когда расцветет сирень

Утро началось раньше, чем обычно.

Солнце только-только коснулось верхушек сирени под окном, разливая блеклый свет по кухонному полу. В комнате было тихо. Тишина не уютная, а та, в которой много недосказанного.

Феликс первым вышел на кухню. Волосы слегка растрёпаны, в руках — кружка, которую он, кажется, держал больше для спокойствия, чем из желания пить. На нём старая толстовка и мягкие домашние штаны. Лицо — нейтральное, но в глазах всё ещё отпечаток вчерашнего вечера.

Он сел за стол и просто сидел. Смотрел на плиту, как будто ожидал от неё советов по взаимодействию с людьми.

Дверь за его спиной открылась — беззвучно, почти как тень.

Хенджин вошёл, будто специально не глядя на Феликса. Его шаги были быстрые, движения — немного резкие. Волосы слегка мокрые, видно, что только что из душа. Он молча подошёл к шкафчику, достал себе чашку и насыпал кофе.

—угу...— буркнул он вместо приветствия.

Феликс тихо вздохнул, не оборачиваясь.

—доброе утро и тебе—спокойно ответил он, делая глоток.

Хенджин сел за стол. Немного подальше, чем обычно. Не потому что хотел — а потому что не знал, как иначе.

—спал нормально?—спросил он небрежно, будто между прочим.

—лучше, чем ожидал—ответил Феликс, глядя на кружку—хотя гул в голове остался.

—это от чая. Или от самовнушения. Ты вчера, кажется, переборщил с «я всё про всех понимаю».

Феликс усмехнулся.

—а ты, кажется, переборщил с «все мне безразличны».

Молчание. Только слабый шум чайника.

Хенджин не стал пить кофе — просто держал кружку, глядя в неё.

—у тебя сегодня уроки?—спросил он, будто бы это единственный безопасный вопрос на свете.
—угу. Сначала у малышей они читают сказки и просят, чтобы я изображал героев. Потом старшие там уже без шуток. Тест.
—приятно, наверное, когда от тебя ждут чего-то хорошего—Хенджин произнёс это с той особой интонацией, где сарказм лишь тонкая вуаль над настоящими словами.
—иногда—мягко сказал Феликс—а иногда устаёшь быть тем, кто всем улыбается.

Они оба умолкли.

Сирень за окном слегка качалась от лёгкого ветра. Её цвет — густой, фиолетовый, как будто специально напоминал: «Я почти расцвела — и вы тоже когда-то должны».

Хенджин первый отвёл взгляд.

—я, кстати, сегодня к матери. У неё какие-то новые анализы. Может, останусь там на ночь.
—понятно—тихо кивнул Феликс—тогда ужинать буду один. Без твоих колкостей.
—ну...всегда можешь пригласить Доюна. Он наверняка отлично готовит. Или хотя бы режет сыр красиво—интонация была лёгкая, но напряжение под ней чувствовалось, как дрожь в голосе виолончели.

Феликс усмехнулся.

—всё никак не отпустит, да? Ты же сказал, что не ревнуешь.

Хенджин поджал губы, сделав вид, что пьёт кофе.

—и не ревную. Просто...наблюдаю. С иронией. Как культурный критик.

Феликс наклонился немного вперёд, глядя на него серьёзно.

—может, попробуешь один день не притворяться, что тебе всё равно?

Хенджин* вздохнул, отвёл взгляд и встал из-за стола.

—а может, ты один день не будешь анализировать каждый мой вдох? Это уже не преподавание, это...почти сталкинг.

Феликс покачал головой, но улыбался — не насмешливо, а тепло. Почти по-доброму.

—ты странный, Хенджин. Ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое, но при этом бесишься, когда тебя оставляют.

Хенджин* бросил взгляд через плечо. Его губы дрогнули.

—а ты слишком добрый, чтобы понимать, где проходит граница.

Феликс молча смотрел, как Хенджин уходит в свою комнату. Не громко, но и не по-настоящему уходя. Просто — уходит переварить утро.

Он остался на кухне, уткнувшись взглядом в чашку. Но на губах всё ещё играла эта лёгкая, почти упрямая улыбка.

Потому что он всё больше начинал понимать: Хенджин говорил совсем не то, что чувствовал.

А за окном всё ещё шелестела сирень, упрямо напоминая, что перемены — уже начались.

День был тёплый, хотя сирень под окном квартиры всё ещё держалась — упругая, пышная, насыщенно-лиловая. Воздух был сладкий, с привкусом пыльцы, и казался каким-то...подозрительно счастливым.

Хенджин вернулся раньше, чем планировал. Не стал оставаться в больнице. Визит к матери оказался коротким — та, впрочем, была в хорошем настроении и сказала, что ему «нечего тут бездельничать, иди домой, к своим мыслям». Он не стал спорить.

Он поднялся по лестнице, тяжело, будто каждую ступень тянул за собой. Открыл дверь, сбросил кеды, прошёл в кухню — и замер у окна.

Там, под сиренью, на старой деревянной лавке, которую дворник постоянно пытался убрать «как мусор», сидели двое.

Феликс и Доюн.

