень за окном шевельнулась.

—почему, когда я дома один, ты нервничаешь? Почему, когда я с кем-то, ты ходишь кругами по комнате, как зверь в клетке? Почему, если тебе *всё равно*...тебе так чертовски не по себе?

Хенджин отвёл взгляд. Его челюсть была сжата.

—потому что ты...— начал он, но не закончил.

Феликс кивнул.

—вот именно.

Он повернулся, сделал шаг к двери, но задержался.

—ты можешь прятаться сколько угодно. За шутками. За «я не такой». За «он меня бесит». Но я здесь. Я рядом. И я не отойду, потому что ты злишься. Мне интересно, кто ты на самом деле.

Хенджин стоял с каменным лицом. Он даже не моргнул.

—ты разочаруешься.
—возможно—сказал Феликс—но пока ты не попробуешь быть собой, я не смогу это проверить.

И он ушёл в свою комнату.

А Хенджин остался стоять у кухонного окна, глядя на ветви сирени, которые всё ещё колыхались от весеннего ветра. И впервые за долгое время он не думал, как бы остро ответить. Он думал: *А если он прав?*