41) До свидания
-- Жаль, что я не могу показать тебе своих уток, Заводная Птица. -- В голосе Мэй Касахары звучало неподдельное сожаление.
Мы сидели у пруда, глядя на покрывший его толстым слоем белый лед. Пруд был большой, и его ледяное зеркало сплошь исчиркали лезвия коньков. Дело было после обеда, в понедельник. Мэй специально для меня взяла отгул. Я собирался приехать в воскресенье, но из-за аварии на железной дороге задержался на день. Мэй куталась в подбитое мехом пальто, на голове -- ярко-голубая шерстяная шапочка с вышитым белой шерстью геометрическим узором и круглым помпоном на макушке. Она связала ее сама и обещала к следующей зиме сделать такую же и для меня. Щеки ее раскраснелись, глаза были ясные и прозрачные, как воздух. Я порадовался за нее: девчонке семнадцать, и у нее все впереди.
-- Пруд замерз, и утиная братия в полном составе перекочевала куда-то. Тебе бы они обязательно понравились, Заводная Птица. Приезжай сюда опять весной. Я вас познакомлю.
Я улыбнулся. Мое байковое пальто грело слабо, шея до самых щек была обмотана шарфом, руки прятались в карманах. В лесу холод пробирал до костей. Земля была покрыта панцирем из слежавшегося снега, и кроссовки забавно скользили по нему. Надо было купить специальные ботинки на нескользящей подошве.
-- Значит, ты собираешься еще здесь побыть? -- спросил я.
-- Да, наверное. Пройдет время, и может, меня опять в школу потянет. Или нет. А то возьму и замуж за кого-нибудь выйду... Но это вряд ли. -- Мэй рассмеялась, изо рта у нее вырвалось облачко белого пара. -- Все равно, поживу здесь еще немного. Мне надо время, чтобы подумать. О том, что хочу, куда хочу поехать. Надо не спеша все обдумать.
Я кивнул:
-- Может, так и надо.
-- А ты, Заводная Птица, думал в мои годы о таких вещах?
-- Да как сказать? Если по правде, так серьезно -- вряд ли. Разве только самую малость. А чтобы глубоко копаться... Нет, не помню. Кажется, я просто считал, что если жить обыкновенно, то все будет нормально само собой. Но, похоже, из этого ничего не вышло. К сожалению.
Мэй спокойно посмотрела мне в глаза и положила руки в перчатках на колено.
-- Выходит, под залог Кумико-сан не выпустили?
-- Она отказалась выходить под залог, -- объяснил я. -- Боится, что на нее сразу все навалятся, суета начнется, поэтому предпочитает оставаться в тюрьме, в тишине и покое. И со мной не хочет встречаться. Вообще никого видеть не желает, пока все не уляжется.
-- А когда суд?
-- Где-то весной. Кумико вину признает и готова принять любое решение. Суд, очевидно, надолго не затянется. Есть неплохой шанс, что приговор будет условным, а если ее и осудят, то срок дадут небольшой.
Мэй подняла валявшийся под ногами камень и метнула его в пруд, целя в середину. Он со стуком запрыгал по льду к противоположному берегу.
-- Будешь сидеть дома и ждать, когда вернется Кумико-сан?
Я утвердительно мотнул головой.
-- Это хорошо... Да?
От моего рта тоже поднялось большое белое облако:
-- Не знаю. Просто в конечном счете так получилось.
«А ведь могло быть куда хуже», -- подумал я.
Вдалеке, в лесу, обступившем со всех сторон пруд, закричала птица. Я поднял голову, глянул по сторонам, но крик больше не повторился. Никого вокруг. Только где-то сухо долбил дерево дятел.
-- Если у нас с Кумико будет ребенок, я назову его Корсика, -- проговорил я.
-- Классное имя! -- сказала Мэй Касахара.
Мы шли по лесу рука об руку. Мэй сняла правую перчатку и засунула руку в карман моего пальто. Она напомнила мне Кумико -- та тоже часто так делала, когда зимой мы ходили с ней гулять. В холодный день делили на двоих один карман. Я пожал в кармане руку Мэй, маленькую и теплую, как одинокая замкнутая душа.
-- Заводная Птица! Все небось думают, что мы любовники.
-- Может быть, -- ответил я.
-- А ты все мои письма читал?
-- Твои письма? -- не понял я. -- Извини, но я ни одного письма от тебя не получал. О тебе ничего не было слышно, вот я позвонил твоей матери, и она дала этот адрес и телефон. Ради этого пришлось всякую чушь нести, врать что-то.
-- Ну и дела! Куда же они все делись? Я же, наверное, штук пятьсот писем тебе написала, -- закатив глаза, заявила Мэй.
Вечером она поехала провожать меня на станцию. На автобусе мы добрались до городка, съели пиццу в ресторанчике рядом со станцией и стали ждать, когда появится дизель-электровоз с прицепленными к нему тремя вагонами. В зале ожидания стояла большая, раскаленная докрасна печь, вокруг которой толкались два-три человека. Но мы туда не пошли и стояли вдвоем на стылой платформе. В небе висел обледеневший зимний месяц, его острый, резко очерченный контур напомнил мне китайский меч. Стоя под луной, Мэй поднялась на цыпочки и едва ощутимо поцеловала меня в правую щеку. Я почувствовал ее холодные тонкие губы на том самом месте, где прежде было родимое пятно.
-- До свидания, Заводная Птица! -- прошептала она. -- Спасибо, что специально приехал сюда ко мне.
Не вынимая рук из карманов, я стоял и смотрел на нее. Надо было что-то сказать, но подходящих слов не находилось.
Когда подошел поезд, Мэй стянула с головы шапочку, отступила на шаг и сказала:
-- Если с тобой что-нибудь случится, Заводная Птица, просто громко позови меня. Хорошо? Меня и утиный народец.
-- До свидания, Мэй Касахара.
Поезд тронулся, а молодой месяц все висел над головой, то исчезая, то появляясь вновь каждый раз, когда состав поворачивал. Как только она скрывалась из глаз, я переводил взгляд на мелькавшие за окном вагона огоньки остававшихся позади городков и поселков. Мне представилась Мэй в своей голубой шерстяной шапочке: сидит одна в автобусе, а тот везет ее в горы, обратно на фабрику. Потом -- утки, дремлют где-то в тени, что падает на землю от пучков травы. Я стал думать о том мире, в который возвращался.
-- До свидания, Мэй Касахара, -- повторил я. До свидания, Мэй, и пусть тебя всегда кто-нибудь надежно защищает.
Я закрыл глаза и попробовал вздремнуть. Но заснуть по-настоящему мне удалось гораздо позже. Где-то далеко от всего и всех я неслышно погрузился в мимолетный сон.