Феликс что-то оживлённо рассказывал, руками рисуя в воздухе фигуры, а Доюн смеялся, слегка откинувшись назад, и глядел на него так, как будто в его голосе звучала музыка.

Хенджин уставился в окно.

Он не сразу понял, что его раздражает больше — смех Доюна, лёгкий, звонкий, искренний... или то, как Феликс улыбался ему в ответ.

Слишком открыто.
Слишком тепло.
Слишком не так, как улыбался Хенджину.

Он не заметил, как сжал зубы.

—ты чего так уставился?—пробормотал сам себе, оторвавшись от окна. Голос в кухне звучал глухо, словно в банке—радуйся, вот и компания ему. Ладно хоть тебя не трогают, да?

Он налил себе воды, но не стал пить. Поставил стакан обратно. Вернулся к окну.
Феликс теперь что-то показывал на телефоне, и Доюн наклонился ближе. Слишком близко. Их плечи соприкоснулись.

Хенджин почувствовал, как внутри всё сжалось. Сердце билось слишком громко. Руки — сжались в кулаки. Раздражение подступало к горлу, как горький дым.

**Это что вообще такое?**

Спросить у самого себя? Признаться? Нет. Он лишь пробормотал

—бесит он меня. Просто бесит. Улыбкой своей, чистотой. Как будто из рекламы стирального порошка вышел.

Он отвернулся от окна, сел за стол и сжал виски. Словно пытался выгнать из головы кадры, что сам же только что туда запустил.

Но это было бесполезно.

Каждый раз, когда он закрывал глаза — видел, как Феликс улыбался кому-то, кто не он.

***

Прошёл час, может меньше. Когда входная дверь щёлкнула, Хенджин по инерции не двинулся. Слышны были шаги — лёгкие, уверенные, затем знакомый голос:

—я вернулся!

Феликс.

**Один**.

—можешь не говорить—проговорил Хенджин, не поворачиваясь—я всё видел.

Феликс на секунду замер, потом прошёл на кухню и прислонился к косяку, глядя на него:

—что именно?
—твои...сценки под окном. Романтический эпизод. Сирень, лавочка, смех. Ну, прям как в корейской дораме. Только зонтика не хватало.

Феликс усмехнулся, но взгляд у него был внимательный.

—и ты наблюдал?
—я просто подошёл к окну. Я не ставил бинокль, если ты об этом.

Феликс чуть наклонил голову.

—а зачем было слушать?

Хенджин резко поднялся, прошёл мимо него к раковине.

—не слушал. Просто...ты живёшь в моей квартире. Хотел понять, **когда снова можно будет свободно пройти мимо окна**, не наткнувшись на театральную постановку «Как хорошо с Доюном».
—интересно—протянул Феликс—а я думал, тебе всё равно.
—и мне всё равно—отрезал Хенджин, слишком быстро—просто я ценю тишину. А у вас там была...звуковая атака.

Феликс прищурился.

—ты всё больше напоминаешь мне кота. Ходишь кругами, шипишь, когда рядом кто-то посторонний. Но сто́ит уйти царапаешь стены.

Хенджин фыркнул.

—сравнение шикарное. Особенно от человека, который, кажется, считает, что весь мир его уютное кафе с бесплатным вай-фаем и вниманием.
—не злись—сказал Феликс, мягко, но с тем самым крошечным поддевом в голосе—Доюн просто друг. Я и сам ещё не знаю, что это за знакомство. Но, видимо, тебя уже это зацепило.

Хенджин повернулся к нему. Его глаза — холодные, но внутри пульсирует нечто острое.

—зацепило? Нет. Просто раздражает. Есть разница. Как песчинка в ботинке мелкая, но ходить мешает. Это всё, что я о нём думаю.

Феликс не отводил взгляда.

—а обо мне?

Тишина.

Хенджин сжал челюсть.

—о тебе? Думаю, ты...слишком много внимания даёшь людям, которые этого не стоят. Например, мне. Так что, если тебе с Доюном легче пожалуйста, иди.
—а ты?
—что я?
—хочешь, чтобы я ушёл?

Хенджин смотрел на него молча. В глазах — борьба. С самим собой, с этим дурацким, но знакомым чувством. С тем, что его бесит не Доюн.

А **собственная реакция на Доюна рядом с Феликсом**.

—делай, что хочешь—сказал он, наконец, устало—но только не спрашивай меня, **почему мне плевать**, если сам знаешь, что это не так.

Феликс чуть улыбнулся.

—ты не умеешь ревновать. Ты это прячешь под слоями сарказма, как бутерброд из боли и цинизма.

Хенджин отвернулся.

—а ты слишком хорошо это читаешь. И слишком нагло улыбаешься, когда я хочу, чтобы ты злился.

Феликс подошёл ближе, тихо, почти невесомо.

—я не злюсь. Мне просто интересно, когда ты наконец **перестанешь притворяться**, что тебе всё равно.

И вышел из кухни.

Хенджин остался, стоя у раковины, с руками в кулаках и сердцем, бьющимся не туда, не в такт.

А за окном — всё та же сирень. Почти расцветшая, словно специально — чтобы ничего нельзя было больше спрятать.