пыль и тишина
Весна пришла, как будто опоздала — грязным снегом по обочинам, хмурым небом и ветром, который не мог определиться: март это всё ещё или уже апрель.
Феликс стоял у подъезда, в руках — тяжёлая сумка, а в голове — мысль: *«И это называется новое начало?»*
Город встретил его как чужого: с равнодушием, с сыростью, с чужими лицами в трамвае. Комната в коммуналке досталась через старую преподавательницу — дёшево, но без гарантий. Он не знал, кто будет его сосед, но молился, чтобы это был кто-нибудь тихий, вроде него.
Но судьба, как водится, решила иначе.
Дверь квартиры скрипнула. В прихожей пахло табаком и чем-то обжитым. На кухне, прямо у открытого окна, сидел парень — в старой серой майке, босиком, с чашкой в руке.
Он даже не повернулся. Только сказал:
—ты, наверное, тот новенький
—да, Феликс—пробормотал Феликс
Парень повернулся наконец. Темноволосый, с прямым взглядом, с острой линией скул и чуть хрипловатым голосом.
—Хенджин. Не ври, что не слышал про запах сирени в этой квартире. Это тут каждый год. Прямо в апреле. Прямо под окном. Зато тараканов нет. Пока.
Феликс кивнул. Не то чтобы это его успокоило.
—комната вторая слева. Кровать скрипит. Я тебя предупредил.
Вот так и началась их весна.
Комната была холодной. Не холодной в буквальном смысле — батареи гудели, окна закрыты, щели в раме аккуратно заклеены старым скотчем. Но всё равно — пусто, гулко, будто здесь не жили, а просто существовали.
Феликс стоял посреди помещения с сумкой на полу. Вещей было немного: два свитера, толстовка, пара джинсов, тетради, два тома Гёте, записная книжка, старый плеер и коробка с чем-то вроде "важного", которое он даже сам толком не мог классифицировать.
Он сел на краешек кровати, и та сразу предательски скрипнула.
—прекрасно—пробормотал он и склонился к молнии сумки.
Пока руки раскладывали одежду на полке шкафа, в голове крутились обрывки впечатлений. Этот день, эта квартира, этот парень на кухне.
**Хенджин.**
Имя звучало резко, с каким-то щелчком в конце, как если бы кто-то щёлкнул зажигалкой. Он не казался особенно дружелюбным. Скорее...независимым? Холодным? Уставшим? Но Феликс уловил в нём что-то — нечто странно знакомое, как будто они уже пересекались раньше. Хотя это было невозможно.
Он взял свитер, свернул его аккуратно и положил на полку. Потом второй. Серый. С тёмно-синим воротом — любимый. Остался с того времени, когда он ещё думал, что преподавание — это его.
*Сейчас он уже не был уверен ни в чём.*
—"комната вторая слева. Кровать скрипит."— передразнил он про себя голос Хенджина.
Не язвительно. Просто...странно.
Квартира была старая. Комнаты проходные, полы деревянные, во многих местах — протёртые до основания. Обои облезшие, кое-где над дверью торчали ржавые гвозди.
Но было в этом всём что-то уютное. Или, может, это просто Феликс умел видеть уют там, где другие видели только бедность.
Он открыл коробку с "важным".
Внутри — открытка от мамы. Старая фотка с выпускного. Билет на поезд. Маленькая фетровая фигурка совы, которую ему подарила сестра на 15-летие. Всё это пахло домом. Пахло давно.
Он положил открытку на тумбочку. Остальное — в ящик.
Шаги за стеной.
Глухие, тяжёлые.
Феликс затаил дыхание.
Потом — скрип половиц. Шум чайника. Лязг кружки о раковину. Всё это — из кухни. Оттуда, где сидел **он**.
Феликс снова подумал о Хенджине. Почему-то не мог выбросить из головы, как тот выглядел. Нечёсаный. Уставший. С чуть припухшими глазами. Но не от сна — от чего-то другого. Может, от ночей без покоя. Может, от мыслей.
*"Чай и сигареты. И взгляд, будто он давно всё понял."*
Его не пугало грубое поведение. Оно даже чем-то успокаивало. Было честно. Без фальши.
В университете — всё вежливо, всё в рамках, и от этого уставал больше, чем от холода.
Он достал тетради.
Тонкие, с жёлтыми краями. Почерк аккуратный. Немного старомодный — Феликс всегда писал чернилами. Не по стилю, просто по ощущению. Так лучше шло изнутри.
Он перелистал одну из тетрадей.
Пара старых стихов, случайных мыслей. И одна цитата, обведённая в кружок:
*«Тишина — это не отсутствие звука. Это когда слышишь себя.»*
Он посмотрел в окно.
Сирень.
Пока только голые ветки. Но стоило присмотреться — на самых верхних побегах начали набухать почки. Совсем немного. Совсем робко. Но было.
Он не знал, почему это его тронуло.
Может, потому что в этом тоже было обещание.
Мол, *"Подожди. Потерпи. Всё только начинается."*
Феликс подошёл к подоконнику. Провёл пальцем по раме. Пыль. Окно давно не мыли. Стёкла мутные. Через них весна выглядела тускло.
*Интересно, какой Хенджин на самом деле?*
Таких людей, как он, всегда хочется прочитать, как книгу. Но такие книги обычно без оглавления, без аннотации, без гарантии, что ты поймёшь, о чём она.
Он вспомнил, как тот сидел босиком. Локоть на колене, взгляд — в окно. Как будто кого-то ждал. Или кого-то вспоминал.
Не ждал Феликса, это точно.
Может, он вообще не любит соседей?
Или просто давно не жил с кем-то.
Он вернулся к кровати. Кинул на неё плед. Протёр стол салфеткой из сумки. Убрал в ящик ручки и тетради.
Поставил маленькую настольную лампу.
Старую, с отколотым краем, но любимую.
Часы показывали 18:42.
Скоро стемнеет.
Феликс сел за стол. Открыл тетрадь. Начал писать.
«Комната пахнет чужими жизнями. Пыль в углу, старое окно, ветки сирени за стеклом. И сосед — с сигаретой, с голосом, будто у него в груди гравий. Не знаю, как его понять. Но что-то в нём есть. Будто у нас одна весна на двоих. Только он об этом ещё не знает.»
Он отложил ручку. Вдохнул. И вдруг — за стеной:
—эй. У тебя кружка есть?
Феликс вздрогнул. Голос Хенджина. Немного громче, чем надо.
Он вышел из комнаты.
—есть—нн поднял её с полки—но она в цветочек.
Хенджин посмотрел.
—цветы мне не страшны.
Феликс улыбнулся. Впервые за день.
—тогда держи.
—спасибо, Феликс.
Он снова удивился. Тот запомнил имя.
Мелочь. Но... важно.
На кухне было тускло. Единственный свет исходил от лампы под вытяжкой и от старой гирлянды, прицепленной к трубе отопления — она мигала, как будто ей было скучно.
Хенджин стоял у плиты, заваривал чай. Феликс, немного неуверенно, устроился за столом — на стуле с отломанной спинкой.
—у меня только чёрный—сказал Хенджин, не поворачиваясь—без сахара.
—подойдёт.
—серьёзно? Даже без сахара?
—я люблю горький вкус.
—странный ты.
—знаю.
Молчание. Шум чайника. Тихое потрескивание трубы. Хенджин поставил перед ним кружку — ту самую, в цветочек. Себе взял простую, белую.
—ты долго будешь здесь?—спросил он.
—до конца мая. Потом обратно.
—практика?
—угу. Школа. Седьмые, восьмые классы.
—удачи. У них сейчас гормоны и агрессия.
—ты точно не учитель?
Хенджин усмехнулся.
—я был учеником. Одного хватило.
Они замолчали. Но тишина была уже не такой натянутой.
Хенджин присел напротив, облокотился на стол, потянулся. Он был в майке, рукава закатаны, на шее — тонкая цепочка. Левое запястье украшала старая тканевая повязка. Может, привычка. Может, память.
—а ты сам откуда?—спросил он.
Феликс отпил чай. Обжёгся, но виду не подал.
—из Сиднея.
—серьёзно? Австралия?
—да.
—что ты тут вообще забыл?
—сам иногда думаю, что всё.
Хенджин чуть приподнял бровь. Феликс не сразу понял, почему вдруг захотел рассказать. Может, из-за позднего часа. Может, потому что было непривычно тихо. Или потому что Хенджин не давил. Просто был рядом.
—я раньше учился на лингвиста—начал Феликс—переводы, стилистика, вот это всё. Думал, буду работать с книгами. Но потом что-то переломилось. Захотелось реальных людей.
—поэтому преподавание?
Феликс кивнул.
—я пошёл в магистратуру. Начал преподавать. Детей сначала боялся. А потом понял они живые. Не фальшивят, не притворяются. В этом что-то есть.
Он замолчал на секунду. Хенджин молчал, слушал.
—в прошлом году умер отец—голос стал тише—я уехал домой, всё бросил. Потом вернулся, но...было как будто поздно.
—поздно для чего?
—для веры в то, что всё идёт правильно.
Пауза. Чай остывал.
—и вот теперь я тут. Практика в чужом городе. Комната в чужой квартире. Сосед, который пахнет табаком и говорит фразами как из романа.
Хенджин хмыкнул.
—это ты сейчас меня комплиментом облил или высмеял?
Феликс впервые за вечер улыбнулся искренне.
—наверное, и то, и другое.
Они снова замолчали, но тишина стала почти тёплой. Где-то вдалеке проскрипел трамвай.
Хенджин допил чай, поставил кружку.
—не люблю делиться—сказал он—но раз уж ты начал...У меня мать в этом город. Болеет. Я тут временно.
Феликс кивнул.
—понимаю.
—сильно в этом сомневаюсь.
—я тоже не люблю делиться—сказал Феликс—но почему-то с тобой проще.
Хенджин посмотрел на него. Долго. Почти пристально.
—может, потому что мне всё равно.
—а может, наоборот.
Они не улыбались. Но в воздухе между ними появилось что-то.
Как будто первый мостик через реку. Хрупкий. Но уже существующий.
Хенджин встал.
—завтра рано вставать. Ты в школу, я в клинику. Надеюсь, не храпишь.
—надеюсь, ты не ломаешь двери с утра.
—только по большим праздникам.
Он вышел, не оборачиваясь.
Феликс остался на кухне, смотрел в окно. Там, внизу, темнели ветки сирени. Ещё не цветущие. Но почти.